Когда-то давно его звали Гансом Эрлихом. Позже у него не было имени. Только номер на руке, и полное одиночество...

(Нуллонэ Этери) 

Пенсия...

Опрятного вида старик скорбно рассматривал выкатившиеся на ладонь монеты. 'Опять не хватит на лекарства!' - вздохнул он, и решил не идти в аптеку. Шаркающей походкой дошел до ближайшего магазинчика, где шустрая Хани, внучка хозяина, улыбнулась ему.
- Вам хлеба? Смотрите, привезли свежий инжир, может, отвесить парочку?
В магазине его знают не один десяток лет, выучили уже и вкусы его, и привычки. Вот и сейчас Хани предлагает мягкий инжир, зная, что зубы уже не справляются с фруктами потверже.
- Спасибо, дочка, мне только хлеба и пакет молока.
Его голос звучит спокойно, чтоб Хани не догадалась, как ему хочется спелого, нагретого солнцем инжира. Но девушка лукаво подмигнула ему, а дома в пакете с хлебом обнаружилась пара желто-сиреневых фруктов, завернутых в газету,.
Вот уже шесть десятков лет живет он в том же старом районе Тель-Авива, но детство вспоминается яркой картинкой и кажется ближе последних лет. Когда-то его звали Гансом Эрлихом, так было написано на кусочке ткани, что мать заботливо пришила к школьной сумке. Позже имя заменила желтая шестиконечная звезда, которую ему пришлось самому пришивать к ветхому пиджачку, а в Дахау именем был восьмизначный номер, выколотый на руке. На его шестнадцатилетие в газовые камеры отправили мать с отцом и пятилетнюю сестричку Эрику.
В марте сорок пятого, опьяневшие от запаха свободы, уже перешедшие границу смерти, но благодаря нелепой прихоти судьбы выжившие, стояли у ворот концлагерей люди. Чуть позже поняли тысячи теперь свободных узников, что идти им некуда и ни одна страна мира не примет тех, кто отчаянно боролся за право жить.
Рядом с ним у ворот оказалась девушка лет семнадцати.
- Тебя как зовут? - хрипло спросила она.
Он пожал плечами. У него не было имени, родины, семьи и дома.
- А меня Петра, - представилась пленница. Можно было и не знать большего друг о друге, чтоб отправится вместе по дорогам Германии, Польши, Франции, ища себе пристанище. 'Израиль', - шептали тихонько пережившие окончательное решение, но попасть туда было не легче, чем на луну. Но им нечего было терять и нечего бояться. Только в апреле сорок восьмого, три года спустя, добрались они до берегов Тель-Авива, где и поженились на следующий день после провозглашения независимости.
Тогда он и решил взять себе имя Барух, не запачканное кровью и не истершееся в памяти. Устроился на работу в пекарню ради удовольствия вдыхать запах свежего хлеба, но вскоре понял, что невозможно вытравить вечный голод Дахау из памяти. Петра любила детей и пошла работать в ясли, даря чужим детям всю нежность, не отданную своим, не рожденным.
- Даже наших детей убили немцы, - сказала она как-то вечером мужу. Барух промолчал.
Вот уже пять лет он ходил на могилу жены, относил ей по местному обычаю круглые камешки, специально собранные на набережной. Приходил, садился на невысокую скамеечку, и заводил неторопливый разговор.
- Вот так и живу, дорогая... Соседка помогает с уборкой, на субботние трапезы всегда зовет, дай ей Творец здоровья. Пенсию нам снова не повысили, хотя цены все растут. Завтра надо зайти к Келерману, пусть выпишeт опять то, старое лекарство, оно хоть помогает хуже, зато стоит вдвое дешевле... Грустно, Петра, что когда и я умру, никто уже не придет на эту скамеечку поболтать. Может, и зря мы ребенка не усыновили, хотя что уж теперь...
Помолчав несколько минут, Барух, опираясь на палку, шел к автобусной остановке, чтоб завтра вновь вернуться.

Вот и сегодня, с удовольствием поев инжира с хлебом, он уже собирался к Петре, когда в дверь постучали. Пришла Хивит, социальный работник, с уже привычным набором нескольких оплаченных чеков для покупки одежды, и парой талонов в ближайший супермаркет. Барух радовался этому ежемесячному празднику - покупке целой курицы! В остальные дни он не мог себе позволить мясо.
- Барух, я хотела вам рассказать про очень интересную программу выплат. Вы сможете получать пятьсот долларов ежемесячно, как прибавка к пенсии, - поведала Хивит. Она была хорошей женщиной и искренне жалела стариков, оставшихся без гроша в кармане и живущие только на подачки от соц. службы и помощь соседей.
- Видите ли, это Германия решила отдать всем, кто был в концлагерях...
Она не договорила. Барух медленно поднялся на ноги и пристально посмотрел ей в лицо.
- Германия? - тихо спросил он, но от его вопроса у Хивит что-то сжалось в животе.
- Поймите, в годы войны они просто украли ваши деньги, а теперь хотят вернуть, вот и все, - попыталась она объяснить положение вещей.
- Откупиться от нас нашими же деньгами? - с горькой усмешкой спросил старик. - Может быть, они и пепел моей сестрички привезут захоронить в святой земле? А вот это они могут стереть?
Он закатал рукав, показывая слегка размытую татуировку с номером. Хивит молчала, голос старика был полон гнева, горечи и обиды.
- Украли, говоришь? Они пытками украли у нас возможность иметь детей. Не хотят ли они выплатить нам за это воровство? Я остался сиротой - по каким расценкам это можно оплатить? А сколько стоят пять лет вечного голода? Может быть, надеются таким образом искупить свою вину? - он не говорил - кричал то, что еще никогда никому не рассказывал. - Моей единственной школой был лагерь, единственным предметом в нем - смерть. Не хотят ли они дать мне высшее образование?
Возбуждение улеглось, и он устало опустился на стул.
- Нет уж, дочка, я свой век как-нибудь доживу. А они расплатятся сполна, но не со мной. Там, - он ткнул пальцем в небо, - уже все подсчитано.
Хивит медленно поднялась, и, пытаясь загладить свою вину, спросила:
- Вы думаете, другим тоже не стоит предлагать?
Барух пожал плечами.
- Не знаю, каждый вынес из концлагеря свои муки и свои счеты. Не мне решать за них и осуждать их.
Когда закрылась дверь, Барух еще долго сидел, невидяще глядя на фотографию Петры. Лекарства все дорожали, и даже проезд в автобусе на кладбище стал для него непосильным бременем, придется теперь ездить через день.
- Ты же понимаешь, Петра? - спросил старик у портрета. - Я к тебе завтра приеду. Ну не мог я взять эти деньги, не мог!
Он даже не заметил, как солнце склонилось к западу. В неверном закатном свете ему почудилось, что жена ободряюще улыбнулась и кивнула.

Среди миров, в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя...
Не потому, чтоб я Ее любил,
А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,
Я у Нее одной ищу ответа,
Не потому, что от Нее светло,
А потому, что с Ней не надо света.

И. Аннинский

Каждый морозный день оставляет свой след не только в календаре, но и на лице. Что нужно делать, чтобы минимизировать вред, который приносит коже холод, ветер и сухость воздуха в отапливаемых помещениях?

1. Первая заповедь гласит: не объедайтесь.
2. Вторая говорит о том, что рацион питания должен соответствовать вашему возрасту.
3. Третий пункт: любите и будьте любимыми. Медики также советуют регулярно заниматься сексом - как минимум, два раза в неделю. Это омолаживает организм.
4. Четвертая заповедь: всегда имейте свою точку зрения.
5. Пятая: больше двигайтесь и занимайтесь спортом.
6. Шестая заповедь гласит о том, что нужно спать в прохладной комнате.
7. Седьмая: время от времени балуйте себя и лакомьтесь запрещенной пищей.
8. Согласно восьмой заповеди, не нужно накапливать в душе негатив. Ведь, согласно статистике, 64% людей, которые страдают онкологическими заболеваниями, не дают выхода отрицательной энергии, а всегда подавляют гнев в себе.
9. Наконец, девятая заповедь гласит: тренируйте мозг, заставляя его работать.

Источник: http://news.qs.kiev.ua

Антиоксидантные вещества

Витамины

Вещества, влияющие на микроциркуляцию

Минеральные и пластические вещества

(Нуллонэ Этери)

- А я такую музыку слышала! - радостно воскликнула девочка. С каждой сказкой она расцветала, улыбалась, становилась все радостнее. Сказочник давно не встречал такой открытой любви к тому, чего в мире не было. Сказки были вошебным отзвуком прошлого, приветом из-за облаков. Они не покупались, не грели, не давали прибыли, не росли на деревьях и не могли накормить голодного. Но Сказочник верил той детской, возможно, наивной верой, утверждавшей, что есть иной голод. Голод души. Голод сердца. Голод ребенка, не умеещего отличить добро от зла. И он хотел научить людей видеть скрытое, не искать всегда выгоду и рациональное зерно. Верить в чудо, вроде того, что случилось сегодня с ним.

  

В утином семействе случилось большое горе: один из утят родился каким-то не таким. Мама Утка не могла объяснить, что с ним не так: он не был больным, не казался слабее братьев - но сердце ее сжималось от дурного предчувствия. Папа Селезень посмеивался над женой и играл с Третьим так же, как и с Первым, Вторым и Четвертым.

(Нуллонэ Этери)

Сказочник улыбнулся той светлой улыбкой, которая давно уже не появлялась в его глазах.
- А о чем будет следующая сказка? - спросила девочка.
- Я расскажу тебе мою старую историю. Она пришла ко мне во время скрипичного концерта.
- Пришла к тебе? - удивилась гостья.
- Конечно! - убежденно откликнулся Сказочник. -настоящие сказки никто не придумывает, они приходят в голову сами, и живут в мыслях, пока не выплеснешь их на бумагу.
- И что же это за история?
- Эта? О настоящей музыке...

* * *

Сказка четвертая.

Старый король с нетерпением ожидал предстоящего праздника. Ежегодно в те дни, когда весь урожай был собран, в его дворец со всех сторон приезжали ценители искусств на праздник. Актеры пели, танцевали, читали баллады и сказания, ставили спектакли, и все были веселы и довольны. Но в этом году все должно было стать по-другому.
Посланник далекой страны привез королю вверительные грамоты и пухлую папку с прекрасными нотными набросками. Это были отзвуки незнакомой, непривычной музыки, но она никого не оставляла равнодушным.
- Ах, это все тень, - вздыхал посланник. - Мертвая, пришпиленная бабочка. Вот если б вы могли слышать эту музыку, когда она жива, трепещет в ночном воздухе, когда музыканты еще не доиграли последнюю ноту!..
Король загорелся этой идеей - послушать настоящую музыку. И его глашатаи разнесли по королевтсву приказ: все, кто умеет исполнять Настоящую музыку, приглашаются на праздник сбора урожая. Король проведет соревнование, и победитель будет признан лучшим музыкантом королевства.
Не один юноша разминал уставшие пальцы, стараясь придать им гибкость, не одна девушка тренировала голос, заставляя звучать его звонче и чище. Сочинители записывали новые произведения на листах нотной бумаги, и им казалось, что это лучшее из того, что они создали. Мастера взолнованно доставали инструменты из чехлов - им чудилось, что настал истинный экзамен для их мастерства.
Чтоб не утомлять его величество скучной и недостойной музыкой, придворный музыкант с тремя лучшими сочинителями королевства отобрали два десятка исполнителей. Они должны были предстать перед королем, придворными и сотням зрителей в послдений день праздника сбора урожая.
И вот перед троном предстал скрипач. Музыка была чудесна - она пела, рассказывала, умоляла.
- Это великолепно! - воскликнул король. - Так передать трагедию одиночества!
Придворные захлопали в ладоши, кое-кто утирал слезы. Скрипач склонил голову - ему было приятно, что его музыка была понята.
Юная девочка спела ангельским голосом мелодию без слов, чистую, как небо, прозрачную, как зимний родник, печальную, как увядание.
- Осень, прекрасная и печальная пора, - произнес король, аплодируя девушке. - Невероятно! Такой талант!
После была яркая и сильная мелодия, в которой без труда угадывался восход солнца. И медленная, спокойная, напоминающая течение реки. И морозная, зимняя мелодия. Но безусловным победителем все признали королевского менестреля. Его музыка вела сквозь века, повестуя о дальнем и близком, разсказывая историю, раскрывая тайны и мысли. Это было сильное, красивое, талантливое произведение, и все признали, что это лучшее из того, что они слышали.
Но тут двери зала распахнулись, и вошел юноша. Он был одет просто, но лира, висевшая за его плечом, была богато украшена и уже сама по себе являлась произведением искусства.
- Позвольте, Ваше величество, и мне представить музыку на ваш суд, - спокойно произнес он, опустившись на одно колено.
Король растерялся:
- Но... мы уже выбрали победителя! И вообще.. так не приходят во дворец! И уж тем более не являются на состязания.
Но юношу было трудно смутить:
- Не сомневаюсь, ваш выбор был верным и достойным. Я не претендую на победу, я лишь прошу вас послушать мою музыку.
С этим трудно было спорить, и юноша, кивнув всем присутсвующим, легко тронул струны своей лиры. Его мелодия была проста и незамысловата, но каждый звук жил своей жизнью и отдавался в душе слушающих. Сочинитель будто собрал со всего мира грезы и вплел их в простую и глубокую, как небо, музыку. Когда стих последний звук, зрители и судьи долго молчали. И вдруг разом заговорили:
- Как вы узнали об этом месте?
- Кто рассказал вам о Стелле?
- Но это же был прибой! Той самой ночью мы...
- Сынок мой, он пел это, когда был маленьким...
Король недоуменно обвел взглядом всех, собравшихся в зале.
- По-моему, музыка была о звездной ночи, о восходе Луны. Как раз в такую ночь я... - он осекся, и пожал плечами. - Мы не узнали, о чем говорил нам сочинитель, но...
У каждого на глазах были слезы. Музыка перенесла их в счастливейшие моменты их прошлого или в сладчайшие грезы. Музыка нашла ключ к каждой душе, затронула в ней молчавшие струны. Биение каждого сердца было в этой мелодии.
Придворный музыкант встал и провозгласил:
- Это Настоящая музыка!

* * * 

- А я такую музыку слышала! - радостно воскликнула девочка. С каждой сказкой она расцветала, улыбалась, становилась все радостнее. Сказочник давно не встречал такой открытой любви к тому, чего в мире не было. Сказки были вошебным отзвуком прошлого, приветом из-за облаков. Они не покупались, не грели, не давали прибыли, не росли на деревьях и не могли накормить голодного. Но Сказочник верил той детской, возможно, наивной верой, утверждавшей, что есть иной голод. Голод души. Голод сердца. Голод ребенка, не умеещего отличить добро от зла. И он хотел научить людей видеть скрытое, не искать всегда выгоду и рациональное зерно. Верить в чудо, вроде того, что случилось сегодня с ним.

Как всё началось:  http://www.liveinternet.ru/users/maluccella/post63634921/

(Нуллонэ Этери)

За окном была непроглядная тьма. Тысячи снежинок заняли собой все небо и всю землю. За окном был холод, такой, что может заморозить любую добрую мысль. А в маленькой комнате было тепло, и рисунки Сказочника излучали незаметный глазам свет. Но от него в комнате становилось теплее. Девочка вздохнула:

  Город был большой и важный. В нем было много проспектов, улиц, парков и площадей. По ним ездили сотни машин, ходили тысячи людей, летало несметное количество голубей. Город очень гордился новыми постройками и больше всех своих жителей уважал тех, кто работал на стройке. Но в нем были еще и старые обветшалые дома, кривые улочки прошлого века и даже... керосиновый фонарь, забытый временем на окраине Города, и фонарщик, не забывающий каждый вечер зажигать его. Город мечтал о том времени, когда бригада рабочих снесет этот беполезный район и застроет его новыми, похожими, как близнецы, пятиэтажками. Но пока каждый вечер единственный фонарь на этой улице выхватывал небольшой пятачок света у темноты.

(Нуллонэ Этери)

- Какая замечательная сказка! - девочка не пропустила ни слова, ее глаза горели, тонкие черты лица словно разгладились и стали более подвижными.

Дороги...

Можно без перывов идти,
А можно стоять на месте.
Можно к цели великой дойти,
Одному дойти или вместе.
Можно идти по гладкой тропе,
Мощеной кровью и потом,
А можно о камни изранить ноги
И спину согнуть в работе,
Можно идти по знакомой дороге,
Насвистывая беззаботно,
А можно тропу найти в траве,
В лесу, в буреломе, в болоте.
Иди, под ноги не смотря,
И глаз не опуская,
Ведь можно вброд перейти моря,
Когда мостов не хватает!
Можно в пути плакать и ныть,
Что камни идти мешают,
А можно просто благословить
Дороги, что нас закаляют.

(Нуллонэ Этери)

Еврейская притча

Жил-был еврейский крестьянин по имени Иосиф. Он очень любил философствовать. Ему было трудно что-либо делать, так как думы отнимали у него всё его время, и к тому моменту, когда он был готов, возможность бывала утеряна.

Однажды, уезжая на базар, чтобы продать пшеницу, Иосиф сказал жене:

— Сразу же, как продам пшеницу, я пошлю тебе телеграмму.

Он продал пшеницу с большой прибылью и отправился на почту. Там он заполнил бланк и начал думать. Потом он написал такую телеграмму:

«Пшеница продана выгодно. Приезжаю завтра. Люблю и целую. Иосиф».

Затем он начал размышлять: «Моя жена подумает, что я сошел с ума. Почему «выгодно»? Я что, собирался продать пшеницу с убытком?» Поэтому он вычеркнул слово «выгодно».

Далее он стал внимательнее: ведь если он написал одно неверное слово, то мог сделать и другие ошибки, поэтому он стал раздумывать над каждым словом. И он сказал себе: «Почему «приезжаю завтра»? Я что, собирался приехать в следующем месяце? Или в будущем году? Моя жена и так знает, что я приеду как только продам пшеницу». Поэтому он вычеркнул слова «приезжаю завтра».

Далее он подумал: «Моя жена и так прекрасно знает, что я поехал продавать пшеницу, так зачем писать «пшеница продана»?» Он это тоже вычеркнул, а потом начал смеяться. Он подумал: «Я пишу своей жене, зачем же мне писать «люблю и целую»? Я что, пишу чужой жене? Это что, день рожденья моей жены, или какой-нибудь праздник?» Так он и эти слова вычеркнул.

Теперь осталось только имя «Иосиф».

Посмотрев на имя, он сказал себе: «Иосиф, ты что, с ума сошел? Твоя жена знает, как тебя зовут».

Поэтому он порвал телеграмму и, счастливый, что сэкономил много денег и избежал глупости, ушел с почты.

* * *

Сказки в сказке. несколько сюжетов - что-то для детей, что-то для взрослых. Но сказки ведь все читают? (Нуллонэ Этери)

За окном шумела метель. Холодная, мертвая ночь, без звезд, без луны - только буря и тучи снежинок. Он сидел за столом, уронив голову на исписанные листы - все, что создано было в последние три года. Сейчас они казалось ему кучей снега, которой суждено растаять с первыми лучами солнца. Никому не нужной кучей...

  

За сотнями лет и за сотнями лиг росла яблоня, исполняющая желания. Лишь тот, чье желание было искренним и пламенным, мог добраться до нее. Любой, съедавший яблоко, мог попросить только одну вещь, второй попытки не давалось никому.