Не возвращайтесь к былым возлюбленным,
былых возлюбленных на свете нет.
Есть дубликаты —
как домик убранный,
где они жили немного лет.

Вас лаем встретит собачка белая,
и расположенные на холме
две рощи — правая, а позже левая —
повторят лай про себя, во мгле.

Два эха в рощах живут раздельные,
как будто в стереоколонках двух,
все, что ты сделала и что я сделаю,
они разносят по свету вслух.

А в доме эхо уронит чашку,
ложное эхо предложит чай,
ложное эхо оставит на ночь,
когда ей надо бы закричать:

«Не возвращайся ко мне, возлюбленный,
былых возлюбленных на свете нет,
две изумительные изюминки,
хоть и расправятся тебе в ответ...»

А завтра вечером, на поезд следуя,
вы в речку выбросите ключи,
и роща правая, и роща левая
вам вашим голосом прокричит:

«Не покидайте своих возлюбленных.
Былых возлюбленных на свете нет...»

Но вы не выслушаете совет.

Я не люблю, когда люди бросаются словами. С другой стороны, они всегда это делали и будут делать. И то, что было сказано вчера, потеряет сегодня свою суть. Поэтому я просто им верю только в тот момент, в который эти слова произносятся. Удобная жизненная позиция. И она позволяет мне не расстраиваться по пустякам.
Раньше я никак не могла понять, как можно так делать, как поступали со мной. Неужели даже те слова, что написаны рукой на бумаге, не имеют значения и не останутся неприкосновенными в вечности навсегда? Ух, как это страшно было. Ух, как больно. Даже не выразить никак это удивление, это непонимание, всю эту боль.
А сейчас я смотрю на себя тогдашнюю, и удивляюсь тому, как можно было вообще придавать значение словам, да ещё и пытаться нести ответственность за свои собственные? Если завтра может случиться всё, что угодно. Если мир перевернётся с ног на голову (а мой может перевернуться за пять минут в любой момент), разве будут эти самые слова актуальны? И, в то же время, разве можно их считать неправдой и обвинять кого-то во лжи? А вот и нет. Они - всегда правда. Но только в тот момент, когда они слетают с губ, или перетекают на бумагу\в сеть. Всё. Правда - только та, что сейчас. Все человеческие слова и поступки являются пылью и не имеют никакого значения для времени в целом.
Поэтому для меня существует только то, что есть сейчас. Всё остальное - неважно.

Едет до Кропоткинской Кропоткин,
В Пушкинский музей должно быть едет.
Борода роскошная у князя
Зацепает тех, кто едет рядом.
Бабушки Кропоткину горланят:
Хулиганить прекратите, дядя,
Либо спрячьте бороду за ворот,
Либо отведём тебя в участок.
А Кропоткин опускает очи,
Говорит, что, в общем, не приемлет...
Но всем пофиг, ЧТО он не приемлет,
И народ выходит на Лубянке.
А Кропоткин едет, значить, дальше,
На него глядит студентка в белом,
И в косичках и веснушках разных,
Думает, что он ведущий шоу
На каком-то MTV козырном,
И по ходу мысли начинает
Возбуждаться, только князь смутился,
Покраснел и сделал вид, что умер.
Панки восхищённые подходят,
Дарят майку с Джеллою Биафрой,
Он им дарит книжечку Прудона,
А они смеются: накурился!
Петр Александрович выходит,
Бородою чешет турникеты,
Исчезает, словно идеалы,
Я не успеваю взять автограф.
Я поехал дальше, до конечной,
И вот тут привиделось, клянусь вам,
Будто век давно уж двадцать первый,
А Кропоткин и взаправду умер.

Скоро кончится век, как короток век;
Ты, наверное, ждешь - или нет?
Но сегодня был снег, и к тебе не пройдешь,
Не оставив следа; а зачем этот след?

Там сегодня прием, там сегодня приют,
Но едва ли нас ждут в тех гостях;
Вот кто-то прошел, и кто-то при нем,
Но они есть они, ты есть ты, я есть я.
Но в этом мире случайностей нет,
И не мне сожалеть о судьбе.
Он играет им всем, ты играешь ему,
Ну а кто здесь сыграет тебе?

И я прошу об одном: если в доме твоем
Будет шелк и парча, и слоновая кость,
Чтоб тогда ты забыл дом, в котором я жил;
Ну какой из меня, к черту, гость?

Ведь я напьюсь как свинья, я усну под столом;
В этом обществе я нелюдим.
Я никогда не умел быть первым из всех,
Но я не терплю быть вторым.
Но в этом мире случайностей нет,
И не мне сожалеть о судьбе.
Он играет им всем, ты играешь ему,
Так позволь, я сыграю тебе.

Рассказ был какой-то невнятный, безыдейный, скучный и предсказуемый до момента забора, к которому меня прижали. Отступать было некуда и, похоже…похоже мне уже и не хотелось сопротивляться, когда он положил свою ладонь на мой затылок и шею. Цокнувшись зубами, я почувствовала, что такое вакуум со вкусом наполеона, цедры и тёплой вкусной крови из треснувшей губы. Второй нотой этих духов была шоколадка и прохладная хвоя, смешанная с запахом прогретой цветущей травы, в которую мы упали, словно переполнившаяся капля сока из надкушенного яблока для Белоснежки.

Мы могли долго не дышать, представляя себя аквалангистами, но кислород не нагнетался и мозг отключался в эйфории. Потом он стал мягкими губами трогать моё лицо, глаза, ресницы, уши, плечи шею, золотой кораблик кулона; горячо дышать мне в ухо не различаемые на слух слова… прямая вербальность в мозг; расстегивать одновременно мою рубашку и джинсы…

Offrez moi une suite au Ritz, je n'en veux pas !
Des bijoux de chez CHANEL, je n'en veux pas !
Offrez moi une limousine, j'en ferais quoi ?
Offrez moi du personnel, j'en ferais quoi ?
Un manoir a Neufchatel, ce n'est pas pour moi.
Offrez moi la Tour Eiffel, j'en ferais quoi ?


Je Veux d'l'amour, d'la joie, de la bonne humeur,
ce n'est pas votre argent qui f'ra mon bonheur,
moi j'veux crever la main sur le coeur
allons ensemble, decouvrir ma liberte, oubliez donc tous vos cliches,
bienvenue dans ma realite.

J'en ai marre de vos bonnes manires, c'est trop pour moi !
Moi je mange avec les mains et j'suis comme sa !
J'parle fort et je suis franche, excusez moi !
Finie l'hypocrisie moi j'me casse de l !
J'en ai marre des langues de bois !
Regardez moi, toute manire j'vous en veux pas et j'suis comme sa (j'suis comme sa)


Je Veux d'l'amour, d'la joie, de la bonne humeur,
ce n'est pas votre argent qui f'ra mon bonheur,
moi j'veux crever la main sur le coeur
Allons ensemble decouvrir ma liberte,
oubliez donc tous vos cliches
bienvenue dans ma realite

Уже прошло седьмое ноября,
Утихли звуки общего веселья.
Но кто-то движется кругами, все вокруг там, где стою я;
Должно быть, ангел всенародного похмелья.

Крыла висят, как мокрые усы,
И веет чем-то кисло и тоскливо.
Но громко бьют на главной башне позолоченные часы,
И граждане страны желают пива.

Бывает так, что нечего сказать,
Действительность бескрыла и помята.
И невозможно сделать шаг или хотя бы просто встать,
И все мы беззащитны, как котята;

И рвется враг подсыпать в водку яд,
Разрушить нам застолье и постелье.
Но кто-то реет над страной, благословляя всех подряд -
Хранит нас ангел всенародного похмелья.

Е.К.

Я выпил газированной воды
под башней Белорусского вокзала
и оглянулся, думая, куды
отсюда бросить кости.
Вылезала
из-за домов набрякшая листва.
Из метрополитеновского горла
сквозь турникеты масса естества,
как черный фарш из мясорубки, перла.
Чугунного Максимыча спина
маячила, жужжало мото-вело,
неслись такси, грузинская шпана,
вцепившись в розы, бешено ревела.
Из-за угла несло нашатырем,
Лаврентием и средствами от зуда.
И я был чужд себе и четырем
возможным направлениям отсюда.
Красавица уехала.
Ни слез,
ни мыслей, настигающих подругу.
Огни, столпотворение колес,
пригодных лишь к движению по кругу.

18 июля 1968, Москва

- Они способны действовать в нестабильной ситуации.
- Они склонны к появлению спонтанных идей и инициатив.
- Они больше концентрируются на проблеме, чем на личных интересах.
- У них хорошее чувство юмора.
- Они не подвержены доктринерству, но и не «противники условностей просто из принципа».
- Они заботятся о благе человечества.
- Они способны понять глубину многообразного жизненного опыта.
- Они устанавливают тесную связь с ограниченным количеством друзей, а не поверхностные отношения с большим числом знакомых.
- Они сохраняют объективность.

Крест на лавке табачной – знакома примета!
Значит, умер сам Алвес, которого я
мельком видел не раз и зимою и летом,
и мой город не тот уже с этого дня.

Жил себе человек, а теперь его нету,
распростился с добром, никого не виня,
очень грустно мне стало, что песенка спета...
И мой город не тот уже с этого дня.

И хотя в его лавке я не брал сигареты,
в жизни точкой отсчета он был для меня,
а сегодня вдруг вижу, что песенка спета...
И мой город не тот уже с этого дня.

Смерть за дверью считает венки и букеты,
но совсем не она так печалит меня,
очень страшно, что заперта лавка вот эта
и мой город не тот уже с этого дня.

Да, он был на виду в переулочке этом,
я ж безвестно живу здесь, судьбу не кляня,
а умру, то навряд ли подумают где-то,
что мой город не тот уже с этого дня.

Все любовные письма
Смешны.
Не были бы любовными, если бы не были
Смешны.
Я тоже писал в свое время любовные письма,
И они были, как и все другие,
Смешны.
Любовные письма, если любишь,
Должны быть
Смешны.
Однако, в сущности,
Только люди,
Никогда не писавшие любовных писем,
В самом деле
Смешны.
Разве они бы ответили на мои письма
В те времена, когда я их еще писал,
Письмами, которые были бы тоже
Смешны?
Говоря по правде, сегодня
Как вспомню,
Мои любовные письма
Были смешны.
(Все чрезвычайные слова,
Как и все чрезвычайные чувства,
Само собой разумеется,
Смешны.)

Послание моё... Я знаю, что едва

Оно когда-нибудь дойдёт по назначенью.

Мой друг, обращены к тебе мои слова.

Тебе, мой друг, тебе - моё благословенье.


А в Петербурге дождь. Осенняя листва

Мне устилает путь, и плечи, и колени.

И, как бывало, я сегодня без зонта,

Но больше нет ни в чём с минувшим совпаденья.


Для моего письма не надобно чернил,

Для моего письма не надобно бумаги.

Ведь написать его мне недостанет сил,

Ведь отослать его не хватит мне отваги.


На том конце земли, где ты теперь живёшь,

Послание моё не вызовет волненья.

Остались мне одной и петербургский дождь,

И нежность прежних встреч, и поздние сомненья...

1. Но подавляющее большинство из нас живет отнюдь не по какой-либо догматической филосо­фии – даже если мы утверждаем обратное. Макси­мум, что мы можем предъявить, – это отдельные случаи, когда мы поступаем более или менее в соот­ветствии с некой одобряемой нами философией. Но вовсе не философскими учениями руководствуемся мы в жизни. Одержимость – вот что по-настояще­му движет нами, и если брать последние сто пятьде­сят лет, то нет ни малейших сомнений, какая имен­но одержимость стала главной движущей силой. Деньги...
65. В обществах, одержимых деньгами, и муж­чины и женщины обречены испытывать неудовле­творенность, потому что привычка покупать так же труднопреодолима и в конечном счете так же пагуб­на, как привычка употреблять героин. Хочется все больше и больше, и так пока не умрешь. В таких обществах люди обречены быть виновными, потому что слишком немногие имеют слишком много и слишком многие сурово наказаны за нищету и не­вежество, в которых они не виновны. За каждым шиллингом, франком, рублем, долларом стоит дистрофичный ребенок, – грядущее: исходящий зави­стью и изголодавшийся мир будущего.

66. В научном смысле мы больше знаем теперь друг о друге, и в то же время, словно удаляющиеся галактики, мы, каждый из нас, становимся все бо­лее одинокими, далекими друг другу. И потому многие из нас сосредоточивают все усилия – в очевид­но бессмысленной и явно (даже чересчур явно) не­надежной вселенной – на том, чтобы извлечь для себя как можно больше удовольствия. Мы поступа­ем так, будто родились в камере смертников; будто нас приговорили к эпохе опасности, к неотвратимой всеобщей гибели; к существованию, в котором только и есть примечательного, что его смехотворная ско­ротечность и на финише – полная утрата всякой способности получать радость. То, что нас выхола­щивает, действует как шило – в двух направлениях одновременно. Мало того, что нас изводит неспо­собность получить все, чего нам хочется, так, с дру­гой стороны, нас еще подтачивает мучительная до­гадка о том, что с позиций смутно различимой, но стократ более содержательной человеческой реаль­ности то, чего нам хочется, вообще ничего не сто­ит. Никогда еще в мире не было такого количества опустошенных людей – куда ни глянь, груды пус­тых раковин, вдоль всей бескрайней полосы при­боя, а каждая волна добавляет к ним все новые и новые, и так без конца.

В доме, по улице с мирным названием,
Жили в соседях, встречались порой,
Женщина, с мужем ничтожным созданием,
Взрослый мужчина, с детьми и женой.
Утром здоровались, лифт ожидая.
Знали, что их разделяет стена.
Женщина, стройная и молодая.
Взрослый мужчина, (два сына, жена).
Вечером также, обычные фразы...
Радость, что можно скорее домой.
Он- не взглянув на соседку ни разу.
Женщина- втайне любуясь собой...
Сделав по дому дела, как обычно,
Рада, что мужа с работы всё нет,
Быстрым движением пальцев привычных,
Женщина с радостью "шла" в интернет.
А за стеною, мужчина степенный
Быстро поел (под предлогом- дела).
Шёл за компьютер, в котором мгновенно
После щелчка, появлялась ОНА...
Здравствуй, любимая! Как я соскучился!
Как не хватает мне писем твоих.....
День на работе, как в клетке, промучился.
Видеть не хочется женщин других....
Здравствуй, мой рыцарь! Ну вот, мы и встретились!
Сердце забилось и руки дрожат...
Даже ладони, вдруг, влажными сделались.
Пальцы на клавиши жмут невпопад
Так исчезала стена между ними,
Можно полночи друг-другу писать....
В лифте стоять совершенно чужими,
А в интернете- любить и страдать

Вы, чьи широкие шинели
Напоминали паруса,
Чьи шпоры весело звенели
И голоса.

И чьи глаза, как бриллианты,
На сердце вырезали след —
Очаровательные франты
Минувших лет.

Одним ожесточеньем воли
Вы брали сердце и скалу, —
Цари на каждом бранном поле
И на балу.

[Вас охраняла длань Господня
И сердце матери. Вчера —
Малютки-мальчики, сегодня —
Офицера.]

Вам все вершины были малы
И мягок — самый чёрствый хлеб,
О молодые генералы
Своих судеб!

[Ах, на гравюре полустёртой,
В один великолепный миг,
Я встретила, Тучков-четвёртый,
Ваш нежный лик,

И вашу хрупкую фигуру,
И золотые ордена...
И я, поцеловав гравюру,
Не знала сна.]

О, как — мне кажется — могли вы
Рукою, полною перстней,
И кудри дев ласкать — и гривы
Своих коней.

В одной невероятной скачке
Вы прожили свой краткий век...
И ваши кудри, ваши бачки
Засыпал снег.

[Три сотни побеждало — трое!
Лишь мёртвый не вставал с земли.
Вы были дети и герои,
Вы всё могли.

Что так же трогательно-юно,
Как ваша бешеная рать?..
Вас златокудрая Фортуна
Вела, как мать.

Вы побеждали и любили
Любовь и сабли острие —
И весело переходили
В небытие.]

- самому себе

Антон Палыч Чехов однажды заметил,
Что умный любит учиться, а дурак - учить.
Скольких дураков в своей жизни я встретил -
Мне давно пора уже орден получить.

Дураки обожают собираться в стаю.
Впереди их главный во всей красе.
В детстве я верил, что однажды встану,
А дураков нету - улетели все.

Ах, детские сны мои - какая ошибка,
В каких облаках я по глупости витал.
У природы на устах коварная улыбка...
Видимо, чего-то я не рассчитал.

А умный в одиночестве гуляет кругами,
Он ценит одиночество превыше всего.
И его так просто взять голыми руками,
Скоро их повыловят всех до одного.

Когда ж их всех повыловят - наступит эпоха,
Которую не выдумать и не описать...
С умным - хлопотно, с дураком - плохо.
Нужно что-то среднее. Да где ж его взять?

Дураком быть выгодно, да очень не хочется,
Умным - очень хочется, да кончится битьем...
У природы на устах коварные пророчества.
Но, может быть, когда-нибудь к среднему придем.

Я не знал что все так просто
Я даже стал теперь другого роста
Но в этих реках такая вода
что я пью не дождавшись тоста

Наши секреты стали шрифтом по стенам
наши подарки подвержены ценам
И я кричу тебе через барьер
Пока актеры не сошли со сцены

Мы никогда не станем старше
Мы никогда не станем старше
Мы пили воду, мы пили эту чистую воду
И мы никогда не станем старше

У нас был сад но мы не знали входа
У нас был путь но мы боялись лезть в воду
Теперь я вижу чистое небо
и мне не нужен прогноз погоды

И мы никогда не станем старше
Мы никогда не станем старше
Мы пили воду, мы пили эту чистую воду
И мы никогда не станем старше

Но что они сделали с землей
Что они сделали с нашей прекрасной сестрой
Там где была вода - пыль
Там где была земля - пыль

Странные звери приходят ко мне по утрам
Все по местам!
Мы будем строить новый храм
Я буду верить вашим рукам
Я буду верить вашим рукам
Кто там? Я спрашиваю - кто там?
Любовь или смерть -
ваши лица плывут как в тумане
Когда мы шли по этим холмам
Мы шли по зеленым холмам

И мы пили эту чистую воду
мы пили эту чистую воду
и мы никогда не станем старше

Когда ты просыпаешься утром
Нет, ты еще не проснулась
Ты спишь
как ребенок
Ты считаешь что новый день будет ясным
Новый фильм
Мы пили

Мы пили эту чистую воду
Мы пили эту чистую воду
чистую, чистую, чистую, чистую воду
Мы пили эту чистую воду
и мы не станем старше

40. Досуг вроде бы не предполагает никаких обя­зательств – именно поэтому пуритане всегда вы­ступают его противниками; пуритане исходят из ложного аргумента, будто труд благороден по самой своей сути. Эта, исторически легко объяснимая, не­обходимость всячески превозносить ценность тру­да, на который в действительности людей толкает единственно потребность в регулярном заработке, создала специфическую атмосферу, где избыток внешнего удовольствия и наслаждения очень быст­ро приводит к пресыщенности. Ошибочно полагать, что человек, длительное время вынужденный доволь­ствоваться тремя неделями отпуска в году, станет не­пременно счастливее, если ему вдруг дадут отдыхать шесть недель. В какой бы ситуации мы ни оказы­вались, мы пытаемся извлечь из нее некую отно­сительную компенсацию; и потому в условиях, ис­ключающих, по мнению стороннего наблюдателя, саму возможность счастья, тот, для кого эта среда обитания привычна, всегда находит там для себя больше или меньше счастья. И находит – почти с уверенностью можно утверждать – именно тот, для кого эта среда привычна, тот, кто уже умеет на­ходить для себя вознаграждение в данных условиях. Наша способность наслаждаться обусловлена той си­туацией, в которой мы вынуждены были учиться на­слаждаться.

41. Первая обязанность для имеющего досуг, та­ким образом, – научиться им наслаждаться; и мне это, вопреки бодрым заверениям оптимистов, пред­ставляется неимоверно трудным. Пока еще не было случая, чтобы профсоюз призвал своих членов объ­явить забастовку с требованием уменьшить зарпла­ту и увеличить продолжительность рабочего дня; но в будущем такое вполне может случиться.

42. Вторая обязанность для имеющего досуг боль­ше сродни одной из старых привычных обязанно­стей. Она состоит в том, что досугом надо делиться с другими, то есть часть его отдавать тем, у кого до­суга пока недостаточно.

43. Бедность – вот противополюс, который в на­стоящее время служит нам движущей силой; скоро ее место займет невежество. Пустой мозг, а не пус­той желудок; недостаток знания, а не недостаток про­питания. Общество досуга должно быть поначалу об­ществом меньшинства. Противополюс невежества без труда отыщется за его пределами. Главной функци­ей первых обществ досуга станет просвещение, все­стороннее развитие и «одосуживание» отсталых обществ во всем мире. Не может быть истинного досуга, пока весь мир не будет обладать им на равных.

44. Это та великая перемена, которая должна произойти в истории человечества. Богатые обще-
ства должны отдать не только имеющиеся у них из­лишки денег, но и излишки досуга и излишки сво­их образовательных ресурсов.

Наука и искусство - это как бы два глаза человеческой культуры. Именно их различие (и равноправие) создают объёмность нашего знания. Искусство нельзя отнести к области забав или же наглядных иллюстраций к высоким моральным идеям. Искусство - форма мышления, без которого человеческого сознания не существует, как не существует сознания с одним полушарием.

Казалось, что наука занимается тем, что повторяемо и закономерно. Это был один из основных принципов науки. Наука не изучает случайного. А всё закономерное - это то, что правильно и можно предсказать. Случайное же не повторяется, и предсказать его нельзя. А как же мы тогда смотрели на историю? Мы видели в ней совершенно железные повторяемости и говорили: что такое свобода? - это осознанная необходимость. Мы можем в таком случае понять то, что объективно должно произойти, - вот и вся наша свобода. И тогда мы действительно получали фатальную линию движения человечества. Имея точку отсчета и закон движения, мы можем высчитать всё до конца. А если не высчитываем, значит, у нас недостаточно информации.

Но Пригожин показал, что это не так. Предсказуемые процессы идут по заранее вычисляемым закономерностям. А потом наступает какая-то точка, когда движение вступает в непредсказуемый момент и оказывается на распутьи как минимум двух, а практически - огромного числа дорог. Раньше бы мы сказали, что можем высчитать вероятность, с которой мы пойдем в ту или иную сторону. Но в том-то и дело, что, по глубокой мысли Пригожина, в этот момент вероятность не срабатывает, срабатывает случайность.

Когда мы смотрим вперёд, мы видим случайности. Посмотрим назад - эти случайности становятся для нас закономерностями! И поэтому историк как бы всё время видит закономерности, потому что он не может написать ту историю, которая не произошла. А на самом деле, с этой точки зрения, история есть один из возможных путей. Реализованный путь есть потеря в то же время других путей. Мы всё время обретаем - и всё время что-то теряем. Каждый шаг вперёд есть потеря... И вот здесь мы сталкиваемся с необходимостью искусства.

Оно даёт прохождение непройденных дорог, т.е. того, что не случилось.... А история неслучившегося - это великая и очень важная история. И искусство - всегда возможность пережить непережитое, вернуться назад, переиграть и переделать заново. Оно есть опыт того, что не случилось. Или того, что может случиться. Ещё Аристотель понимал глубочайшую связь искусства с областью возможного. Писатель, например, никогда не даёт описания своего героя полностью. Он, как правило, выбирает одну или несколько деталей. Все помнят в пушкинском "Онегине" "острижен по последней моде...", но что за прическа, какого цвета волосы, мы не знаем, а Пушкин не испытывает в этом никакой нужды. Но если мы будем экранизировать "Онегина", то невольно придется дать ему все эти и многие другие признаки. То есть дать то, чего у Пушкина в романе нет, перевести письменный текст в зрительное изображение. В экранизации герой предстаёт как законченный, опредмеченный. Он полностью воплощён. И дело не в том, что у каждого читателя своё представление о герое романа, не совпадающее с персонажем экранизации. Словесный образ виртуален. Он и в читательском сознании живёт как открытый, незаконченный, невоплощенныи. Он пульсирует, противясь конечному опредмечиванию. Он сам существует как возможный, вернее как пучок возможностей...

Искусство - это самая сложная машина, которую когда-нибудь создавал человек. Хотите - называйте его машиной, хотите - организмом, жизнью, но всё равно это нечто саморазвивающееся. И мы находимся внутри этого развивающегося. Как и в языке. Человек погружен в язык, и язык реализуется через человека. Человек создаёт язык, и язык как коллективная система постоянно взаимодействует с индивидуальным говорящим. Минимальной единицей для появления новых смыслов являются три проявления: Я, другой человек и семиотическая среда вокруг нас (нечто вроде Троицы!). Изучение этих проявлений имеет для меня сейчас наибольший интерес.

Тарту, 1990