«Мы считаем, что человек в социальной группе в каждый момент времени обнаруживает одно из состояний «Я» – Родителя, Взрослого или Ребенка. …У так называемых «зрелых людей» контроль за поведением почти все время осуществляет Взрослый, но и у них, как и у всех остальных, Ребенок может прорваться к власти, и тогда появляются обескураживающие результаты…»
(Эрик Берн. Игры, в которые играют люди.)

Люди не взрослеют. Они стареют, так и не повзрослев. Это серьезное знание. Большой Секрет планеты людей. Когда-то я прочла о нем в книжке Эрика Бёрна. Потом забыла. А потом уже стала понимать и видеть сама.

В каждой женщине, если приглядеться повнимательнее – снять с нее шелуху общепринятых норм, которую она на себя с перепугу нацепила – так вот, в каждой сидит девочка. В одних – пухлая, с надутой губой, разобиженная на все вокруг, непонятая, недолюбленная мамой. В других – отчаянная сорвиголова, этакая Пеппи Длинныйчулок, с вихрами и всегдашней озорной бранью не со зла, а так, к слову… В каждом мужчине, даже если это чинный и сановный Мэн, с трудом поворачивающий шею, в каждом, даже таком, сидит пацан. Иногда настолько тупой пацан… – не знаю, чтоб с ним сделала, будь я его мамой. Но Мэну за пятьдесят, он крупный политик, я вижу его только по телевизору, и вряд ли что-то его исправит…

Вот за что я нас всех люблю. За эти наши маски, которые мы натягиваем к месту и не к месту. За игры, в которые заигрываемся так, что сами в них верим. Мир ошибочно делит людей на молодых и старых. Этим делением, как любым другим: на богатых и бедных, жадных и щедрых, глупых и умных (можно перечислять бесконечно), этим делением только задаются правила игры. Игра называется «Общепринятые нормы». Принял правила и уже шаг вправо – шаг влево – «расстрел». Соответствуешь – живешь как все. Сначала пашешь до упаду о себе не думая. Потом стареешь и винишь людей, что они не думают о тебе. Се ля ви.

Я знаю одну красотку 73 лет, которая в 55 начала все сначала, ушла на пенсию, открыла свой бизнес, разбогатела, а теперь меценатствует, носится розовощекая по городу от одного фуршета к другому, тусуется… Видела ее как-то, бежит от машины к подъезду, аж подпрыгивает от избытка энергии… Ей хватило ума не принять эти общие правила. Вредная, видать, в ней девочка сидит – не согласилась стареть!

И я помню, как моя мама ушла в одночасье… Просто погрузилась в эти страшные слова с головой: СТАРОСТЬ, ОДИНОЧЕСТВО, ЖИЗНЬ КОНЧЕНА… Поверила в них, заболела и ушла. Бедная моя девочка, мама, а я глупая была тогда, глупо так тебя не поняла. Надо было взять за руку, повести на луг ромашки рвать, смеяться до упаду, быть рядом, быть вместе. Только теперь понимаю.

Господи, как много глупостей мы умудряемся понаделать за нашу жизнь! С каким детским упрямством наступаем и наступаем на одни и те же грабли. И больно до слез, и ни шагу назад! Хоть бы грабли новые купили, что ли.

Видите ли, первого из известных истории меценатов звали... Меценат. Таково было его имя - Гай Цильний Меценат (Gaius Cilnius Maecenas). Может, у искусства были и другие покровители, но именно он прославился на этом поприще настолько, что это имя впоследствии стало нарицательным.

Родился Меценат между 74-64 гг. до н.э. в богатой аристократической семье из привилегированного сословия всадников. Гордился своими этрусскими корнями (его род происходил из знати Арретия - нынешнего Ареццо, города в Центральной Италии, кстати, являющегося родиной Петрарки). Собственно, и имя Цильний он получил по матери, поскольку у этрусков так было принято.

Убежденный монархист, Гай Цильний рано вошел в ближайшее окружение Октавиана - будущего императора Августа. Полагая его наиболее близким к идеальному образу правителя, помогал вошествию на престол, всячески поддерживал, проявляя талант и энергию, помогал решать проблемы: мирил с Антонием, например, успокаивал народные волнения, препятствовал заговорам. Когда Август покидал Рим, то оставлял вместо себя Мецената (или одного, или в паре с Агриппой).

Фактически занимая позицию второго человека в государстве, будучи советником и поверенным императора, он никогда на имел никакой государственной должности. При этом не заискивал перед монархом и не скрывал свои взгляды, хоть бы они и отличались или вовсе противоречили намерениям последнего. В это трудно поверить, но дело было... в дружбе, которая оказалась настолько сильной и крепкой, что даже давала возможность Гаю Цильнию, не церемонясь, гасить вспышки августейшего гнева, к которым правитель был склонен.