я тут понял, что мое поедание яблок есть всего лишь сублимация поедания апельсинов, причем сублимация сама по себе вовсе не лишена приятности, но апельсины всё-таки гораздо вкуснее.
*оттирает следы апельсинов с рубашки*

Недавно мне показалось, и я все больше убеждаюсь в этом:
еда похожа на секс.

Шоколад похож на поцелуи. Ну или иногда сразу на оргазм.

Нет, еда - это очень, очень чувственно. Половина того, что нас радует.

Да, я посмотрел "шоколад" ^_______^

*примечание* по-нормальному, как на дайрах, эти морешные ссылки почему-то не работают, короче, терпите.
О небо, я написал это за один присест, встав, только чтобы налить себе чашку чая, я просто герой, не так ли?
Я думаю, там совершенно очевидно, кому какой дом, так что не буду писать имён. То, что я написал первый дом, меня удивило. То, что написал последний, было само собой. Шестой был добровольно-обязателен, как и любые родственные отношения, а уж супружеская жизнь так и вовсе налагает ответственность; третий дом свёл меня с ума и ударил меня головой о стенку, четвертый осел на пальцах моих сединой и пеплом, пятый дышал отчаяньем и надеждой.
Есть и другие дома, но уже не сейчас, к тому же, например, про мальчика-в-белой-рубашке и дом у южного моря я уже писал, и девушке Таурвен писал, и вообще много писал. Есть еще у меня впечатления, но сейчас я записал лишь самые яркие и самые глубокие. Плюс еще первый дом, сиюминутный порыв, вместо незаконченной сказки, которую я уже не собираюсь, наверное, дописывать.

Добро пожаловать к вам домой +)


дом первый


дом второй.


дом третий.


дом четвертый.


дом пятый


дом шестой.


дом седьмой.

Now this looks like a job for me
So everybody just follow me
'Cos we need a little controversy
'Cos it feels so empty without me

<...>
But sometimes man it just seems
Everybody only wants to discuss me
So this must mean I'm disgusting
But it's just me I'm just obscene
(c) eminem

увидено у ланс и спёрто в продолженном варианте на память, потому что в дайришный цитатник я всё равно никогда не заглядываю

Сегодня в метро очередная она читала диккенса, прямо рядом со мной, и я подглядывал в строчки и горло сжимало выхваченным

"Но женщина все еще любопытствует. Она опять слегка поталкивает его, словно кошка лапой, и прислушивается;
снова поталкивает - и прислушивается;
что-то шепчет ему на ухо - и прислушивается."

Надо просто не забыть, что капли фонтана падали медленно. Не забыть

У меня была молитва: крики чаек спасут меня, крики чаек спасут меня! - но крики людей - громче; куда мои усталые ноги принесут меня, там я и буду петь мелодичнее, петь звонче.
В конце концов - не неважно ли, какой мрамор мне предстоит целовать. всё равно тот, кто встретит меня, лишь рассмеётся. Мои ноги бродяжные не хотят отдыхать, хотят танцевать, потому что губы забыли, как тебя звать, поэтому что ещё мне здесь остаётся.

У меня была надежда: ты придёшь - и мир изменится, небо нахмурится и пошлёт нам дождь. Но куда всё это, скажи мне, денется, с чем моё имя, скажи, срифмуется, если в рифмах ты вечно врёшь?
В конце концов - не глупо ли: я сижу и жду чьего-то прихода. А в ожидании пишу всякую ерунду и говорю дьяволу: "Ужин подан".

У меня было счастье: я слышала музыку в ветре моря и в прочих делах вод, и целуя дно корабля, я не знала горя, любила небесный свод и лишь на него глядела. Но вот прошел год, и прополоскав слух в твоих историях, я поседела.

Я ей говорю: твой муж никогда не будет тебя любить, а земля всегда будет кровоточить; а она говорит: я никогда не научусь так жить, никогда не научусь, как ты, лунатить и одиночить. В этот момент дьявол внизу срывает свои цветы и безумно хохочет, а небо над нами шепчет: "ты-ы-ы-ы-ы...", а после, как гром, грохочет - и тогда из земли вытекает кровь, и небо ее смывает; небо умеет ценить любовь, которую горе не убивает.
Взять хотя бы его и море - они подтверждают, что такое бывает.

И в конце концов я устаю посылать гонцов в неземные дали, устаю просить дьявола: вы бы хоть, сэр, отпуск мне дали, потому что он всегда отвечает: терпи, отдых - удел мертвецов, поэтому не глупи, не считай рубцов - и пой, пой, не ходи известной тропой, ходи дорогой, на которой сам черт сломал ногу, ты ведь можешь. Если так уж влом - помолись богу, не ответит - и поделом, собственно, умывай руки, умывай лицо, умывай кожу, и давай снова от всего холодеть и мир терпеть, посылая душу песнями прочь от суши.
И если будешь неплохо петь - то чайки будут тебя слушать.

Hello my fabled friend, i’m alive and i’m able to write you
you had such captivating blue eyes today so it was impossible not to fall in love

Hello my fabled friend, if you exist then write to me
come to me and open the door anywhen, anytime you’re ready to
i wait, it stands to reason
tell me
do you remember my name?

if only i knew your dreams. i’d quit hold of my birds then

goodbye my fabled friend we’ll probably never see each other.

best wishes, sleep quietly, i’m kissing your lids.
not yours.

Harry Potter Character Combatibility Test created with QuizFarm.com

You scored as Luna Lovegood You are Luna Lovegood. You daydream and often seem to be drifting off into your own world. You have very strong opinions that many agree are not logical. You place a lot of faith in these beliefs. Possibly, you see more than what meets the eye. You are very accepting of others. You may have only a few close friends because you refuse to sacrifice your opinions and true self for social graces. Luna Lovegood 88% Albus Dumbledore 69% Severus Snape 69% Harry Potter 69% Draco Malfoy 66% Remus Lupin 59% Ron Weasley 50% Sirius Black 50% Hermione Granger 47% Oliver Wood 41% Lord Voldemort 38% Bellatrix Lestrange 34% Neville Longbottom 31% Percy Weasley 25%

После книг Суворова, которыми зачитываются мои родители, начинаешь нежно симпатизировать Гитлеру и любить его пылкой любовью, прижимая ладошки к груди с признательностью за то, что город Лондон, мечта моей жизни, не погряз в социализме и иже с ним.

А вообще сейчас ищу хорошую книжку по истории Англии, но денег нет, да и прочего чтива полно.

Жизнь ужасна, потому что надо вечно заставлять себя жить; а когда научишься заставлять себя жить, надо заставлять себя жить насыщенной и полной жизнью; а потом, надеюсь, постепенно привыкаешь и уже, наконец, не заставляешь и не берешь себя постоянно в руки с напоминаниями "проснись и пой", а просто живешь, но у меня еще насыщенности для такого стабильного интереса маловато, и спать все время хочется. Алло, бог, у меня перед глазами все время какой-то нудный фильм, смените канал.

Впрочем, шоколад на столе передо мной заставляет меня хотеть жить, потому что это во всех смыслах шоколад. И обычный, и тот, который с джонни деппом, осталось купить книгу, и тогда я буду просто офигеть счастлив, но сначала, черт возьми, у меня другие книги, офигеть, вот она, наполненная жизнь во всей красе.

Вы меня захвалили, и я вот целый час сидел ещё рисовал, потому что мне было стыдно, что я выставил какую-то дурацкую каляку, а вам понравилось.

смотреть в большом размере

надеюсь, любофь моя, мы все-таки сходим еще раз на суини.
это было ей - в знак того, что мы оба сумасшедшие :)

правда, это заняло у меня 10 минут (10, а не 5, потому что у меня карандаш стирается от одного прикосновения, а я взял и рукой провел, дурак, пришлось восстанавливать), стыдно такое посвящать, но я, наверное, слишком ленивый. да, вот такой.
стыд, позор, но удалять уже поздно

Мне кажется, я – как все, я тоже – совсем пустой, ну и в общем, как ни крути, тьма, я тоже весьма грустный. Если я пущу себя на кисет, пардон, на тома, в каждом по триста листов, то на этих листах по-прежнему будет пусто. Куски моей атмосферы во мне совсем как бутылки с записками в сердце в пространстве моря; иногда кажется, что их совсем нет, а когда попадаются, то начинаешь думать, что их как плесени в коридоре.
А записки внутри бутылок гласят: я лежу на дне.
Я вижу во сне, что мой мир сгорает в большом огне.
Пожалуйста, если ты это читаешь, помоги мне.
Но никто никогда за тебя не напишет концовку твоей истории, потому что тебе видней.

Почти раз в неделю я точно пишу записку и отправляю в море ещё одну. Когда люди хотят прочитать, я говорю: «не подходи близко!», а потом соседи шепчутся: «я видел в глазах у нее луну». Да, да, я всегда хотел точно знать, что именно я безумен, а все остальные гнусненько так нормальны, и это именно мой мир придуман, а остальной самый что ни на есть реальный.
Но что-то во мне заставляет меня понять: нет, где-то там, на другом конце мира, есть свет, и это не свет большого огня; это свет, от которого ты согрет, и от которого у тебя бред. Учти, от света у тебя бред, а вовсе не от твоей тьмы, и если сходят с себя умы, так это не потому, что ума нет, а потому, что есть «мы» - это несуществующее слово буквально-таки в сердце вдевает проржавевший такой крючок, а тот, кто верит, что «мы» всё же бывают, тот наивненький дурачок.
Таких сразу видно: они надевают на себя значок, что они верят еще в подобное, и именно это их убивает, именно сосредоточие мирового кавая, ни на что, кроме любви и творчества, не способное. И немного обидно – есть ведь лица высшего сорта, что называется, первопробные, а бог таких всегда посылает к черту, а у кретинов волшебная жизнь – что обычная, что загробная.

Но мне кажется, я не смогу постичь, как избежать той большой беды. Мысли аля «как переплыть океан» - мой бич, и идея лодки приходит ко мне всегда посреди воды. Скоро я забуду, куда я плыл, скоро усталость глаз смешается с солью волн. «Ну полно, полно тебе, – океан мне шепчет. – Я тоже давно забыл, и мне тоже холодно».
Но я упорно буду писать записки, пихать в бутылки, бросать их в море в тупой надежде, что ты их вытащишь и прочтешь. Я буду такой же глупец, как прежде, я думаю, я всегда бормочу свои говорилки близко к местам, в которые ты придёшь.
А где-то на другом конце света ты разворачиваешь листочек, но нём непонятные письмена. Кроме разводов, солёных на вкус, и точек, там парочка букв видна:
знал бы ты, свет мой, как мне надоели эти пустые ночи
черт возьми, я ведь всегда одна

помни, счастье мое, я люблю тебя очень,
а в глазах у меня – луна.

привет еще раз, у меня тут весело, между прочим.
заходи как-нибудь, выпьем чаю или вина.

В момент, когда ты это читаешь, я лежу на песке у берега и не дышу. Суть этих каракуль простая: я не помню, куда я плыл и зачем пишу.

Ох ты господи. У меня живот болит, у меня голова болит, мне завтра вставать рано. Я только что стал счастливым автором сопливого поста с благодарностями, который я не собираюсь ни за какие мировые ресурсы показывать, и никогдашеньки его не опубликую, потому что из него любой дурак увидит и поймет, насколько я добрый, сопливый и ранимый кретин. Еще я сегодня обладатель книжек, на которые мне даже дышать страшно. Потому что я еще несчастливый обладатель совести, которая меня изнасиловала в самые интимные участки мозга. А также обладатель прекрасного вечера. И великих знаний, которые не важны, потому что приобретались по почти рандомному принципу.
Так вот, сижу я и мучаюсь, потому что пишу я этот пост исключительно для рейтинга, в смысле, для его понижения, потому что меня повергло в ужас созерцание нововведения, про которое уже все написали и все примерили себе на монаршьи головки.
Слово «монаршьи» у меня почему-то ассоциируется с насекомыми, но неважно. Так вот, пишу я его для рейтинга, но с рейтингом, зуб даю и прочий свой кальций и даже железо, так вот, даю все это, что ничего с ним не станет. Потому что всё ужасно, всё просто ужасно.
Для этого же самого рейтинга я искусал палец левой руки в поисках слов для выражения чего-нибудь, ну хоть чего-нибудь! – но слова не нашлись, кроме сопливых плясок вокруг имен моих-дорогих, но кровавая краска стыда залила всё это, и я заткнулся.
Так вот, чтобы не писать сопливых постов, чтобы не сглатывать восхищенную слюну, чтобы не насиловать в приступе вдохновения клавиатуру, я смиренно пишу вам пост ни о чём, и комментах никакой идиот не напишет мне стандартного «хороший стих», и никакой идиот этого не процитирует, потому что, слава богу, никаких гениальных идей тут нет, собственно, планировалось это словоизлияние только чтобы я не умер от словопереполнения.

Потому что на самом деле мне есть что сказать, мне всегда есть что сказать, мне очень много есть что сказать. Кроме философии, рифмы и биографии дня, у меня много «люблю», которых я никогда не произнесу, потому что они неправда, точнее, правда сиюминутная; у меня много «прости, я был неправ», которые я не произнесу уже по причине того, что я почти принципиально таких идиотств не говорю; у меня много «давай встретимся и я тебя совращу/ты меня совратишь», ну или «давай встретимся и поговорим о литературе/способах пыток/французских поцелуях», ну или «давай просто, черт возьми, встретимся».
У меня много царапанья стекла от ужаса и прочих разных эмоций, у меня много отдирания обоев зубами, у меня много криков в небо, а также осторожных вырисовываний картинок указательным пальцем на запотевшем окне, а также запотевших в ботинках пяток, а также столбняка и слабости в позвоночнике от осознания, что вот сейчас хорошо бы, а я так и не могу прямо, а так же серьезной сосредоточенности и смеющегося над всем доброго юмора, который даже в виде иронии до беспамятства влюблен в мир.

Мне нечего вам написать. Пью свое сонное зелье и иду смотреть свои кошмары, сладкие, вкусные, влюбленные в небо кошмары.

Надеюсь, когда я завтра проснусь, эта дурацкая корона исчезнет, потому что все поймут, какой же я все-таки глупый, наивный, офигевающий от мира дурак.

Где-то там, в городе семи мостов, ты непременно пьешь за меня вечернюю чашку чая. Иногда ты посматриваешь на небо украдкой - небо совершенно волшебное - и тебе тоже вспоминаюсь я.
Где-то здесь, в городе на семи холмах, я зачеркиваю пятнадцать листов произведения, курю вымышленную трубку, и бормочу: ей бы не понравилось, поэтому пишем всё заново.

Где-то в городе у северного моря большой дом ждёт нас.
Где-то в городе у северного моря этот вечерний чай у нас - на двоих, и нет никаких расстояний между нашими чашками.

Где-то в городе, в городе, в городе часы на высокой башне отбивают для нас одно и то же время.

И когда чайник на плите начинает свистеть, ты поспешно прячешь еще не законченных драконов в шкатулку вместе с нитками и пуговицами, отряхиваешь подол от налипших звездочек с волшебной палочки, вынимаешь изо рта булавки, которыми прикалывала свернутое пространство, и спешишь ко столу.
Я откладываю свою трубку, вытаскиваю перо из-за уха, оттираю пятна чернил с рук; пару листов сую в карман, чтобы прочесть вслух и повеселить тебя, открываю окна для только что вышедших из-под пера бабочек и прочих несуществующих до конца созданий, и босиком спускаюсь по лестнице.

В этот момент на башне бьёт ровно пять, драконы уже почти придумали, как прожечь шкатулку изнутри и вырваться на свободную свободу, бабочки обрели свое место в нирване мира, трубка потухла, чай греет наши ладони.

Ты мне улыбаешься, я тебе улыбаюсь. Когда ты откусываешь кусочек печенья, я робко достаю из кармана листочки, откашливаюсь, по привычке причмокивая губами в поисках трубки (но трубка не там), и, снова неуверенно улыбнувшись, читаю вслух:

"Однажды, давным-давно, жили-были две девушки. Одна жила в городе семи мостов, другая жила в городе на семи холмах..."

Неужели было так сложно просто со мной поговорить? Взять себя в руки. Не плеваться словами, а говорить ровно, выдыхая слова постепенно, как положено людям, которые вместе гуляют, а не дерутся за салфетки и тапочки. Ну или отрывисто, как люди, вместе бегающие по лесам, но мы-то не бегаем по лесам, увы, у нас только белые окошки в распоряжении.
И если бы ты просто со мной поговорил - неважно о чем, я бы поддержал любую тему - я бы написал-таки тебе сказку, мне не так много оставалось до этого, еще чуть-чуть, буквально несколько твоих выдохов в мою сторону. Но выдохов, а не плевков, есть ведь разница. Ты ведешь себя так, как будто защищаешься от меня, а я-то вроде тоже предлагаю: давай я буду защищать тебя от чего-нибудь? - ну так не от себя же самого я буду тебя защищать. Ну и от тебя я тебя защитить не могу, потому что расстояния препятствуют моей возможности дать тебе по лицу, чтобы ты прекратил свое целенаправленное утопление себя в той стороне жизни, которая есть далеко не всё целое и далеко не самое интересное. Впрочем, всем в какой-то момент кажется, что вот именно эта грязь, чернота, боль - это и есть самое умное, самое предусмотрительное и безопасное; и чем циничнее, тем правильнее; но ведь нет, говорю тебе точно, я пробовал, я знаю, я помню, я чувствую - вовсе нет. Правильно - это совсем другое.

Слова бессмысленны, но важны, и вдруг, если бы я дописал-таки эту сказку про дом в англии, что-нибудь изменилось бы.

Хотя, впрочем, нет, наверное, я должен был быть режиссером, чтобы что-нибудь изменить для тебя. Но десятки других режиссеров не справились.

Никто, кроме тебя, не справится.

Удачи.

ох уж все эти истории с кольцами, вызывающие зависть и боль.
но: зубы в гранит, подбородок в небо, выдерживай роль.
ох уж все эти красивые женщины, которые принадлежат не нам.
и пот на ладошках, и тьма в глазах, и ночи без сна.
впрочем,
зачем нам абстрактные кольца и абстрактные женщины?
в состоянии сердца, как в вопросе погоды, нужна изменчивость.

вот если влюблен в ее поворот головы на девяносто градусов -
так подумаешь, что не твоя, - всё равно: радуйся.
может быть, однажды, когда её бросят её поклонники,
она поплачет в твою жилетку и вы побеседуете об электронике.
ну да, это немного не то, чего хочется, прости, иисусе,
но когда ничего не остается, по крайней мере, любуйся.

и вроде бы ничего такого, ты промелькнешь в ее жизни и - рраз! - сотрёшься,
так сливаются на большой скорости фигуры в линию;
но всё же, как ни поднимешь глаза к небу, как ни напьешься,
вечно во тьме головы рисуешь глаза её - самые синие;

думаешь: да и зачем ты нужен, петя, ваня, раз такой скромный?
у нее душа - не куб: три тысячи граней, и взгляд томный.
но просто среди гвоздик и герани, подавлен, сломлен -
когда ее рядом не станет, именно ты её будешь помнить.

я предвкушаю
я знаю
я чувствую
я оплакиваю
я помню заранее помню
тысячу лет своего одиночества
как будто это уже было
я знаю
я помню
я чувствую
все эти окна открытые настежь чтобы только не задохнуться от того что они на самом деле зарешечены и забиты досками как на войне у меня война ты не знаешь? – у меня война
вот уже тысячу лет

все эти двери распахнутые широко
чтобы только надеяться что кто-нибудь зайдет
но все прекрасно видят, что двери тысячу лет заперты
на все засовы заперты
и стулья приставлены
и сигнализация, и шторы задернуты
все это видят.
потому что все они – вовсе не те.
может быть, только я сам и способен понять, что двери мои широко распахнуты.
что окна открыты настежь.
а за окном – война, понимаешь, тысячу лет война.
моя.

я уже предвкушаю. я уже знаю, как это будет: я сам это сделаю. я построю дом из серого и черного камня. я выращу цветы. посажу деревья. соберу самую полную библиотеку из всех, которые мог бы собрать человек с моими предпочтениями в книгах. я поставлю рояль в середине зала, как обещал. белый рояль – потому что она попросила. белый, не черный.
хотя мне больше нравится черный.
тысячу лет я буду жить один, абсолютно один, сходя с ума, иногда рыдая, иногда смеясь, как смеются боги, иногда куря трубку, иногда танцуя черт знает какие танцы, иногда создавая безумное, гениальное, иногда создавая бред.
я изрисую каждую пядь стены, прикоснусь губами – к каждому сантиметру. я испишу мелким почерком крышу, мансарду, рояль. я оставлю десятки и сотни записок. все будет наполнено тем, насколько же я безумен.
до конца не планирую, как это будет – поражение не планируют. может быть, я умру от какой-то болезни. может быть, я увижу свое отражение в зеркале ванной и перережу себе что-нибудь от отчаяния. может быть, я (случайно) себя отравлю.
но скорее всего, я покроюсь пылью.
всё за тысячу лет здесь покроется пылью.

когда через тысячу лет она все же зайдет, ветер будет стучать ставнями окон. ветер сотрет все мои чернила со стен, всю мою кровь с пола, все мои краски со всех потолков. рояль развалится – его изгрызут жуки и прочие существа. может быть, белки. ну да, мои деревья вырастут, и это получится целый лес. в нем будут жить белки. и волки. и лисы. и летучие мыши.
паутина покроет мое лицо и мои чердаки, она ничего не сможет прочесть там.

только, может быть, пару слов. буквально-таки пару слов. где-нибудь на обратной стороне манжет. на обратной стороне век. на обратной стороне листьев деревьев, которые появятся по весне. между звуками песен птиц. между шорохов сквозняков.

и не спрашивай меня, какие это будут слова. я и так расскажу.
я-то уже знаю; я знаю.

я уже знаю, каково это будет всё, ну может быть, за исключением тысячелетней старости – я знаю всё. эти слова уже вырезаны у меня под ребрами, у меня на пальцах, у меня на совести. мне никуда никогда не деться.

понимаешь, всё дело в том, что эти два слова – best friends.

я люблю тебя больше всего на свете.

до встречи через тысячу лет.

говорят, на войне не место любви.

О, ты, сидящая у окна – утри слёзы и прекрати выть.
Между строчек читай моё умоляющее: «заткнись!»,
заткнись, наконец, прошу, не то выйду вон из собственной головы
в попытке заглушить твои вопли: «Вернись, приснись, дотянись до меня...»
Девочка – в тысячный раз намекаю – угомонись.

Что за глупость: мерить три сотни цветастых платьев,
у двадцати из них различие исключительно в рукавах
и плотности ткани, мол, одно для лета, другое для рукопожатий,
третье для мгновений, когда кружится голова;

И каждое из них имеет в имени своем корень «жду»,
мол, жду тебя по вторникам и воскресеньям,
в красном платье я жду тебя, когда нахожусь как в земном аду;
в синем платье я жду тебя, когда сердце мое во льду;
в темном платье я жду тебя, если мысли в больном бреду,
а в платье слегка короче я просто к тебе иду.

Я смеюсь над тобой, пофыркивая в усы:
ты сидишь у окна отмерено, как часы,
не расплетая своей я-его-жду-всегда-всегда косы.

А он, как мне кажется, коротко стрижен и вечно пьян.
И имя твое не помнит. А может, нет,
возможно, он бредит, бредит тобой – «моя!»
называет, а также: «душа моя» и «мой свет»,
как бы делал я.
И если когда-нибудь он узнает про эти платья,
мгновенно, пустив слезу, заключит в объятья.

Впрочем, всё это, я понимаю, не мое дело,
я просто выслушиваю твои вздохи.
И когда я думаю о тебе с кольцом, о тебе в платье белом,
я понимаю: мои дела, как и твои, плохи.

Скоро мой мир потухнет,
и звезды в глазах моих потускнеют,
а ты все так же будешь сидеть на своей кухне,
всё так же бледнея и каменея;

и знаешь, не нужно ни слов, ни денег,
я уж сочту, что сказочно повезло мне,
если черное платье, которое ты наденешь,
будет под именем «Как-вас-там, я тебя еще помню».

Да нет, понимаешь, конечно же, это всё-всё – неправда.
Нет никаких расстояний и обстоятельств, разделяющих нас,
и не говори – какая глупость, как они могут быть?
Нет социальных ролей, нет душевной болезни, нет ощущения голодного одиночества.
Нет смерти от насилия, нет избитых животных,
нет приснившихся и не состоявшихся поцелуев.
Кто-то
глупо соврал, привнеся эту ноту в наш общий спектакль;
ты еще не видишь его, но я-то уже вижу –
и мне прекрасно известно, свет мой, что здесь к чему.

Если бы, если бы, если бы, свет мой, душа моя, счастье моё,
если бы я только могла прижать платок, упавший из твоих рук, к своему лицу;
(это значило бы: твои руки и вправду есть);
Если бы я могла – господи-славься, – поймать твой взгляд, канувший в мой омут;
я бы непременно, ты же знаешь, ты должен знать,
может ли быть иначе? – непременно перешла бы весь мир вброд,
не подняв подола, и на платье моем остались бы солёные узоры моря.
Следы моих ног остались бы на песке,
и волны бы их целовали, и ветер бы знал мой запах.
Один человек сказал мне, что цвет моих глаз светел –
неправда;
но к черту, к черту, скажи-скажи, какого цвета твои глаза?

Кто-то
однажды сказал мне:
это всё, девочка, бесполезно,
как переходить мир вброд! – как ловить ветер руками! –
как расчесывать волосы силой прилива.
У тебя останется на губах лишь солёный вкус моря,
и ты будешь стоять, удивленно смотря вслед закату:
как же быть, если ветер унес и пожитки, и сердце?..
И на коленях вечно будут приклеившиеся песчинки.
Зачем тебе всё это, девочка, ведь это всё – неправда?

Да нет, сэр, вы что-то перепутали, я считаю.
Неправда, сэр, – это всё остальное.
Море и ветер – как может такое казаться неправдой?
А песчинки, сэр, – это, мне кажется, очень круто.

Только дайте минуту, опущусь на колени – и непременно их сосчитаю.
А то, что ветер продует ребра – так то нестрашно;
у многих ли сердце гуляет в небе и столь свободно?
У меня душа – цвета твоих глаз, поэтому я так и не знаю своего цвета.
Может быть, его вообще не бывает? – но как иначе?
Даже если и так, всё равно я пойду вброд, хотя бы ради процесса.

Ах, ах, если бы только ты помнил, что я жду.

Если превращать слова в цифры, а цифры – в цветы, то однажды создашь сад.
Если разгадывать чужие шифры, разглядывать чужие шрифты – услышишь разные голоса.
Они скажут: если ты еще жив, радуйся, слышишь, ты еще можешь увидеть чудесные чудеса.
А когда помыслы твои, как у любой фрау, станут чисты – уходи в леса.

Ты внял, ты многое знал и многое понимал, и с тех пор ещё кое–что понял.
До этого ты только буквы разные сочинял, доверяясь своим ладоням,
но теперь-то Евклид тебя поменял, ты увидел, что треугольник равносторонен –
и всё. Идею в себе храня, день ото дня ты ходишь сумрачен и бессонен.

Выводя формулы и столбики без границ, ты постигал алхимию превращений,
ты делал из чернил своего пера – птиц, и выпускал их, не ждя ни писем, ни возвращений,
и каждый раз был вынужден удивиться странности ощущений:
среди этих вымышленных лиц есть те, которые суть часть твоего кровообращения.

И ты, целуя уголки их губ, размышляя о том, как будешь жить без
них всех – «как так, а, может, я не смогу?..», идёшь вразрез
с тенденциями в мировом кругу, с правилами современных пьес –
ты неустанно рисуешь вечность в своем мозгу.
Сойдя с ума – уходишь за правильным цветом в лес.

Мне кажется, если ты поцелуешь мир, то он обязательно ответит на поцелуй

Интересно, что глупее: влюбляться в людей, которых никогда не видел, или в людей, которых видел первый и последний раз?

Что наивнее: верить, что вот тот незнакомый потомок рода людского при иных обстоятельствах мог бы быть твоим настоящим другом, или верить, что ему пришло в голову то же самое?

У меня людей внутри, и поэтому я очень богатый. Я слушаю много птиц в моей голове, и не покупаю клеток, не закрываю окна;

когда они улетают, я верю, что они все равно со мной. В конце концов, я же глупый и наивный, как мир. (впрочем, миру подходит любое определение, верно? - но те, кого я люблю, всё равно внутри, и если птицы мои покинут меня, то это всего лишь мир внутри меня станет больше, раздвигая границы и включая в себя места, где сейчас находятся руки тех, кто кормит моих птиц)

Я влюблен в Тима Бертона. Нет, в Джонни Деппа. Нет, в Хелену Бонэм Картер. И в Алана Рикмана. Этот, который Питера Петтигрю играл, не красивый ни капли, но без него никуда, поэтому тоже поцелуем в макушку... И так уж и быть, этого пришибленного мальчика, который вечно с перекошенным лицом вопит: "джоанна!". А сама Джоанна вне моих интересов. Некрасивая, глупая, поет хуже всех, похожа на Кирстен Данст и вообще, лучше бы они кого-то другого все же взяли. Впрочем, ладно, я сегодня добрый, в конце концов, в семье не без урода, уроды оттеняют недостатки богов, короче, и ее тоже люблю.
Но джонни деппа и марлу зингер хелену бонэм картер все же больше.

А у Рикмана, имхо, энергетика непрошибаемая. Как воспринимал я его глубоким, спокойным человеком-семьянином, так и буду воспринимать, хоть в роли снейпа, хоть в роли отца красноволосой жертвы нюхача, хоть в роли самоутверждающегося судьи-педофила. Впрочем, в роли такого придурка он особенно прекрасен - это ж надо было вот так.)

К фильму куча претензий, но я всё равно влюблен, а когда ты влюблен, то недостатки - это всего лишь милое приправление достоинств. Щепотка пряности в пирожок с мясом.

Кстати, после просмотра я специально пошел и съел пирожок с мясом, и даже не поморщился, в отличие от моей спутницы. *гордо* И даже жадно посматривал на голубей, намекая на плагиат Лестата, только не с крысами, а с голубями.

Ах, Джонни Депп, Джонни Депп...)

боже, чем только не займешься в побеге от сна

Итак, вы Адольф Гитлер

О вас сложно судить однозначно: с одними вы жестоки и беспощадны, другим прощаете все. Вы хороший актер, и в то же время часто бываете искренни. Вы можете признать свои ошибки, но это не значит, что вы не повторите их.У вас много талантов, но вам сложно определить, какой из них основной.Пока одни завидуют вам, а другие смеются над вашими начинаниями, вы уверенно прокладываете себе дорогу в жизнь. Но иногда вы и сами не знаете, куда эта дорога вас выведет.Друзей у вас не много, но все они останутся с вами до конца.

Пройти тест

К тому же за словосочетание "философия в стиле дзен", которое сильно меня улыбнуло построением, можно всё простить. К тому же толстые книжки я и правда люблю. Больше жизни.
^_^

Ну что ж… вы синий дракон!

Вы спокойны, сдержанны и весьма неразговорчивы. Вы склонны отдаляться от этого мира, лежать в дальнем уголке и рассуждать сами с собой обо всем том, что вы знаете – а знаете вы весьма и весьма много. Любите философию в стиле дзен, зеленый чай и толстые книжки, которые можно до-о-олго читать. Вы всегда в гармонии сами с собой, предпочитаете не лезть не в свое дело, и за это вас многие уважают.

Пройти тест

Я бы мог покорить холмы и ты бы могла покорить холмы.
Но холмы, как видите, покорили вовсе не мы.
Я бы мог, очаровывая умы, пережить тридцать три зимы,
но даже сейчас я не отвязался от зимней тьмы.

Я бы мог танцевать фокстрот, но танцую всего лишь свинг,
и в улыбке кривя свой рот, выхожу на танцпол на ринг,
я снимаю свой плащ, и публика рукоплещет.
Она любит кровь, ну и прочие такие вещи.

Хлеба и зрелищ! – палец вниз, удар и грязь.
Ничего красивого нету в слове «смерть».
В слове «смерть» пляшут незабавные черти.
В слове «жизнь» барахтаемся мы, бо(р)ясь.

Я бы мог целовать тебя, но целую, увы – её.
Я бы мог бы любить её, но люблю-то я не её.
И фокстрот мой во мне гниёт. И мой зритель во мне блюёт.
И лишь когда думаю о тебе – что-то внутри поёт.

Я бы мог это записать – но зачем эту дурь писать?
Ну а то, что умеет петь во мне, кричит на разные голоса:
Покори ты уже холмы. Научись танцевать фокстрот.
Иначе те самые «мы», для которых всё – не продолжат род.

моя любовь завязалась в узел у меня на шее.
в прямом смысле.

не могу 1) расстегнуть застежку 2) распутать узел.

смешно

http://www.kartamania.ru
увеличиваете карту, щелкаете на любой маленький квадратик

Девочка торопливо рисует в блокнотике другую девочку, прижимающую к себе букет цветов. Потом открывает книжку и начинает читать.
Я представляю рядом с собой еще одну девочку, которая рисует девочку, которая только что рисовала другую девочку. Правда, этой девочке явно за двадцать и у нее золотое кольцо на пальце. И морщинки рядом с глазами. Но зато два хвоста и блокнот с рисунками.
Девочка с книжкой и рисунками не ответила мне на улыбку. Девочка с букетом цветов - ответила. У нее еще были искусственные, в большой такой ручной сумке. Мне было интересно - живые цветы от мужчины? А искусственные - это она в магазине работает?
Это было 17 апреля часов эдак в пол-одиннадцатого вечера

Юноша - с красивым носом и странным взглядом - почерком, похожим на почерк сотен других мальчиков, пишет в блокноте какой-то стих, ну или мне показалось, что стих, мне удалось разобрать только одно слово: наверх, причем этим наивным полудетским почерком. Еще я помню, что у него в боковом кармане рюкзака был квас.

Это было сегодня часов эдак в десять вечера


Не слишком высокий, субтильного телосложения мужчина стоит и читает книжку, я наклоняюсь, чтобы посмотреть, что это за книжка. Он ловит мой взгляд, улыбается, поднимает книжку, так чтобы мне было видно. На обложке написано: Карлос Кастанеда.

Это было не помню когда.

Это было тоже пару дней назад. Кажется, раннее утро субботы. В вагон заходит одна из тех бездомных собак, которые живут в метро. Ложится посередине прохода, лежит, на двигаясь. Все на нее смотрят. Она закрывает глаза. Когда поезд останавливается, она деловито обходит людей и выходит.
Я видел достаточно метрошных собак, но еще ни разу не путешествовал с ними вместе в одном вагоне.

Сегодня я видел юношу, который с туманной улыбкой читал Кларка в давке людей. А числа первого-второго или даже в конце марта я видел юношу в больших-больших наушниках, который слушал что-то такое и со сосредоточенным, серьезным лицом двигал пальцами в такт музыке. Не поднимая рук и не двигая локтями, с опущенными кистями, просто долбёж по невидимым клавишам или, может, даже какое-то упражнение. Взгляд у него был серьезно-безумен и отрешен.

Еще на нашей ветке ездит странный мужчина в цветастой куртке. Ее сшил какой-то абстракционист. Там зеленый, белый, черный, кажется, в основном треугольниками, но цветов много, они несочетаемые и действительно ассоциируются с музеями абстрактного искусства.

Навскидку я помню еще человек пятьдесят, наверное, а если увижу еще раз или просто буду сосредоточенно вспоминать - то вспомню гораздо больше.

Маленький я смотрит на вас.

Наверное, я просто очарован людьми.
(ах да, и собаками, и домами, и небом, и миром вообще).

kvin (23:54:22 21/04/2008)
сирой, давай захватим мир?
Пиковый Туз (23:54:24 21/04/2008)
=)
Пиковый Туз (23:54:48 21/04/2008)
Я всегда за любую совместную деятельность)
Давай.)
kvin (23:55:13 21/04/2008)
отлично.
я слушаю твои предложения по поводу организации
Пиковый Туз (00:00:08 22/04/2008)
Для начала нам нужен план. Причём план нам нужно найти, а не выдумать. Это нетворчески, но, во-первых, только на первый взгляд, во-вторых, для пользы дела.
Это, во-первых, потому что идея уже не нова, и это нужно осознавать. Если мы придумаем план сами, то мы будем подсознательно уверены в его безупречности. А в чужом свежеоткопанном всегда видно сразу куча недостатков.
Во-вторых, если у нас не получится, то мы будем хотя бы не придурковатыми захватчиками мира, которые создали идиотский план, а просто слишком удачливыми искателями.
В-третьих, если получится, то он уже будет наш.
Итак, следующий вопрос на повестке дня - где найти план?
kvin (00:00:47 22/04/2008)
сирой, ты ведь понимаешь, что - особенно в контексте задачи - это очень неоднозначный вопрос?
kvin (00:01:01 22/04/2008)
скажем прямо, двусмысленный.
Пиковый Туз (00:01:04 22/04/2008)
*гордо* Нет! ^^
kvin (00:01:17 22/04/2008)
*вздыхает* наверное, это хорошо)
kvin (00:01:29 22/04/2008)
предлагаю искать в малоосвещенных местах с повышенной влажностью
Пиковый Туз (00:01:54 22/04/2008)
*тронут*
*вот последнее слово - это действительно двусмысленность^^*
В склепах?
kvin (00:03:10 22/04/2008)
> *тронут*
не пытайся ввести меня в заблуждение, ты же сам прекрасно знаешь, ты давно тронутый, и я давно тронутый...
> это действительно двусмысленность^^*
о боже, сирой, тебе не положено по канону знать такие места! и тем более о них думать!

> В склепах?
да. в классических пыльных гробницах. без пошлостей.
Пиковый Туз (00:03:58 22/04/2008)
Ами, двусмысленность - это слово "тронут". Такие мысли меня не посещали. =))

когда-то я был маленький и глупый. и один мой хороший друг (ты ведь мой хороший друг, да?) наставлял меня на путь истинный, а я тупил и не желал наставляться. мой хороший друг устал от моей тупизны и решил наглядно продемонстрировать, как именно я туплю. и создал шедевр аллегорической мысли, который я сохранил и пронес через века. шедевр, собственно, передразнивает мою тупость в виде аналогии темы разговора с помидорами.

читать вдумчиво, внятно, серьезно, несколько раз. тот факт, что я когда-то был так позорно туп, забыть сразу после прочтения. собственно, вы вряд ли оцените, вы не читали контекста (долгий нудный разговор про влюбленность), но я, собственно, преследую скорее цель сохранить это себе на память.

итак.

**** (01:54 AM) :
-Я умею сажать помидоры и выкапывать молодые помидоры...
-как, это же невозможно..
-возможно, я сама себя накрутила...
-ну тогда может это были не помидоры?..
-а что по-твоему большой и спелый помидор - не помидор?
-хорошо, а как же ты тогда их выкапываешь молодыми, если он у тебя вырос?..
-так а я тогда не умела их выкапывать...