Сегодня как будто съезд самых больших волшебников, как будто происходит что-то разодрать-себя-в-клочья какое важное, а ты тоскливо смотришь в свои учебники, ты думаешь насчет что бы такого поделать ночью, то есть прямо сейчас же, ну; но нет ответа, приникаешь устало к окну, вытирая пот уставшей ладонью, господи, дай мне выпить последний глоточек лета, и я заткнусь, буду тихо грызть своё крыло воронье, перед тем, как совсем уснуть. Будет ждать меня кто-нибудь на земле, самый красивый, когда-нибудь – будет, а портреты других людей ты мне и не приноси, на что мне другие люди, на что все они мне?.. Завернусь в одеяло, в котором нет никаких чувств, кроме тех, что приходят из-под самых грозовых туч; *шепотом* просто я всегда боялась, что мне не удастся овладеть искусством стать лучше, поэтому вечно себя и мучаю. Я только б этом и думаю: в чем смысл всего; как это нарисовать; кому сегодня подарим нимб; с такими мыслями кого-нибудь целовать – это просто потеря времени. Хочется всего лишь чего-нибудь более, просто более, чтобы все по танкам, а ты на феррари; и, пожалуйста, взвесьте все эти тонны моей боли и выбросьте их в террариум.
А еще, пожалуйста, заверните ясность, ну, то есть, чтобы хотя бы что-нибудь было просто; загадочность – это прекрасно, но по этой части достаточно Джоди Фостер. Впрочем, мне ничего не достаточно, мне хочется простых доказательств теоремы Ферма, мне хочется новых решений “Hello, world”; еще хочу быть вампиром Лестатом, но, может быть, и Арманом, ну, в общем, кем-нибудь, кто всегда молод. Потому что секунд слишком мало, они не вместят в себя всю мощь великого взрыва; по шкале землетрясения во мне три миллиарда баллов, тысяча лошадиных сил и в хвост, и в гриву. А потом возьмёт всё, и снова потухнет. И что делать? Если у тебя не слишком здоровый дух – не так и важно, что там с телом.
А ты, ты ждешь меня на земле среди непотребных комнат, рассматриваешь мои рисунки из дырявых тарелок, короче, мучаешься неизвестностью; но самые большие волшебники сегодня ночью устраивали конгресс, а я не успела, всё остальное как-то неинтересно.

Aug. 25th

фразы перевраны, неверно поданы, неточно сказаны,
хватит уже, негодные, бросаться такими фразами,
выучите алфавит;
все великие книги восемьсот один раз до вас написаны,
буквы, как драгоценные камни, на нить строк нанизаны,
поэтому тот, кто может, тот ничего и не говорит.

море выварилось, обильно выпарилось, моллюски вывалились,
и вот он – жемчуг;
а у тебя в груди, спорим, никакие не кроются жемчуга?..
ты, маленький, глупенький, тебя только что из пробирки вывели,
а умные все повывелись, и нем
чудный голос, раздвигающий берега.

а ангелы пухленькие, впрочем, и тощие, вместе сидят по кругу,
им лень, конечно, но они что-то рассказывают друг другу –
большую сказку.
а потом они, счастливые, бегают по зелёному лугу.
мол, здрасьте.

это не то, что мы, они знают секрет любого словечка,
и всё, что они скажут, будет жить бесконечно,
и в мезозой, и в палеолит.
вот что значит – действительно овладеть речью:
а все великие писатели – всего лишь маленькие человечки,
у которых вечно что-то болит.

Aug. 13th

ладно, треть выложил, остальное когда-нибудь потом

или этого и так много и не продолжать? )

Aug. 13th
Тысячи вариантов, как сгнить, как описать боль, хотя я думаю,
что она одинаково некрасива, одинаково черная
мерзкая дрянь в груди; только один путь из всех –
именно твой, чтобы стать силой,
а остальные какие-то совсем другие пути,
это странные предложения от конкурентов
то ли выродиться, то ли переродиться;
того и гляди, попробуешь соблазниться.
Однако к горлу уже подступают спазмы.
Даже великан состарится, не сотрет пудру слепоты с глаз; может
быть, ему никогда не танцевать танго, но есть ведь
еще и степ. Так как нам достался ангел-исполнитель-
желаний самого низкого ранга (глух; слеп), то чего
же все ждут от нас? Чтобы мы воссияли, стоя
ровно и гордо на сожженном уже мосту?
Чтобы наши инициалы выжгли на одеяле, нет, ну
ты только подумай?
Мне плевать сто раз на их известную радость из задницы,
да-да, можете считать меня девиантным, но
она не сплавит разваленное, не даст
внятных имен тускнеющим светлячкам в памяти,
способных все воскресить; когда ты исчезнешь, что же
во мне останется, мне бы лучше потух–
нуть, это гораздо проще, чем всё это выносить,
чем всё то, что в других вариантах,
и не надо меня просить прекратить истерику,
я не хочу, чтобы хоть что-нибудь было нечестно, иначе
мне грозит синдром Кандинского-Клерамбо, а вообще я
считаю, что холерикам нельзя доверять погрузку гробов.
Знаешь, я не буду кричать «помогите», только на
рассвете после прорёванной ночи, в подушку, а это редко,
и я убежден – мы в ответе за чушь, которую себе навязали;
а кроме того,
во мне достаточно зверей в клетках, их тоже иногда
надо кормить, а иначе они сдохнут, понимаешь, всё
просто, не плюй в колодец, не порть зрение и навещай родителей,
а еще придумай себе обязательный смысл этой хрени,
удивительный,
чтобы все охнули и ничего не сказали.

Aug. 13th
Выдуть, выудить из пыльных ладошек запах всамделишной осени,
одним поцелуем у бога выведать все места рождения бабочек
у меня не хватит сил, я профан в этом вопросе,
я ломаю об это зубы вот уже пятые сутки Брахмы, черт! –
а Брахма делает вид, что его нет и он ни причём, вах-вах,
а потому ценность моих костей с каждым разом – всё стремительней – обез(в/б)ожена;
вот уже столь многое во мне умерло – а от тебя никаких вестей, ну что же ты?..
Иногда я вижу мир с расстояния в миллионы лет (ничего не вижу),
сижу, скрестив ноги, под первой из десятков таких же сосен; мысль
настойчиво шрамами на руках: тебя нет, черт знает, о чем
думали боги, если они не придумали тебя – буду обижен –
буду плевать на их солнечную пыльцу (пылко и горячо),
не внимая крикам с кухни «подойди и питайся супом!..»,
«ну кто тебя просит..» или «где тебя черти носят?!»;
она просто хочет, чтобы в мире всем дали воду и в каждом включили свет;
а я сижу под любой из не-помню-какой-из-сосен
и думаю
о тебе и еще как выдувают из пальцев осень.
Скоро буду, не скучай, передавай там богам привет.

Jul. 30th

У всех в головах одни и те же темы, ритмы, мелодии,
и даже списки в телефонных книжках – вроде,
такие же, впрочем, никогда не сравнивал телефонные книжки;
открываешь старые дневники – со страниц пахнет улицами,
верхним ли, нижним
проездом, парикмехерской, где выдают, как парики, стрижки,
и женщины, у которых один ответ: «всё разрулится».

Кажется, господи, мамочка, папочка, все никогда-никогда не изменится.
Кажется, птицы всегда летают одними и теми же небоходами.
Под ними море большое и чистое, как шипучка с таблеткой, пенится.
Да, девочка-дамочка, мы разберемся со всеми невзгодами.

Бабушка беззубо смеется: а как там свежий газетный номер? –
уже прислан;
а президент, вице-президент и его потомок – еще ль не помер? –
хмурюсь кисло;
подайте мне в буквах газеты и прочем высшего смысла,
я готов читать его в самых сложных знаках, в любой содоме;

только бы в ладошку мокрую (сопли; слезы) собрать чего интересное,
поинтереснее, чем то, что собирают обычные дворовые дети;
иначе зачем жить?
Мама говорит: живи для людей, но фраза пресная,
по мне, так если ты ничего фейерверкодушевзрывательного не встретил,
то тебе нечем и дорожить.

Лучше за деньги вывести на простор свой катамаран
и пойти проведать географию прочих стран.
Как она там, старая,
не окочурилась ли без нас?
Люди не как акулы: плывут парами,
тренируя кроль, баттерфляй и брас.

А ты, как король, сидишь в своем катамаране:
тебе всё ничего, всё по фигу, всё по плечу.
Жизнь – такое непонятнозачемное балансирование на грани,
как в поговорке, мол, живи-не-хочу.

Только иногда поднимаешь голову, весь в сомнениях или без,
а там чайки сложились в слова простого наречия:
God’s message (00:00:00): please authorize my request.

Ну и молчишь офигевше. И даже сказать нечего.

Jul. 29th

планы на завтра: одеть с бубенчиком башмачки, ну и
пробежаться с отодранными подошвами по спелой росе.
те, кто меня, такую прекрасную, посмели кинуть,
те пусть помирают от зависти, прямо все.

потом, пожалуй, самое время пойти пировать, да и
смехом узор лица на грядущий день плести и вычерчивать.
кто бы из вас знал, что за всеми моими бравадами
жмётся ребенок восторженный и застенчивый.

снов хочется, пройдусь в магазин, куплю еще одну упаковку.
а то откуда еще взять бы хорошего сновидения?
самому не уснуть, снов не увидеть, и только ловкий,
как ладони воровки, справится с внебопадением.

а просыпаешься – так не избавиться от синяков, ку-
сающих душу за место, которое для сидения.

мне бы кто сумку новую подарком купил, или
чужих людей запер в клетку, самую безопасную.
когда меня обижали, почему вы их не остановили?
зачем вы тогда вообще нужны, сильные, властные?

таким, как я, в оглушительно близком мире тяжело стало.
карту неба вычитаю до дыр, выбирая, куда бежать.
потому что уже устала, ребенок внутри устал, голова устала.
когда вырасту – лягу, наконец, спать.

Jul. 25th

Твой голос теперь далеко, далеко.
Руками тебя теперь не коснуться.
Волосы теперь заплетать некому, некому.
Горечь свою складываю в карман.

Куда мне, скажи, скажи, деться?
В черепной коробке сокровища плохо хранятся.
Стекают вниз своей сокровúщей.
И проникают на цыпочках в самое сердце.

Перекладываю что-то из одной ладони в другую.
В этом, как и во мне, нет никакого смысла.
Где ты, где ты теперь, моё дорогое?
Пусть принесет мне твой голос ветер на долгую память.

Фотоны и прочая муть через взгляд проникают в душу.
Запечатлеваются, остаются там кусками огней навечно.
О боже, я так не хотел болеть, так не хотел боли.
Но мне ли тебе говорить, ты меня знаешь.

Ауууу, королева пойдем собирать монеты
по грязным канавам
отмывать руки от своей кровищи
глупая, глупая

В восемьсот девяностый раз повторяя "зачем жить",
записываешь все эти разы, как будто считаешь,
причины, которые могли бы быть, все записаны на неизвестных тебе языках
но не расстраивайся, может быть, ты выучишь язык птиц и улетишь
однажды

зачем зачем снова снова
восемьсот девяносто два
ничего не чувствовать - зачем жить?
болеть болью - зачем жить?
восемьсот девяносто четыре
за этот день

потушите свет, я не хочу ничего видеть
кажется, после смерти мне станет легче

Jul. 23rd

Давай никогда не умирать.
Ты говоришь, мол, ты бессмертный, но среди твоих гордых, негордых черт не разберешь, где там взгляд,
говорящий о том,
о чем никому не говорят,
по крайней мере ртом
Давай обниматься пальцами,
просто обниматься мы
не будем,
потому что скучно, так делают все люди,
и это недостаточно глючно

закрывая глаза – где-нибудь в то же мгновение удивленно их открывать, наблюдая за ходом планет, всегда – знать, что никого кроме тебя нет, ну может быть разве что еще один кто либо нибудь
черточку не забудь
а ну-ка ложись спать,
завтра на наши координаты прольется свет не самой яркой в мире звезды
и мы будем всё понимать, всё понимать,
по крайней мере ты

тебе-то будет всегда всё ясно.
абсолютно всё, включая и выключая устройство моего компа.
а я буду встречать рассвет – самый классный,
четыре дня не спав.

родишься как в новом мире, уже совершенный
где даже убийца богов никогда не умел ненавидеть
давай никогда не видеть
как наши тела упадут с высоты в большую черную вечность закрытых век
никто не знает что такое сила
никто не знает откуда пришел человек
и даже мысль о том что можно знать меня удивила
а когда я был удивленно пошел снег

Может быть, когда мы с тобой никогда не умрем – тогда и узнаем,
как это –
вверх летать,
пнув ногой карниз
А пока что мы можем только летать вниз

если будешь стоять в ожидании чуда – никто не крикнет остановись
а я стоять в ожидании спасибо унесите не буду,
я буду подчиняться заклинанию мировому: снись
я буду приходить во тьму под объятья век всем кто перед сном подумал, что ему одиноко
я запишу тебе длинный на память трек со звуками моего голоса и запахом мокко

я оставлю тебе руководство под грифом «живи и господствуй»
и в любом случае не скучай
я научу тебя совершать самые безумные сумасбродства
я прочту тебе книги в которых моя печаль

а потом ты на меня наорешь: «ты много врёшь!» и я унесусь прочь
не испытывая ни малейшего признака мало мальской вины
и между нами будет пропасть большая очень, я буду далёче, а ты не успеешь выучить наизусть все мои дны –
и я однажды умру и мне никто не сможет помочь
я умру а ты не умрешь, ты же сам говорил, что умирают все свистуны
но все-таки если захочешь будем видеться каждую ночь
это просто: закрываешь глаза и видишь сны

у меня никого нет - повторяй про себя: никого нет; и тогда у тебя действительно никого не будет. прокляни свет, сто раз и еще раз прокляни свет, и тогда тебе тьму принесут на блюде
на золотом ли блюде, серебряном блюде - да к черту цвет; пройдет две тысячи лет, и имя твоего отца в невозможный ранг возведут остальные люди. можешь не плакать. и не стараться. всё равно возведут. а когда тебе захочется обниматься, они плюнут на тебя и уйдут.

потом ты будешь стоять у крыльца, ждать своего отца ли, мужа ли - стоять и ветер
будет сметать твои слезы вбок по щеке, к солёной от слез реке, самой соленой реке на свете
когда твой отец вернется, закроешь ему глаза, и себе глаза, начнешь шептать в полубреду:
как же мы выжили, расскажи мне, как мы выжили, мы же ли-
стья зимой, мы же - соленые капли в пресном озере, мы же ли-
куем, как ликуют те, у кого козыри,
скажи мне,
так плачут те, кто были в аду;
мы - это кровавые ливни,
мы - это голос немых дивный,
самый надрывный
момент крика, первого и последнего в этом году;
мы - это те, в кого влюбляются до конца жизни, а потом шепчут проклятие: я тебя изведу, до слез тебя доведу, утоплю в пруду,
и ужас падения неизбывный
в душе, которую продаешь льду,
ну или как там смерти теперь следует называться.

мы ведь с тобой, дорогой, не на это рассчитаны,
нам бы с другой ноты вообще начинаться, -
плачешь? - не плачь, достану с неба тебе звезду
я нынче воспитана, точнее, перевоспитана,
так, что если только кто-нибудь вздумает обниматься - плюну в лицо ему и уйду

Jul. 21st

Часы на башне стрелками крутятся,
час, другой – скоро птицы вылетят на свободу петь.
Через тысячу лет, когда я выйду на улицу,
улица будет как Будапешт.
А ты и рада, ты и рада-радехонька:
хлопаешь ладонями, встречаешь то ли меня, то ли город.
Как дела твои, ласточка, девочка, плохонько?
Когда и куда отходит твой поезд скорый?
На станции назначения
ждет нас предназначение,
заманчивый, как зов бездны, его призыв,
нет смысла не в отречении,
имеешь ли ты значение,
если тебя перевести буквально на мой язык?
Научит тебя старый старик сну,
спокойствию, степенности, страху, силе и
как улыбаться, чтобы встречать весну,
как полагается девушкам и белым лилиям.
Научит тебя, как
подниматься, когда входит король,
не запинаться, произнося заклинательный приговор,
и играя роль, ты не будешь помнить про боль,
и играя роль, ты будешь помнить, что ты – вор;
ты украла часы на башне, ты украла все мои улицы,
ты украла слух бога, которому все в церквях молятся,
чудо, которое всем чудится,
шило, которое всем колется.
Ты украла сны мои, а также сны короля и сам Будапешт.
Грешен ворон на башне, грешен монах и я грешен.
Ты – это наша брешь,
поэтому тише, девочка, тише ласточка,
вот тебе белые лилии – на, поешь.

Jul. 21st

Jun. 25th, 2008 at 6:14 AM

господи, а тебе нельзя ли немного смилостивиться? -
хоть крошечку хлеба с твоей руки
съесть;
а то глаза мои устали противиться
тому, что есть.
хочу, господи, отдать тебе волосы,
свои длинные русые волосы,
чтобы ты сделал из них воду,
чтобы из каждой волосинки сделалось по реке.
а что останется - так то в ручейки заплёл - и всё.
пусть всё будет просто
в твоей могучей руке.

а то мои косы совсем спутались,
волосы стали выпадать,
пришлось отрезать.
вены ли они мои, путы ли -
не суть;
важно, что есть где-то в небе моя звезда,
которую мне пришлось предать,
чтобы выбрести на свой путь,
экая катахреза.

господи, хочу озарения, страха, восторга,
чтобы светом меня взорвало изнутри -
криком: верь же!
а то сейчас на мне запеклась кровавая корка,
и сколько ее не три,
все равно ты ранен и тысячу лет повержен.
(ох уж эта фамильная прохлада морга,
которая холодит мой нетвердый стержень).

ох и устал же я,
господи,
воевать,
рано вставать - так и тянет всегда зевать,
и радости нет даже в десерте;
так что иногда думаешь: стоит ли танцевать
на твоем концерте?
господи, выглади мою одежду, которую надевать
мне на первый сезон
до смерти.
белую-белую,
что твоё молоко,
такую красивую,
что назвать
ее по-человечески - лишь наврать,
впрочем, такому вранью -
верьте,
но господи, если врать легко,
тогда что я в этой жизни делаю?..

как мне себя, скажи, называть,
чтобы стать, как и раньше, сильным?
а то я трус.
кому и сколько
мне себя отдавать,
на какие части себя разорвать,
чтобы приобрести вкус апрельный,
ну или хотя бы ванильный?
(ну или хотя бы вкус?)

господи, посвети мне, а то заблужусь во мраке.

господи, я знаю, что принесет покой:
давай я закрою веки, - а ты придумаешь снов всяких,
и мои волосы будут теперь,
как реки,
и мои буквы будут теперь,
как знаки,
и все человеки будут влюблены в хорошие мои враки,
и мое имя будет
на твоих губах
молоком,
господи, ты же знаешь меня - я такой,
который только и мечтает спать у тебя в груди комком
в белом фраке.

скопипастить сюда, что ли, стихов.
скопипастить?

люди, хрен ли вы подписываетесь? я же здесь не пишу. О.о

(вчера)

Он боялся дышать, если на его животе засыпала его лиса,
а когда он дышал, то случались всякие чудеса,
например, творческий элемент начинал писать картины сам
и стихи – тоже сам.

Под его рукой староё тряпье вставало и начинало плясать,
так, как только ирландцы умеют плясать, потому что они fairy-born;
под его взглядом из облаков показывалось тридцать три корабля, са–
мых поразительных и, кажется, даже не иллюзорных.

Когда он подписывал какой-нибудь документ,
как минимум, четыреста бесов охотились при этом за его душой,
а остальные двести шестьдесят шесть наслаждались моментом,
что живы – и уже хорошо.

Потом он брал свою трость и, насвистывая, возвращался в дом,
переступив порог, первым делом чесал за ухом свою лису.
Вторым делом придумывал себе еще пятьдесят дел безумных,
а остальное, собственно, – на потом.

я твой маленький зимний сон, твоя большая гроза в норфолке.
когда мне требуется унисон, вместе со мной поют волки.
я - самое скоропалительное, самое безумное из обещаний удачи,
которое ничего не значит,
зато оно доверено мне - и только.

я самый распахнутый волшебным ветрам, особенно северным, а еще - с моря.
я учу юных сирен петь по утрам, смеяться и редко мементоморить.
я плохо целуюсь, никогда не пью вино и не остаюсь на ночь.
зато у меня никогда не гноятся раны
и я всегда побеждаю у себя в споре.

я знаю одно: когда-нибудь мы всем будем бессмертны, совсем невинны,
особенно те, кто носит цвет страннический, пелигримовый,
и такие, как я, которые не выучили слово "забудь";
а пока нам еще предстоит долгий тяжкий путь,
можно наслать на себя еще один зимний сон - самый длинный.

В колонках играет - Ophelia's Dream - Vidit suum Duleem Natum
На самой далекой лодке в холодном море одиноко сидит мальчик.
Когда он вырастет, из него получится самый смелый ковбой.
Ковбои не грустят, это всем известно, ведь у них есть ранчо.
Но этот мальчик еще не вырос, и ранчо у него отобрали раньше,
поэтому ему можно говорить о грусти с тобой.

Ты отфыркиваешься, мол, я никогда не обсуждаю это с другими.
Пусть даже с детьми, нет, нет, ни с кем не делят ни горе, ни море.
Потому что тогда покажется, что есть что-то общее со всеми ними.
К тому же однажды завоевав мир, ты захочешь подарить ему свое имя,
вроде безумной клички тому недотепе, с которым сталкиваешься в коридоре.

В самом тихом замке, настолько тихом, что там не слышно самой тишины,
ты сидишь, и твои усталые белые руки (самые бледные, самые белые)
лежат на коленях, и твои глаза мутной побежденностью одолены.
Ты не знаешь ничего, чтобы было похоже на запах твоей нерождённой страны.
О, ты знаешь, каково это – ничего не хотеть делать.

Но когда за тысячу километров, в самом далеком и самом холодном краю,
мальчик на лодке начинает рассказывать о том, как его обижали –
ты помнишь наперед каждое слово. Именно такими словами ветра поют,
о том, что таким, как вы, никогда не найти приют,
и в общем, даже уже не жаль.

Эти выходные я буду в Питере, если вдруг кто-то хочет меня увидеть, напишите мне в аську.

Традиционно – как это там всё? – тоника – субдоминанта – доминанта:
мы будем сидеть – сейчас прикину – скажем, прямо вон там,
я буду свистеть, ты будешь думать, смотреть на меня или не смотреть, вре-
дно ли иметь, как и я, тридцать второе дно? ре-
дко моргая, я буду играть в голове: фа, ля, ре...
мы будем сидеть рядом, и
я буду свистеть: ля, до, ми.

Потом, мон ами, я тебя поцелую, просто потому, что иначе скучно,
иначе – зачем все, всё, всё?
Пока целую, думаю: господи, дай мне таланта свистеть и петь звучно,
и пусть мне повезёт.
Думаю: что я делаю? - зачем я теряю время? –
тем самым создавая ошибки в своей теореме.
И пока твоя кожа мою кожу греет, во мне крутится:
ре – ми
(это во мне музыкальная шкатулка-сердце трудится).
Ты думаешь: кажется, мы одни в целом мире.
Я думаю: кажется, я один в целом мире.
И ушам чудится: ми – ре, ми – ре.

Ты такой красивый, характером с некоторыми-кто-раньше схож,
но зато ни на кого не похож лицом и – вож-
деленное забытье, это почти как нытье самому себе
на дыру, которую проковырял в судьбе.
Скуки бывают разными скуками,
так и хочется попросить: не трогай меня руками,
а то приятно чего-то, как будто бы я – не камень,
но скучно, как будто все происходит с чужими внуками.
Когда ты в потеющей тишине громко думаешь: «хорошая, дай мне...» –
твой голос в моей голове отдаётся звуками.

Потом, когда мы больше никогда не увидимся,
я буду помнить, что ты был красив
и нежен.
Мы расстанемся,
потому что такой вариант развития перспектив
неизбежен.
А может, потому что друг на друга обидимся,
но это реже.

А пока я буду обманываться, что прижимаюсь к тебе щекой,
потому что судьба мне тебя дарит
за старую боль.
Я буду думать: ведь ты красивый такой,
а время со мной тебя в тысячу раз состарит
и внутрь, и вдоль.
Я прекрасно вижу в своей голове эскиз:
я слегка влюблен, и целуя, всего лишь балую свой каприз.
А ты катишься – то ли вверх, триоль, то ли вниз, триоль,
ну и, видимо, всё же вниз, вниз, вниз.
Да, и это, увы, бемоль - бемоль - бемоль.

Ты изредка замечаешь, что всё –
как в плохой драме,
как будто ты отравился какими-то там ядами,
и все уже начинают звонить: «сожалею-сочувствую...»
Ты ловишь себя на том, что чувствуешь
всё –
как пальцы на больном шраме.
Я ловлю себя на том, что чувствую
неустойчивыми ладáми,
что когда мы встретимся в полумгле взглядами,
ты подумаешь: когда-нибудь мы станем льдами.
А я подумаю:
ля, до, ми.

Думаю, ты забрел в тишь, забрел в глушь, забрел в даль, переплелся с перелетными птицами, поцеловал незнакомую девушку, оказавшуюся наваждением. Теперь у меня нет шансов тебя найти. Если ты ушел навсегда – то непременно в лес, он поглотил тебя, позвал тебя, а когда ты пришел – он присвоил тебя себе. Ты стоишь на перекрестке, думая, куда направиться, надеясь, что лес тебя отпустит.
Идешь куда попало, в первую попавшуюся сторону. Смотришь наверх, наверху – куски неба проливаются плаксиво через запутавшиеся ветки. Пахнет мокрой травой и сырой землей, как на могиле.
Если шептать твое имя одними губами, на них появляется этот самый вкус. Пролившегося неба. Росы, собранной с водосточных труб и железных заборов. Камера, на которую ангелы снимают мир для бога, падает вниз, ее уронили, все вертится в невообразимой круговерти, небо-земля-небо, эти куски облаков смешиваются с деревьями, потом ты видишь, как кто-то идет через лес.
Тьма сгущается вокруг его тела, и мир смотрит ему вслед пристально-пристально.
Ты неминуемо придешь туда, куда приходить нельзя, заберешься на самое высокое дерево, будешь болтать ногами и изучать траектории полетов птиц, выводя из графика картину да Винчи или значение скрытой массы. Под тобой куски арматуры, провода, несостоявшиеся куски технического оборудования. Камера разбивается вдрызг о собственную силу падения, ангелы плачут и ищут нового оператора.
А старый режиссер давно не у дел, он сидит в забытом кафе на краю мира, курит, должно быть, кубинскую сигару или вишневый табак, у него один зуб посверкивает стальным, и глаза у него серые. В общем-то, ему давно все равно, но когда он бывал влюблен – в какую-нибудь идею – он смотрел на всех синевой, синее которой нет.
Он знает: из того океана, в котором утонешь ты, не выйти сухим, неизбежно брюки до колен в воде.
Я тоже знаю. Моя сила научила меня ходить босиком и записывать иногда то, что видишь.
Уже стемнело, а лес никак не кончается, никак не кончается, никак не кончается. Бьешься замкнутостью в невозможности разрушения клеток, а леса становится слишком много. когда тебе снятся кошмары, иногда в них холодно и душно от страха, так вот, сейчас – так.
Режиссер смеется, ангелы меняют пленку.
Становится совсем темно, и уже точно не выбрести отсюда обратно к городу. Смирившись с фактом, устало закрываешь глаза. Штанины до колен мокрые. Волосы на голове курчавятся от влажности. Кажется, лес – это такая сила, которая снится. где-то там, глубоко под землей, корни всех деревьев сплетаются. Кроны деревьев тоже сплетаются – ветками, рисуя небу огромный сложный узор, один старик наверху вечно его зарисовывает, вечно не успевает, ему вечно урезают зарплату (а платят ему светом на дне колодца взгляда). Чернота зрачка – это кусок вечности в глазу. Корни деревьев уходят в эту вечность, ветки деревьев утыкаются в нее. Где-то там, где заканчиваются звезды, нет ничего, кроме нее, может быть, ты предчувствуешь это, когда закрываешь веки. На обратной стороне век – карта леса.
Лес нигде не заканчивается, и кажется, что с каждым твоим шагом где-то там впереди прибавляется новый шаг.
Устаешь, устаешь неимоверно, а потом становится холодно и безразлично. Даже не безразлично – просто темно. Чувствуешь, как где-то на другом конце леса вода с листьев собирается в ручейки. Чувствуешь, как ветер колышет листву наверху. Чувствуешь, как корни на самой большой глубине находят новый источник. Чувствуешь, как внутри – на самом дне твоего взгляда – загорается свет.
Когда ты засыпаешь, прислонившись к дереву, ты чувствуешь, как сквозь твои ветки плачет небо.

Схлынь, оторвись кровавой коркой с лица,
выкипи до конца,
пузырьками ядовитыми поднимись со дна,
чтобы суть стала видна.

Гол, смел, бел, как белы сотни других тел,
я был, буду, когда ты смоешься,
ну чего ты смеешься?
Завтра ты удвоишься,
и больше уже по-старому не споешься.

Так чего мне ждать,
к кому прирастать корнями,
когда я ночами и днями,
точней говоря – всегда
думаю только о том,
как тебя отодрать?
Сумасшедший дом
получается,
впрочем, такое тоже случается,
только кажется бредом, а не стыдом.

Вырвать и уничтожить, боже,
отмыть с кожи,
посадить на ножи –
выронить из души.

Вырвешь – и что от тебя останется, одни
безумные по своей оторванности от мира сны. Они
образуют ландшафты твоего дна.
Это как если выблюешь кровь – будешь бледна и на гемоглобин бедна.

Вырвешь – да кто ты будешь, потерянный для общества человек,
не смеющий поднять век.
Другие люди помнят тебя – а потом забудут,
забудут глаза твои, краше любого чуда,
забудут слова твои, подобные благословению и бичу,
жить как трепачу, а не как великому толмачу –
и разве это то, чего ты хочешь? Вот я этого не хочу.

Ну и ладно.
Я все равно тебя вытяну из себя – и растопчу.

Голодом тьма, свивая пыль в трафарет снов, таращится.
Заглядывая в дома, смерть смотрит на гордость семьи – твердость ума,
а твердость ума – кольцом дыма: тоже обманщица.
За тобой след из чего-то мокрого полдороги тащится –
твоя тень твоему сердцу тайком от тебя плачется.

Если будешь просто на всё смотреть, ничего не получится,
тот, кто молчит и плачет от ужаса, никогда ничему не учится.
Заходи в мечеть, там если не половина, так точно треть
бредят мечтой переродиться в мире, где им не придется мучиться,
но если бог позволит им удавиться, он даже не успеет соскучиться.

Тьма облизала хвост, тьма показала клыки, у тьмы – обострился нюх.
Поднимаясь во весь рост, – о небо, небо – не будь таким! –
движением лапы или руки перекрывая дорогу дню, устраивая западню,
тьма пускает корни в пропахший болезнями лазарет,
где находят свое место гении и дураки.

Тьма смотрит глазами, полными тишины, мол, успокойся.
Синие глазищи у нее – больше луны, но ты не бойся.
Тьма заползает к тебе в кровать – страшно спать,
всякое начинает казаться, всякое начинает мерещиться,
и стоит только признаться, что что-то болит – оно уже не излечится.

Голодная тьма поцелует в губы тебя, прежде чем разлиться
улыбкой по твоей спине, когда она впитается – ты станешь птицей,
а если не станешь – то не считается, кого не любят – тот не творится,
и, как говорится, кто слишком мается – тот не искрится.
Когда твое тело умрет и в бездну свалится – то-то бог удивится.

Только черт знает, что этой тьме снится, но ее сон крадётся
между тенью твоей головы и самой головой; вру –
он сразу проникает в мысли сквозь кожу рук,
и страшно: а вдруг он сбудется – и жить придется,
продолжать вести с прочими душевнобольными игру.

Тьма целует тебя и говорит, что еще вернется.

Кайся, руки твои обнимают чужую шею –
ни капли любви; кайся;
тебе говорят все: ты хорошеешь,
в платок сморкайся и
смейся,
они не знают, насколько
грязи
много
в том, откуда ты вырастаешь,
а ты-то знаешь.
Кайся, когда режешь руки, а потом кровь смываешь,
резать руки сегодня в моде,
кайся, когда лицо свое умываешь –
а следы бреда
с него до обеда
никак не сходят,
и ты с таким вот лицом жизнь свою коротаешь,
и взгляды больные вокруг метаешь,
о чем ты, скажи, мечтаешь?
Кайся, когда целуешь чужие губы,
губишь, не любишь – бросишь,
получаешь всё, чего ни попросишь,
оправдываешь себя: им бы мглу бы
в их ясные очи, а то, мол, очи-то слишком ясные,
я таких терпеть не могу в своих запястьях,
я таких заковываю в гробы –
кайся, они с ума сходят с твоей волшбы,
а потом прорастают сквозь холодный слой
стеблями, деревьями, которые вырастут кораблями,
а ты и не знаешь об этом! Пой,
пой, кайся, кровавой коркой на губах спекайся,
а потом стирайся из их головы,
точнее, думай, что стираешься,
но однажды ты доиграешься,
и гроб скажет, что он к твоим визитам привык,
так что слишком не увлекайся,
кайся,
прежде чем броситься вниз или написать стих –
кайся,
гнев бога был очень силен, но теперь стих,
так что не пресмыкайся,
просто подойди к нему – и обними.
Слышишь, как у него в груди боль шумит? –
это те самые корабли штормит.

трубач, послушай, у меня было двадцать тысяч людей, каждый из них помнил мое имя и кличку каждого из моих четырех псов. теперь уже поздно говорить им – стойте, вернитесь, где вы и ваши голубые глаза? – их голубые глаза жемчугом на морском дне. что поделать, поцелуям не дано воскрешать из пыли.
трубач, вот ты – музыкант, а я – никто. если я покроюсь пылью, я стану статуей или книжным шкафом, но никак не деревом, а ведь стоило бы – деревом; или морем. мне говорят (люди, а также свои мозги), что я не поэт, я сам про себя листьям шепчу прозой, но хочется доказать: я тоже на что-то гожусь. трубач, ты играешь музыку, это сложно и почетно, и ты годишься. а слова знает любой идиот.
я – это любой идиот.

соль, трубач, в каждом из нас есть крупинка соли и капля воды, мы вместе – большое море, до краев наполненное реквиемом дикой езды и отзвуками образов. я танцую плохо, я ничего не умею, волны несут меня, как бревно, иногда вода попадает мне в рот, и даже это ничему меня не учит, сердца дорогих людей растворились в секундах. послушай, если бы я мог, я бы поцеловал каждую жемчужинку, напоминающую о них. я бы дал каждой – имя, каждой – возраст, каждой – частичку жизни и любви.
но что толку целовать бездушные камни, не думаю, что имеет смысл верить, что отблески в их глубине – это лица; двадцать тысяч жемчужин, трубач – не слишком ли длинные бусы?..

до - ре диез - соль, я иду танцевать, трубач.

Про платья номер два.

Ну вот ты стоишь, свивая в кулак тень от своей руки, и нынче все тебе не с руки, все тебе дураки, да и ты сам ничего не стоишь. Ты свистишь, и свист свивается в стебельки, и запах текущей вперед реки такой живой, что сейчас взвоешь.
Взвоешь от зависти и тоски, потому что память берет тебя нежно за горлышко, и под ребра тебе, и за виски заливает виски и зажимает в тиски, мол, стань, наконец, уж послушной Золушкой, заройся в пески.
Наверное, солнышко, мы никогда не были так уж близки, да и никогда не было нас двое, всегда – только я один. И вот стоишь себе посреди льдин, и бьется безумьем тепло в груди, так отчаянно, словно просьба: порежь, поранься; и лучше ты вовсе не приходи, а если придешь – останься.

Другие, слышишь меня? – более гениальны в том ремесле, где ты берешь не в смысле, не в качестве, а в числе, и даже вовсе ничем не берешь, а просто врёшь, а когда никто не слышит – в небо орёшь; да ты вообще слеп, какой из тебя художник? – ты лучше поаккуратней, поосторожней, вдруг однажды тебе дадут по твоей глупой роже, господин обожемойбоже, господин безбожник; и даже сейчас тебя что-то преследует – в темноте, которая внутри стен, которые в голове, но бояться следует только таких тем, которые обсуждают на бересте с древа вен.

Другие, слышишь меня? – танцуют изящней, чем ты, другим дарят цветы, другие поют сопрано, а ты в альты, тебе не место в квадрате их большого экрана, ты зализывай раны, ты, ты..! – да ты ничтожество и пустышка, ты – это мнимое множество безумных безумств, пугливых слишком
и слишком хрупких,
никаких нупожалуйставозьмитрубку – нет, никаких, слабость – в другом, слабость – в отсутствии всяком смысла.
Мне бы кофе бы ну с утра бы.
Мне бы быстро и точно складывать числа – но что-то во мне, как плохая программа сбилось, что-то во мне зависло, во рту не вкус кофе – во рту кисло,
я просто думаю: может быть, хорошее вышло бы приключение?
я просто думаю: может, выбрать другой путь?
короче, если я тебя поцелую – не придавай значения
если я признаюсь в любви – забудь.
Это на самом деле даже не увлечение, это просто привлечение твоего внимания, мол, смотри! - во мне живут люди, какая жуть.

если я попытаюсь стать чем-то другим, я сам же себе не дам.
Я буду цепляться за полы своей ночнушки: ну друг мой, неужто ты бросишь меня вот так? посмотри, у меня не лице разводы, следы разводов, и ни одного отпечатка брака. имущество мужа по контракту достанется вашей матери.
Ночнушка рвется, я босиком иду дальше, и я же падаю в грязь.

Кто ты такой, чтобы так поступать со мной? – кричу я себе вслед, но я не оборачиваюсь, я иду дальше, слабее, слабее, слабее. Я, оставшийся в слякоти, еще жив. Когда я стоял, я был красив, теперь же, измазанный грязью, тихо гнию. Велико искушение упасть на колени и умыть свое лицо своими слезами. Поцеловать, обнять, не дать умереть.

Но жалость к себе осталась в гниющем мне.

Я удивленно смотрю на то, как я умираю.

Ночнушка рвется, тот, кто лежит в грязи, утыкается в нее лицом, как будто любит меня больше всех на свете, и шепчет свои молитвы, но они больше не действуют, не действуют. Я же вижу, что не действуют, я ведь по-прежнему умираю в грязи, я стою и смотрю на то, как я умираю в грязи, и ничего не делаю, потому что не знаю, что.

Мне почему-то не хочется смотреть до самого конца, страшноватое зрелище – смерть себя, меня ждет горизонт и дешевые иностранные кафе.

В ближайшем магазине я покупаю джинсы и выбрасываю ночнушку на ветер, оставляя себе лишь кусок, что ношу у сердца. Остальное поймает тот, кто лежит в грязи, если только еще не сдох, впрочем, если сдох, то запах моего тела откроет его глаза и он снова поползет за мной.

А куда мне еще-то ползти.

По грязи-то.

Раз тот тест был моей подачей, то этот тест - твоя подача, мистер когтевранская умница. терпеть не могу росмэновский перевод, но не придумал, какую согласную ставить после "рэйвенкло" - рэйвенкловская как-то не звучит
Вообще, конечно, было бы круто, если бы у меня были враги. Но вообще по сюжету вроде бы Малфой ничего из себя не представляет, слабак слабаком по сути, и если бы я был в его шкуре, то уж точно был бы интриган куда изящнее и умнее, к тому же при таком отце вырасти таким сопливцем - это позор. Драко в фанфикшене часто вах какой обольстительный, но по книге-то он корчит хорошую мину при плохой игре, у него нет ни отцовского ума, ничего.
Впрочем, приказываю всем считать, что я - Драко из фанфикшена, а то и вообще кто-нибудь покруче. Неужели я не достоин самого крутого места из всего этого бедлама?)

Посмотрите в лицо судьбе, вы — Драко Малфой

Раз уж вы прошли этот тест, позвольте дать небольшой комментарий, хотя вы в нем и не нуждаетесь. У вас уже есть все, о чем другие только мечтают, более того, вы знаете, что с этим делать и не остановитесь на достигнутом. Такому человеку, как вы, не нужны друзья для поддержки, хотя вокруг вас, скорее всего, много людей, которых вы используете в своих целях. Зато у вас богатейшая коллекция врагов, к которым вы по-настоящему привязаны. Присмотритесь: среди них наверняка есть ваше alter ego — ваше отражение, но с обратным знаком. Используйте эту ситуацию для самосовершенствования, ведь соревнование — лучший стимул. И не расстраивайтесь, когда он исчезнет из вашей жизни: не все так терпеливы, как вы. Ну и наконец, вы — эстет, любящий все красивое. Только большая просьба: не кривите так презрительно губы, проходя мимо пуффендуйцев — может, они как раз в этот момент идут вешаться?

Пройти тест

У него глаза, малышка, цвета секретов гор,
а волосы пахнут дыханьем пламени - как у тех,
кто вечерами слаженно разговор
ведет, воткнув оружие в землю у лисьих нор,
рисуя контуры в темноте.

Он одинок, малышка, одиночее всех на свете,
и он скитается с давних пор.
Если бы я выбирала краски в его портрете,
то всё неизменно в зеленом цвете,
собственно, как и взор.

Ах малышка, прижимаю ладошку твою к груди,
нет, малышка, ты вслушайся, погляди:
видишь - круги синие под моими глазами,
видишь - я неумытая и босая,
это я просто часами
всё угасаю и угасаю,
и только маленькими чудесами
себя спасаю.

Молчи, малышка, спи, малышка, утро не ждет, а ночь дремлет.
Однажды в его книжке я прочитала про его земли.
Про мосты, реки, зонты и большие дожди...
я расскажу тебе об этом завтра вечером, подожди.

Там, кстати, много лис, одни лисы, и лисьи норы.
Да, мы скоро туда поедем. Совсем скоро.

Ах, что уж тут, ты бы знала, он очень силён и славен.
Шшшшшш, шшшш, всё, молчу, лишь шуршит гравий
в моих надеждах, наверное, вопреки смыслу, я всё же жду.
Жду со страхом и легким восторгом, как ждут беду.

Всё, спи, малышка, ты тоже, как он, пахнешь кострами.
Целую твои глаза, цвета загадок гор не с моих листов.
Нет, нет, его не бывает, он - сказка, живущая в твоей маме.
А ты - просто ребенок лесных ветров.