Цитата сообщения Долли_Дурманова
Перечитывая как-то Моэма («Малый уголок»), обратила внимание на забавный эпизод об одном переводчике Лузиад. Ну, об этом персонаже Моэм рассказал превосходно.
А кто такой этот Камоэнс, собственно? Португальский одноглазый поэт.
Человек-легенда, жизнь – приключение, персона Эпохи великих открытий.

Поскольку существуют различные варианты транслитерации португальских имён, в различных источниках можно встретить традиционный вариант написания Луис Камоэнс и более близкий к португальскому звучанию Луиш Камойнш.
Итак…

Сведения о жизни Камоэнса чрезвычайно скудны и иногда противоречивы. Считается, что Камоэнс родился в 1524, предположительно в Лиссабоне. Он происходил из старинного и богатого галисийского рода, один из членов которого, Васко Пирес де Камоэнс (Vasco Pires de Camões), в 1370 г. бежал по политическим причинам в Португалию. Он выдавался не только как храбрый воин, но и как блестящий поэт-трубадур. Дед поэта по материнской линии, Антао, был женат на родственнице Васко да Гама. По некоторым сведениям, мать Камоэнса, дона Ана (Ana de Sá e Macedo), умерла очень рано; отец его, Симао (Simão Vaz de Camões), женился вторично и уехал в Индию капитаном корабля. Близ Гоа он потерпел кораблекрушение и вскоре умер, весть о чём дошла в Лиссабон только в 1553 г.

Детство своё Камоэнс провёл в обществе заботливой и любящей мачехи, под опекой дяди, дон-Бенто, учёного монаха-аскета. Камоэнс учился в Коимбре, сначала в монастырской школе, потом в университете, где приобрёл знание языков и большую начитанность в древне— и новолатинской, греческой, испанской, итальянской и португальской поэзии и в истории общей и отечественной. В 1537-1542 обучался в Коимбрском университете, где Камоэнс начинает писать, примыкая в своих первых опытах к школе Са де Миранда; но уже тогда в нём заметна любовь ко всему народному — к легендам, сказкам, пословицам, песням и романсам. Предположительно к университетскому периоду относится комедия «Амфитрион» ("Anfitrioes").

Любовный эпизод в его жизни влечёт за собой ссору с дядей, вследствие чего Камоэнс оставляет университет, не получив учёной степени. Около 1542, примирившись с дядей, Камоэнс отправляется искать счастья в Лиссабон. Здесь он получает место домашнего учителя в доме графа Норонья. Впервые увидев в церкви в 1544 г. фрейлину королевы Катерину де Атаиде (Caterina de Ataíde), дочь высокопоставленного придворного лица, Камоэнс тотчас же страстно влюбился в неё. Желание чаще видеться с ней побудило Камоэнса хлопотать о доступе ко двору, что и удалось ему благодаря содействию графа Норонья. Как поэт-импровизатор, драматург, режиссёр и актёр в устраиваемых им спектаклях во время придворных празднеств, Камоэнс имел случай отличаться в присутствии возлюбленной, чаще видеться с ней и искать взаимности. Попытка войти в придворное общество Лиссабона молодому поэту из обедневших дворян не удалась; в результате одной придворной интриги последовала его ссылка в провинцию Сантарем, замененная затем отправлением в Марокко [1549].

Беспомощное положение заставило его поступить на военную службу. В стычке с маврами потерял глаз. После двух лет военной жизни Камоэнс вернулся в 1551 г. в Лиссабон. Во время церковной процессии он тяжело ранил высокопоставленное придворное лицо и был посажен в тюрьму. Следствие длилось 9 месяцев, и хотя поэт был помилован королём Жоаном III, под условием отъезда на службу в Индию. В марте 1553 отплывает рядовым матросом в Гоа. Во время шестимесячного плавания, как и во время заключения в тюрьме, Камоэнс писал первые песни прославившего его эпоса. В Индии он участвовал в нескольких сражениях (в Малабаре), затем провёл более года в Гоа, писал стихи, участвовал в путешествии в Мекку. Во время деятельной и полной приключениями жизни своей в Африке и Индии сам поэт, как он говорит в «Лузиадах» про Цезаря, «берётся то за меч, то за перо». Назначенный в 1556 в Макао на довольно видную административную должность - смотрителем имущества отсутствующих и пропавших без вести лиц в Макао. Камоэнс заканчивает на Гоа «Лузиады», но затем один из временных комендантов Макао обвиняет его в проступках по службе и увозит с собой пленным на корабле. Буря разбила этот корабль, который пошёл ко дну у берегов Камбоджи; поэт спасся и спас рукопись «Лузиад». Добравшись до Гоа, он потребовал суда и был оправдан. После различных других злоключений Камоэнсу удалось наконец «с больным сердцем и пустым кошельком» вернуться на родину (1570).

Ещё в Гоа, в 1561 г., Камоэнс получил известие о смерти своей возлюбленной; сила и продолжительность его горя доказывается многочисленными стихотворениями.

В 1570 г. Камоэнс добирается до Лиссабона, где начинает хлопотать о публикации «Лузиад». Юный король Себастиан, прочитав поэму, назначил поэту пожизненную пенсию. В 1572 г. появилась в печати поэма «Os Lusíadas», воспевающая открытие Индии Васко де Гамо. Камоэнс посвятил её королю Себастиану, который назначил ему небольшую, но всё же кое-как спасавшую его от нужды пенсию. Размер пенсии был в 4 раза ниже, чем средний доход плотника. Дополнительные деньги Камоэнсу приносил мальчик-слуга, привезённый из Мозамбика, который собирал мылостыню на улицах Лиссабона. Несмотря на то, что поэма вызвала общее восхищение, творцу «Лузиад» пришлось доживать дни свои в бедности; к ней присоединилось горе о потере независимости Португалии. «Я умираю не только в отечестве, но и с ним вместе», — восклицает поэт в письме к своему другу.


Заболев чумой, он умер 10 июня 1580 г. и похоронен в церкви св. Анны. 16 лет спустя дон Гонсало Кутинью поставил на том месте, где предполагалась могила Камоэнса, надгробный камень с надписью. Землетрясение Лиссабона в 1755 г. разрушило до основания церковь св. Анны. В 1855 г. собрали предполагаемые останки Камоэнса и похоронили их, а в 1880 г., перед торжественным празднеством трёхсотлетия смерти Камоэнса, эти предполагаемые останки его, так же как и останки Васко да Гамы, были перенесены с королевскими почестями и похоронены в монастыре Жеронимуш, в Белеме - одним из районов Лиссабона: гроб с прахом Васко да Гамы — по левую руку, а с прахом Камоэнса — по правую руку гробницы короля Себастиана.








Стихи, начертанные на чаше из черепа

Кто знает, где мой дух таится?
Я - череп. Это не беда.
Теперь вино во мне искрится,
А ум искрился не всегда.

Я жил, я пил когда-то, где-то,
Любовь минутную ловя.
Прошу, пригубь меня. Мне это
Милей, чем поцелуй червя.

В могиле затхлой и глубокой
Изглодан был бы я давно
Но для божественного сока
Мне быть сосудом суждено.

Там, где недолго мысль мерцала,
Пускай иной огонь найдут.
Когда в коробке пусто стало,
Вино - отличный субститут.

Пей, друг мой, пей! Настанет время,
Смерть и тебе предьявит счет,
Но из земли другое племя
Тебя для пиршеств извлечет.

Так что ж! Ведь если в жизни бренной
Мы редко ждем от мозга благ,
То череп, полный влаги пенной,
Приносит пользу как-никак.


***

Наполняйте стаканы!
Наполняйте стаканы! Не правда ль, друзья,
Веселей никогда не кипела струя!
Пьем до дна! Кто не пьет? Если сердце полно,
Без отравы веселье дарит лишь вино.

Все я в мире изведал, что радует нас,
Я купался в лучах темнопламенных глаз,
Я любил - кто не любит? - но даже любя,
Не назвал я ни разу счастливым себя.

В годы юности, в бурном цветенье весны,
Верил я, что сердца неизменно верны,
Верил дружбе - кого ж не пленяла она? -
Но бывает ли дружба вернее вина!

За любовью приходит разлуке черед,
Солнце дружбы зашло, но твое не зайдет,
Ты старешь - не всем ли стареть суждено? -
Но лишь ты чем старее, тем лучше, вино.

Если счастье любовь уготовила нам,
Мы другому жрецу не откроем свой храм,
Мы ревнуем - не так ли? - и друг нам не друг,
Лишь застольный чем ближе, тем радостней круг.

Ибо юность уходит, подобно весне,
И прибежище только в пурпурном вине,
Только в нем - ведь недаром! - признал и мудрец
Вечной истины кладезь для смертных сердец.

Упущеньем Пандоры на тысячи лет
Стал наш мир достояньем печалей и бед.
Нет надежды - но что в ней? - целуйте стакан,
И нужна ли надежда? Тот счастлив, кто пьян!

Пьем за пламенный сок! Если лето прошло,
Нашу кровь молодит винограда тепло.
Мы умрем - кто бессмертен? - но в мире ином
Да согреет нас Геба кипящим вином!





* * *


Воспоминанья горькие, вы снова
Врываетесь в мой опустелый дом.
Я так придавлен, так опутан злом,
Что не надеюсь и не жду иного.


Мне видеть гибель всех надежд не ново,
И, сотни раз обманутый во всем,
Я с примиренным сердцем и умом
Терплю вторженье образов былого.


Терплю и цепи горестной судьбы,
Но пусть в несчастьях век мой горький прожит,
Я милосердья от нее не жду.


Нет больше сил для жизни и борьбы,
Так пусть паду - падением, быть может,
Я от себя страданье отведу.