Верный ответ на все вопросы давно угадан. Ответ – пой. Может быть, всё дело в том, что дышу на ладан; дышу – тобой.
И если буду рисовать, а глаза – закрыты, я нарисую твое лицо. Этим тузом моя карта бита, да и дело с концом.

Буду письма писать, выводя буквы, буду петь и плясать, сводя всё с рук, вы все видели, перо в моих руках сделало круг, оно оставило всех в дураках, вот ведь как бесчеловечно! - а потому я буду петь, причём вечно.

Правильный вопрос на эти ответы – кому, кому?
Мне кажется, что до наступления лета – я пойму.
И когда я узнаю, где ты – то обниму.

Чем ты тупее-глупее, тем прикольней твои стихи; старея, ты в эпопею превращаешь свои грехи, и всё – от скуки, это же очевидно, но когда нашкрябанное тобою прочтут внуки, тебе будет стыдно, а когда критики тебя оплюют, суки, так до слез обидно.
И ты наденешь шляпу, пытаясь сохранить стиль, пытаясь скрыть ляпы размером в сто миль, выплюнешь кляп и – нет, нет, всё равно штиль, короче, если будешь писать, то пиши водевиль.
Затем, когда будет грустно, вспомни Вольтера: «надо возделывать свой сад», так вот, выращивая капусту по его примеру, будь рад. Но если ты все подобные вещи примешь на веру, то тебе устойчиво будет пусто, и все твои цветы первый же ветер сломает с хрустом, напоминая о наличии револьвера.
Но в какой-то момент все твои сады – взойдут, и слова - найдутся; в какой-то момент под твоими руками станет теплей земля.
И вот именно в тот момент по твоим цветам внуки пройдутся, критиков непринужденностью веселя.

Весной так и тянет ударить себя по голове, прокричать в небо: «Кажется, я вспомнил что-то важное!», после этого – осознать это самое важное более детально, но всё равно забыть записать или просто-напросто не суметь сформулировать. Это самое важное приходит из каких-то воспоминаний, которые были твоими, кажется, еще до детства, это какие-то мысли, очень важные, но почему-то мерещится, что ты не подумал их, а именно вспомнил и догадался о них повторно.
Весной забываешь записки с абстрактными признаниями в любви миру на абстрактных скамейках, весной влюбляешься в каждого восьмого прохожего, а каждому девятому бонусно улыбаешься.
Весной ты бегаешь каждый день, потому что не стоится на месте и потому что слишком много чего хочешь, а потому не все успеваешь, весной ты любуешься отражениями в лужах – в них нет той тьмы, которая есть там осенью.
Весной есть надежда, что вот теперь, когда Колесо Времени делает еще один оборот, теперь-то никто не слажает, теперь вспомнится самая-самая любимая мелодия детства, вспомнится секрет собственной гениальности, и вот в этом-то году жизнь пойдет на полную катушку.
Весной кажется, что пусть даже в прошлом трава была зеленее, зато сейчас небо ничем не хуже. И небо-то – оно никогда не хуже, вот ведь здорово. Хотя бы какая-то радость и опора будущей старости.
Весной кажется – все преодолеешь. Равнодушие – не страшно, слабость – нестрашно, усталость и бессмысленность всей этой дребедени – тоже фигня. Пнуть ногой – оно рассыплется, оно развеется, как мираж. Настоящее-то – совсем не это; настоящее то, что вечно, а значит, красота неба настоящая, а все остальное – «пыль да болотная тина».

я запечатлеваю старые и новые имена на своих записках,
я оставляю записки на скамейках,
ветер подхватывает мои записки и разносит адресатам –
записки кружатся в потоке воздуха, как перья.

они написаны на неизвестном языке,
и только небо с легкостью читает –
«небо, я влюблён в тебя»

все остальные получают совсем другие слова,
но смысл, смысл-то один и тот же

Под ногами земля, настоящая земля, почти настоящая земля, небо серое, но в какой-то момент над нами - вдруг голубое; весна еще не танцует, но уже нетерпеливо покачивается на мысках, весна уже притаптывает в такт ускоряющемуся ритму, весна уже хочет жить. Я говорю слова, от которых у меня пересыхает во рту, наверное, у меня слишком сухие слова, не цветные слова, но как такое может быть, я ведь очень цветной (все оттенки тумана, все оттенки весенней ночи, а еще - цвет нарисованного волшебства в мультиках диснея, огоньки, сыплющиеся с волшебной палочки). Я кусаю пересохшие губы, и волосы у меня спутались, и ноги у меня слабеют.

неестьнеспать - об этом рассказывают в сказках, и это правда - оттого, что волнение, это как пританцовывать на месте в ожидании Большого Танца, это, с одной стороны, похоже на весну: после долгой зимы в тебе тает снег; вода твоя всё еще холодна, потому что испугана, потому что волнуется, но ручьи уже умывают землю и шепчут цветам напоминание о встрече с солнцем; с другой стороны, когда мир был моложе лет на пятьдесят, люди, несущие сквозь зиму болезнь, умирали именно по весне, когда таял снег. Я не хочу умирать, я хочу Дом у северного моря, где мало людей и много ветра, впрочем, это не те сказки, которые.

неестьнеспать, всегдатанцевать - вдруг тебе повезет, и под твоими ногами что-нибудь расцветет, и тогда на твое выступление припрутся скандинавские боги.

Если судьба растопчет меня, я посмотрю, не станет ли ей стыдно. /Н. Макиавелли/

Но скорбь отвергни от сердца
И худое отведи от плоти,
Ибо молодость и черные волосы - тщета.
(с) Экк.

Задача по прикладной жизнеэстетике.

Дано: книжки в протертых обложках удерживаются красивыми руками; метро наполнено странными жителями, некоторые из них – прекрасны; некто по имени Уинстон 4 апреля 1984 года начинает вести дневник.

Требуется: найти в метро человека, у которого красивые руки, которые удерживают книжку, в которой героя зовут Уинстон, который начал вести дневник в тот день того месяца, в который вы найдете человека. *разницей в двадцать четыре мнимых года между событиями можно пренебречь*

Ответ: человека зовут нескажукаквобщемоченьпрекрасно; задача решена.

если я умру пусть солнце твое все же взойдет
пусть звезды твои горят пусть месяц освещает твой путь
даже если смерть меня во тьму уведёт, пусть тебя кто-то ждёт.
пусть имя мое сможет страшные сны с твоих глаз сдуть.

Если я умру, пусть глаза твои не боятся белого дня.
Пусть не будет такого, что способно тебя спугнуть.
Я знаю, ты будешь искать меня. Так вот – не ищи меня.
Если ты не сможешь меня вернуть – всё равно – будь.

Когда я умру, небо заплачет большим мокрым дождём.
Когда ты умрешь, ты меня не найдёшь во тьме.
Не дойдем – упадём; и я прошу тебя лишь об одном:
когда я умру,

пожалуйста,

не снись мне.

Там, там, где слоны играют в тамтам, не топая по цветам –
так вот там – всё по своим местам, все – по своим мостам.
Под каждым из тех мостов текут отражения тех котов,
которые на перилах моста сидят и вниз на себя глядят.

Там, там, где имя дали зонтам, а цвета - мечтам;
там, там – самое место нам.
Если тебе хочется что-нибудь обрести, на лучшее место не набрести,
там, там – место, которое всем цветам
дает вырасти, дает расцвести.

Кто, кто, кто бы туда ни пришел – каждый из них место себе нашёл.
Там, там – разные есть места, и для кита, и для хобота, и для кота,
там – самая красота!

Потому что там лечится немота,
и мерзлота вечная, и вечная маета.
Когда кисть касается там холста,
то рука непременно крепка и всегда чутка.

И не врут о том, что там – обретешь свой дом.
Там обзаведешься листочками и хвостом,
а потом сидишь, счастливейший, на своем мосту
и улыбаешься в отражении своему коту.

интересно, что я хотел этим сказать

Когда я был маленьким, я говорил о себе в женском роде.
Когда я была маленькой, я точно знала, что у меня будет много, много волшебства.

Когда я стал старше, я научился бить морды тем, кто обижает меня-маленькую. Ну или хотя бы словесно дезориентировать противника. Чтобы он тоже вспоминал, в каком роде о себе говорить, а так же свой настоящий возраст, эпоху и мир проживания, ну и все прочее, прилагающееся.

Иногда я просыпаюсь с четким ощущением того, что это совсем не главный мой дом.

# личное;
рыж.

Я опять написал тебе письмо, я представляю себя, стоящим на вершине большой горы, раскидывающим белые письма в конвертах по ветру, а ветер подчиняется мне, потому что я пою, и несет мои конверты к тебе, но они не доходят, потому что тебя нет в том мире, где летает мой придуманный ветер, тебя вовсе нет, ты мне приснился, и там, во сне, тебя было двое, я очень четко помню свой испуг - так тебя два?! и кого же из них я..? - еще очень четко помню, как я увидел в твоем лице те же самые черты, что в лице мальчика со слезящимися глазами, и я скажу честно, в тот день твоя улыбка нравилась мне особенно, потому что она была не только твоя, но еще и; а вообще, я не умею врать, я пишу вовсе не в тот дневник, в который писал до этого, я сейчас думаю, что пишу совсем в другой дневник, который никто из вас не читает, который существовал тысячи лет до, но мир устроен иначе, почему-то он всегда устроен иначе, дурацкая закономерность, что ни скажи про мир - все вроде как исчерпаемо, а потому заведомо неверно, может быть, мир выражается тем самым первым словом, а то самое первое слово - из тысячи букв и звуков, из миллиона, из того количества, которое невозможно посчитать, я стою над обрывом, на море - буря, плохая погода, мои письма - в белых конвертах,
ветер их превращает в чаек,


а чайки летают кругами и не помнят твое имя. Да что уж там, они и моё-то не помнят, и сам я не помню, я сижу на горе, свесив ноги, подперев рукой подбородок, я вспоминаю, в который дневник я думаю, что пишу, опять всё одно и то же, один и тот дже нескончаемый дневник, я вспоминаю мир, в котором много людей, я стою на горе, мне не хочется возвращаться.

Я кричу одно заветное слово, я придумываю одну гениальную букву, тысячу гениальных звуков, я называю себя по имени, мир перестает всем подчиняться, ветер настойчиво что-то шепчет - чайки думают в десять звуков, твоё имя произошло от слова const, твое имя произошло от слова константа, я записываю на бумажке, я придумываю заклинание,

я вижу, как люди отворачиваются, очень тяжело говорить искренне, как только говоришь искренне - никто не слушает, но зато это имеет смысл и это честно,

чайки тупо летят на север, они думают, что ты находишься в тех местах, которые мне нравятся, но ты родом, кажется, не оттуда, мой ветер не помнит иных путей.

Слово, которое придумали в начале мира, пишется на всех придуманных языках, но только по-разному. *со всем остальным так же, подумай, всё точно так же*.

Почтальон собирает чаек в сумку. Одним шагом он перешагивает через моё море. Мое имя меняется на одну букву. Мои руки становятся очень женскими. За тридевять земель у меня есть сестра. Я не помню имени адресата, я не помню имени адресата, их было двое, каких двое, я и ты, я или ты, ты или кто?

Мои женские руки - слегка уставшие, буквы кричат чайками, люди отворачиваются, это не тот дневник, на море плохая погода, но в небе - летная. Чайки в сумке хотят йодного запаха и ловить облака клювами. Ветер несет почтальона в иной мир, где-то на полпути его образ на горизонте сливается с запахом йода; письмо дойдет, хотя тебя двое, какой из них - ты?.. Если тебя двое, а еще я, то кто адресат?

Кто-о-о-о сказал первое слово?!

Я записываю всё, что помню о себе, заворачиваю в конверт, я пишу свое имя, изменившееся на одну букву, я пишу в заголовке признание: Я опять написала тебе письмо...

Там, за закрытыми окнами чужих домов, можно различить свет – отблеск чужого огня; в страхе делая пространство еще более замкнутым, люди-как-мотыльки скрывают свой свет; люди-как-волки оставляют двери незапертыми и уходят в леса, и дома их наполнены стонущей темнотой, подергивающейся в такт лесному вою хозяина; темнота ждёт, когда они придут обратно, темнота не уснет, пока они не придут. Когда они придут, темнота зажжет им лампу, чтобы люди-как-волки могли читать, но это всего лишь формальность. Люди-как-птицы снимают крылья и вешают их на стенки, надевая, пока никто не видит. Если они все-таки улетают в небо, то на следующий день они находят другой дом.
Люди-как-мотыльки греются, греются, греются. Люди-как-мотыльки умеют учиться и слушать. Они прибиваются лапками, телом, душой – к огню, и слушают, слушают, слушают то, что он говорит. В их доме должен гореть огонь. В их доме должны быть другие люди, источник света, источник тепла; в их доме должно быть как можно меньше от них самих и как можно больше всего другого, желательно хорошего, желательно – безопасного, а еще замечательнее, если прекрасного и уютного. И тогда – губами прильнуть, глазами – впиться, душой – влиться в самую суть этого света. Но – окна закрыть, по такой-то погоде в городе. Не дай бог ледяной порыв задует свечу. Да и вообще – страшно, страшно, хрупкость твоего тела и отвратительна, и к тому же – слаба, беспомощна, что ты будешь делать, если начнется война?
Люди-как-мотыльки шепчут своей любви: мой свет. Их любовь похожа на притяжение солнца.
Люди-как-волки умеют выть. Но желательно, чтобы никто не видел; слышать могут те, кто воют тоже, и те, кто не воют, но те, кто не воют, должны делать вид, что их нет, иначе им не повезет. Люди-как-волки всегда одиноки. Нет, они сбиваются в стаи, но лишь до поры до времени, а еще потому, что так – проще; так проще перезимовать. Люди-как-волки никогда не забывают своих товарищей, не потому что так уж особенно любят, просто не могут забыть. Поэтому стаи всегда одинаковы. Люди-как-волки видят во сне голод, холод, охоту, луну и снег. Иногда – звезды.
Люди-как-волки не заметят, если в их доме отключат свет, да и вообще, дом – понятие относительное. В доме ты спишь, ешь и смотришь в окно, а вот Дом – это место, где ты хочешь быть, или место, где находится тот, с кем ты хочешь быть. Иногда это вовсе не город, а иногда это просто город.
Иногда это – омут глаз.
Люди-как-волки шепчут своей любви: луна. Их любовь похожа на безумие.
Люди-как-птицы умеют летать. Они могут играть в игру и не играть в игру по причине излишней небесности ввиду летной погоды. Люди-как-птицы за тридцать секунд облетают весь мир и дышат сотнями километров пространства. Люди-как-птицы не помнят вчерашний день и не возвращаются домой наутро. Люди-как-птицы умеют петь невозможнее всех других, и у них глаза цвета неба, болот или цвета печали. Люди-как-птицы на самом деле не знают человеческих чувств, но они умеют петь о них так, как настоящие люди не спели бы никогда – именно потому, что люди настоящие и живут этим. Когда ты живешь этим, тебе некогда петь.
Иногда люди-как-птицы живут в клетке. И тогда они не поют и делают вид, что тоже простые люди. Но если откроешь клетку, иногда у них не будет сил улететь.
Люди-как-птицы ничего не шепчут своей любви, зато поют своей любви. Их любовь - это классный момент полёта, но это всего лишь момент полёта. Если вы не приручите человека-как-птицу и не посадите в клетку, то, как бы он вас ни любил, он всё равно улетит.
Назавтра ваш образ у него в голове засыплет речным песком и смоет небесным ветром.

Ветер юго-восточный, облачность переменная, восход солнца с семи утра, и - о, о, о, у меня период в жизни, когда я по-доброму смотрю на людей, но все окружающие пытаются убедить меня в том, что они полные кретины и полны такой долбанутой дури, которая мне даже и не снилась.

Если они начнут мне подкидывать записочки с идеями "купи пистолет и перестреляй нас" - я не удивлюсь. У меня даже готов ответ, я его в учебнике по английскому вычитал. Только, боюсь, смешно будет одному мне, как обычно.

А ведь раньше смешно было мне - и еще двоим, а теперь улыбку первого я вижу раз в месяц по шестым числам, а улыбка второй сменилась детскими депрессивными соплями.

Боже мой, может быть, мне следует самостоятельно справиться с написанием и выполнением инструкций про пистолет?

P.S. Выводы за март:
1. Никакого марта не было, март - это несуществующий переходный месяц между зимой и мечтой о весне, поэтому были куски февраля и куски еще только обретающего плоть апреля, ничего больше, марта не было и не бывает!
2. Я так и не убрался в комнате и не вымыл пол с пролитым чаем.
3. Сидеть в аське не следует, ну или хотя бы просто очень редко. Может быть, тогда, наконец, я возьмусь за ум, буду выполнять дневные нормы английского и, может быть, даже помою пол.

*Язык бикья - самый редкий разговорный язык на нашей планете. На нем говорит лишь одна 87-летняя женщина из деревни на границе между Камеруном и Нигерией.*

иногда попадаются девочки в серой массе,
в людской массе на большой трассе,
дом такой девочки высок и прекрасен,
девочка во всех смыслах на высоте

потому что летает она высоко, в той самой мечте,
да и вообще мечты - они самые те

у девочки голосок неокреп и тонок,
девочка на бикья говорит спросонок,
девочка прорвалась через сто заслонок,
и смотрит с надеждой на всех людей,
наивно думая, что все похожи на лебедей.

девочке что-то теплое необходимо,
чтобы пережить зиму, но люди идут мимо.

девочка уже запуталась в этой смуте,
девочка видит сложные отношения и пошлость,
девочку тянет блевать при таком дебюте,
потому что тошно, да и как так можно.

девочка уже хочет просто про всё забыть.
но если ты здесь живешь, как тут быть?

поэтому девочка плюет и творится в массе,
и уже не помнит про принца на белом пегасе.
ее лицо кривится в больной гримасе,
когда она вспоминает, что дом ее был прекрасен.

и ей бы увидеть свет в чьей-нибудь руке,
но тут суть в том, что когда ты вошел в пике,
ты нужно не любовника - ни в коем разе! -
тебе бы кого-нибудь, кто врать согласен
и говорить уверенно: всё окей.

но счастье-то спрятано в тайнике
дома, находящегося вдалеке,
в таком далеком - для него и слова-то нет в этом языке,
и нет направления на компáсе.

Кажется, практика нервозности приводит к нервозности.

Мне.... нервозно, неврозно, морозно, так бывает, когда промерзаешь до костей и дрожишь всем телом, крупной дрожью. Если бы я-нехороший-мальчик курил бы, сейчас все пачки были бы пусты.

Весенний воздух сводит меня с ума. Ничего не произошло.

Есть три вопроса, по которым я не знаю, чего хочу.

незнатьчегохочешь - это самое паршивое, потому что скучно. в соответствии с чем строить-ломать-действовать-жить, нет никаких ориентиров, ты еще не определился с устройством мира, как вообще можно выходить из дома в таком состоянии, поэтому мне и не хочется, сидел бы завтра дома, прогуливал бы курсы бы, но вот сплошные бы, если только в самом деле просплю, но у меня дела, черт возьми, дела, я хороший мальчик, я все сделаю, да простит меня мое самовоспитание за все мои отступления, корень слова отступление определенно связан с отупением, туптуптуп, топтоптоп, скоро будет лето и летний дождь смоет мою идиотскость,

моя самая главная проблема - я увлекаюсь и меры не знаю, тоже, тоже, тоже, поэтому строчу сюда очень много, меня это крайне бесит, крайне, но сил нет уйти, наверное, никогда не смогу, меня это мучает, а еще хочу дождь - и решения трех вопросов, решения, после которого сладко спится, но проблема в том, что после блога тоже спится сладко, а графоманство вроде как карается законами самовоспитания, я тупицатуапицатупица слабый некурящий мальчик

это переболит, говоришь? - это перо болит.

Давайте сходить с ума, но немота все-таки смерти подобна, поэтому лучше так, лучше так, тьфутьфутьфуть, господи, скажи мне, я справлюсь, по трем вопросам, справлюсь, благослови в путь.

Мы во мне подрались, синяки, как всегда, одному мне. Впрочем, младшенькая исключительно комментировала и заразительно смеялась, а темноволосый, как всегда, ехидно осведомлялся и предусмотрительно всех травил малоизвестными ядами собственного изобретения. Черти небесные, я распространяюсь о своих внутриголовных личностях, всем молчать!

Это ж каким придурком надо быть, чтобы перепутать, от кого пришло признание в любви. Мне красиво, безвкусно, пафосно, восхитительно признались. А я тупо перепутал телефонный номер, потому как книжка долго грузится, а я по первым цифрам в таких случаях смотрю.

После такого, черт возьми, сразу женятся и совместно придумывают детишкам имечки, по крайней мере, я бы на такие признания в любви самому себе ответил бы исключительно "А я тебя нет. гы-ы-ы-ы-ы-ы!", и никогда, никогда не сказал бы никому ничего подобного; впрочем, помнится, первая личность, которая сделала это именно в стандартных трех словах, при этом к тому моменту своих шестнадцати лет (офигеть, шестнадцати, ну или пятнадцати, не помню, сколько этой личности было, надо у жены спросить, но в общем, личность была старше меня) личность была ни разу не целована, и когда я сказал - извини, я не знаю, что тебе ответить, я тебя, к сожалению, не, но если тебе хочется, я могу тебя поцеловать, мне не сложно (я тогда еще был маленький и м-м-м с другим подходом к людям), личность в хтоническом ужосе воззрилась на меня и истерически призналась в своей мало того что несостоятельности так еще и нежелании, мол, личность такое не любит и не одобряет, что меня, признаюсь, привело в удивиться какой ступор и я потерянно и убито не знал, что делать.

Ладно, опустим подробности моей скверной неличной жизни, все равно эту муть все давно прокрутили вниз, и вообще все прокрутили вниз, потому что в эпиграфе написано, что самое интересное типа ниже, так вот все ищут, ищут, не находят и крутят вниз до конца, а потом фыркают и крутят пальцем у виска - буахаха, я угадал? Ищите и обрящете, в опсчем.

Если бы я был королем, меня бы звали Александр, а так меня, чер возьми, как только не называют (рабочие названия: "ужас", "монстр", "кавайное чудовище"), и это лишний повод установить мировую диктатуру. Это я всё про ту же неличную жизнь с несостоявшимися детишками по причине моей аццкости и телефонной книжки.

Живу и убеждаюсь в полезности сна, тьма ж его ж, всем советую проверять на практике. Сон приходит только к хорошим детишкам, к плохим приходит Его Величество Ужас Александр Черт-знает-какой.

Мои подкроватные чудовища, кстати, мутировали и стали питаться обертками от шоколада. Биоценоз прямо, замкнутая самодостаточная пищевая цепочка и биосистема: шоколад - я - подкроватные чудовища как оберткоядные представители. Производители шоколада рассматриваются как высшие силы, не подверженные смерти и съеданию.

Всё, всё, светловолосая девочка молчит, темноволосый мальчик ухмыляется и прикуривает у расплавленного мозга читателей.

Ты симпатичная. Если бы я давал тебе имя, назвал бы Адой (или Александриной, тоже звучит, но странно); хотя бы чтобы было красиво, и ты могла бы надевать черную шаль по воскресеньям и красный воротничок под кофту, и красный лифчик (никто, конечно же, не оценит неувиденного, но чувство стиля придает миру оттенок безумного совершенства).
Ты смотришь и неуверенно улыбаешься, и в этот момент как будто задерживаешь дыхание, а я, наоборот, вдыхаю, сам не знаю, почему. Здорово смотреть тебе в глаза, когда молчание, и не отрываясь, продолжать - в глаза, они цвета глаз настоящей ведьмы, которая не выпендривается и колдует. У Паланика было - "Покажите мне то-то!" - "Вспышка!" - так вот, внутри тебя, кажется, есть такая же хрень, которая, как объектив, направлена на мир, и вечно думает, что бы сфотографировать, не зная, что если правильно приказать реальности: покажи мне то-то! - то это сработает; и это, мне кажется, твой персональный способ управления миром, только ты стесняешься им пользоваться, зато когда научишься, будешь смотреть свою жизнь как талантливо снятое тобою же самой кино, постоянно совершенствующееся, и актеры там - как на подбор - красиииииииивые.

Черт возьми, опять я что-то там написал!

# личное;
рыж.
Когда сегодня было: полумрак; лежание у окна; монологи, мне просто подумалось, а вот если бы изъять нас из этого мира, положить к богу на ладошку, ну, то есть вырезать детскими ножницами по контуру всё, что нас с тобой окружает, не повредив существенно обстановки – ну то есть шум дороги за окном никуда не девать, едва различимое телевидение за стенкой, пляска машинного света фар сквозь занавески, всё это оставить, не забывать; и короткая прогулка по городу за плечами, и дешевая вредная еда, и всё, и всё, так вот – выделить это как целый мир, как отдельный мир, и вот завязать в узелок, и вот теперь – отдельная система, замкнутая, самостоятельная, потому что думает, что незамкнутая, но на самом деле машины в ней деваются в никуда, и пешеходы тоже никуда не дойдут, так вот:
в самом сердце этой системы будем мы, и мы будем говорить, ну или, скажем, ты будешь говорить, ведь так и было, и именно об этом я сейчас повествую, и вот, если рассказывать свою жизнь (при этом это же мир, целый мир, у тебя в распоряжении эта вечность, потому что он держится на твоем монологе), то расскажешь ли ты ее всю, или не расскажешь, если расскажешь всю, то превратишь ее в сказку, если всю не расскажешь, то не превратишь; вот так, с самого начала, слова – как камни с горы, одно покатилось, второе прогрохотало, третье снесло голову, и когда смотришь наверх, ноги дрожат, и сердце бьется гулко, как уханье совы из «Ежика в тумане», и мое молчание – это хорошо, это правильно,
ладно, ладно, всё это совершеннейшая чушь, я просто подумал, что Несуществующие Дневники – это описание жизни, которое производят ангелы, следующие за тобой, наверное, люди по ошибке называют их хранителями, но они – наблюдатели и зрители, - так вот, они записывают все, тобой прочувствованное, всё пережитое, и когда ты постареешь и наденешь белые тапочки, они покажут тебе то, что записали, всю твою жизнь, и это будет написано так, как сказка;
и когда ты прочтешь ее с начала и до конца, будешь долго смеяться.

Так вот кого ты мне напоминаешь
.

если мой смех записывать буквами, получится стих
если мой плач записывать красками, получится ночь
мой самый громкий стон неизменно тих
и непременно кажется – вот еще один раз, и всё, я уйду прочь,

но потом замираешь; думаешь: а кто иначе услышит мой смех.
вспоминаешь о книгах, которых не купишь, еще о тех,
которые не напишешь; какой грех!
поэтому размышляешь, что тебя больше интересует.
ну и молчишь, раздраженный и злой на всех.

умри, не умри, считаешь про себя: раз, два, три,
что ни говори, всё равно лучше быть внутри.
и ты смеешься и поминаешь чертей всуе.

к тому же – кто иначе прочтёт? и иначе – кто нарисует?

мне осточертело проговаривать про себя "тихо, тихо, я люблю людей"; "я люблю жизнь"; "тихо, тихо, всё будет отличненько"

мама, папа, я скучаю по вам, с того самого момента, как вы уехали, и даже раньше - я уже скучал, я представлял, как я буду без папы, и мне было грустно;

но это не значит, что я действительно хочу вас видеть, не дай бог вы вернетесь хоть на минуту раньше чем возможно

и все мои дорогие друзья-тупицы, и все мои дорогие друзья-умницы - осточертели нежно-сопливые отношения, наорите на меня, я не чувствую ничего настоящего, я не чувствую, я чувствую только то, что вы все врете, и я вам тоже вру,

а вот когда ссоришься - говоришь правду, так какого черта мы маемся дурью и обмениваемся соплями и вежливостями - они уместны только в общественном транспорте, потому что иначе будет полный бардак,

но как ты можешь называть личными отношениями те отношения, которые тебе не принадлежат ни на каплю, в котором нет ни твоего прекрасного, ни твоей блевотины, ничего твоего, мы даже плюемся сфабрикованными слюнями, чтобы не дай бог ничего - а потом рассматриваем плевок со всех сторон в зеркальце, красиво ли вышло, общественно ли или нет, и кто что подумает, вот она, восхитительная блядская несамодостаточность

убей их всех - они делают мне больно
делают мне противно
делают мне грустно
делают мне прекрасно - пишут мои книги, пишут мою музыку, пишут мои картины, они придумывают мои танцы, они протаптывают мои дороги, они целуют мои губы

ну ладно, ладно, господи, я скажу это еще раз - "тихо, тихо, я люблю".

Надо что-нибудь оторвать, кого-нибудь убить, застрелить, чтобы кровь, красивая, яркая - наконец-то яркая - кровь запачкала землю, чтобы мой стон был честным, чтобы он наконец вырвался, вырвался, сколько тысяч лет я его сдерживаю! - это не стон боли, это стон полубезумия и полубешенства,
надо обо всех забыть,
надо кого-нибудь поцеловать - только обязательно полунезнакомого, чтобы после этого на миг увидеть его удивленное лицо, а потом забыть навсегда, кроме самого факта, и чтобы он не забыл, никогда не забыл,
надо убежать отсюда, убежать, убежать, быстро бежать по полю, раскинув руки, ну вот как пишут в книжках, как бывает только в сказках наяву, и кричать, как птица, как живая! - птица! - пожалуйста, не прощайте мне ничего, никогда! - я хочу войны, я хочу великой войны, потому что противостояние есть игра, а великое противостояние есть большая игра, чем больше, чем интереснее! - пожалуйста, я очень прошу, теплого молока, теплой крови, чего угодно - но настояяяяяяящего! -
убейте их всех, они делают мне больно

я знаю только одно средство - отпускать душу погулять, потанцевать, протанцевать, вытанцовывать, вы-тан-цо-вы-вать, протаптывать себе дорожки, смеяться, господи, господи, нет, я все-таки схожу с ума

может быть, я схожу с ума, чтобы был предлог не делать английский? - тогда отлично, что у меня есть английский, и много, много английского, босиком, по траве, вы-тан-цо-вы-вать, по песку, по камням и дорогам, под луной и солнцем, и жизнь пахнет живыми эльфами. а я - всего лишь "ненастоящее привидение в ботинках "(с), но это потому что я в ботинках, их надо снять, сбросить, ботинки нужны, чтобы давать ими врагу по лицу, самый лучший враг - самый лучший друг, сколько смысла в этой прекрасной жизни, когда тебе есть с кем играть - не по правилам! - по правилам! - дышать в унисон и дышать в контрунисон, всё, что у меня есть - это ботинки, и я даю их тебе (по роже), это моя самая несмешная шутка, но этого достаточно, чтобы убежать.

спасибо тишине, что выслушала, мне полегчало, а теперь иди, девочка, отдохни, абстрактным понятиям тоже надо отдыхать от разговоров со смертными

А-а-а, боже мой, у меня весеннее обострение сумасшествия. Всё так странно, всё слишком странно, всё ненормально странно; что я тут делаю?; кто я вообще?; почему у меня такие странные руки, такой странный голос и мысли такие странные? Меня выворачивает наизнанку, как тряпку, мною вытирают небо, мне stranno, господи, господи, прополощи меня в чистой воде, господи, сшей из меня перчатки, надень и сыграй на фортепьяно, пожалуйста.

У меня опять это самое ощущение, что я схожу с ума; что я с каждой минутой все ненормальнее, все несочетаемее, невозможнее, несуразнее и безумнее, мне нужно что-нибудь сильное! - прямо сейчас! - немедленно! - чтобы мир танцевал со мной! - чтобы мир покорился мне, нет, нет, никогда! - пусть он сражается со мной до конца, пусть он играет со мной наравне, на равных, пусть мы будем - будем вечно! - пожалуйста! - я требую! -
прямо сейчас! -
давай танцевать

Айси-найси любит Фейта. Cдохни, сука! И не смей говорить, что у меня весеннее обострение озабоченности!

Давай ты придешь ко мне в гости и мы выпьем моего дурацкого чаю, м?

Всё-таки некоторую аутентичность и экзистенциальность из себя не изжить, не выкурить; даже если разложишь атрибутику черной магии на ковре и возденешь руки к небу или куда там положено по вашему вероисповеданию. Ну то есть ложь самому себе не спасет тебя от ответственности за себя, как бы ты не убегал от своих собственных объятий и не отталкивал от себя своё сердце вместе с душой, которая по каким-то там вероисповеданиям обретается как раз примерно в том районе. Всё тип-топ, правила игры действуют, справедливость несправедливую никто не отменял, а налоги повышаются в соответствии с инфляцией, не больше, не меньше.
Про экзистенциальность я в том смысле, что когда смотришь в глаза некоторых людей; или просто думаешь о некоторых людях; когда голограмма образа кого-нибудь из них проецируется на проекторе твоей души, то даже в самом неадекватном и свернутом твоем состоянии ты никуда не денешься от щемящей невозможности, какой-то слишком глубинной для тебя архетипичности, как будто этот образ, этот запах и эта символика вшиты в самые твои основы, в самые глубинные твои закрома, ну то есть это те самые сокровища, которые - только твои, только твои, даже если на самом деле они совсем не твои, но, как сказала моя сестренка, на самом деле они всё равно твои, причём вот они - самые твои, и никому (ни им, ни тебе) от этого не деться; и это моим еще повезло, что я не приставучий (по крайней мере, вроде бы не особенно), потому что вообще-то где-то внутри я глубоко-глубоко приставучий, приклеивающийся, как губы ко льду на морозе, привязывающийся, как собака, бегающая кругами вокруг дерева. Только собаку я выдрессировал, а для губ у меня есть радикальные средства.
Ну да, ну да, это снова что-то вроде того, что "есть влюблённости, которые никогда не проходят", но вообще-то та влюблённость, про которую я баю - это именно архетипы, на которых держится твое королевство, те самые образы, которые суть тени твои на стене пещеры, призраки твоих снов, в общем, ты из них состоишь и все твои прочие мелизмы суть они же, и ничего, кроме них. И когда ты читаешь книги, тебе нравятся книги с тем же запахом, что и внутри тебя, запах-внутри тянется к похожему запаху-снаружи, и это не только о людях, скажем, о книгах тоже, и музыке, да о любых интересах и проявлениях внешнего мира.
И - нос по ветру, идём на знакомый запах, запах сокровища, запах приключений и волшебства, запах глубинной твоей стороны, и именно это и есть тот путь, и именно те люди - наверное, и есть те самые люди, и на самом-то деле нет запахов заманчивее, чем запах всего этого, и я лично считаю, что всё такое - и есть самое правильное.
Потому что иначе - как определить?

Тьфу! – слова не вяжутся цветными спицами, если бы вязались – грели бы свитера; если нас с тобой поменяли лицами, то моё, смотрю, срам, а на твоё гляди сам, хоть с вечера до утра. Когда людям раздавали идею «почему бы не стать птицами», всем казалось ещё – игра, но как надумали в небо взвиться, так и дошло, что увы, пера, пера-то нет, если только в чернила макать, да и то – чужое, а как телеса свои в вышину увлекать, так оно не того покроя.
Ну с тех пор, ничего не скрою, как брошу взгляд на небо, так вмиг взвою, и сердце, кажется, болит от гноя, ну то есть ноет.
Так что теперь, когда гуляешь по берегу, там крики чаек морских кровей, так и устраиваешь истерику, заливаешься воплями, как соловей, и то, что выше желудка, слегка левей, после каждой истерики чуть-чуть мертвей.
И всё время думаешь: надо было бы стать ветром, тогда бы свобода на километры и запах дури, и на подобной-то верхотуре никто не подвержен больной цензуре. Но плечи как коромыслом к земле гнут, а опять исходить воплями нет смысла, все равно не поймут; поэтому и становишься вроде как поэтом, без волшебства, но неба-то у тебя нету, так хоть слова.

(и кстати, ее имя переводится как "победа").

Я – королева Боудикка, Боадицея.
Что нужно знать обо мне остальным:
когда я спущу с цепи псов войны, я пойду первой,
по пеплу ступая и роняя пепел со своей главы.
Я – та сила, о которой глаголет теодицея,
я – это всё, что имею в своих резервах,
я хочу не славы – я хочу твоей головы.

И не смей говорить, дурак, что во мне – злость.
Во мне – ярость, которой не удалось
сбить с ритма сердце и сломать кость,
чтобы достигнуть апофеоза,
нет, просто – победы;
запах победы – заноза грёзы,
и все наши беды – от боязни твоей угрозы.

И ты умрёшь, слышишь? – За моих дочерей, мужа и мою боль.
И любой, кто на тебя похож – я бы за его жизнь и грош
не дала, ты – пьёшь и рвёшь, а на досуге воинам врёшь,
ну какой из тебя король, ты же теряешь контроль,
а потому умрёшь.

Я пройду по земле, как огонь идёт по земле.
Я не зря голову марала в сырой золе.
Я не угасну и буду гореть даже во мгле.
А ты угаснешь, если о тебе не будут петь, как о короле.

Ну и да, победа за мной, потому что я своими руками,
голой кожей
готова тушить пожар, не перестав руководить полками;
я – тот, кто рассыпавшись в прах, всё еще может
течь рекой и выстраиваться облаками,
меня и сравнить с такими, как ты, дураками,
нельзя. Я и красивее, и моложе.

И – боже, боже, если ты оставишь меня босой, непригожей,
я умоюсь росой, размыв кровавые пятна,
а снятыми с меня башмаками со всей силы – врагу по роже!
И потому победа будет за мной, понятно?



(согласно Тациту, после поражения бриттов королева Боадицея приняла яд).

"Люди как вещи - с этого всё начинается" (с) Пратчетт

Я заметил, что никогда не говорю правду. Мне кажется, это не лечится.

убей меня, если я перестану думать сказками.

Если сорвать всю одежду, до обнаженности всё равно не доберешься; доберешься только до тела, а по телу - мурашки от обезодеженности, и, в общем, скучно, неинтересно, хотелось-то обнаженности, понимаешь, наготы душевной, чтобы был как человек, который сорвался в бездну, но тут Deus Ex Machina остановил время-пространство-законы физики и он не упал, и вот, он дышит полной грудью от восторга, глядя в пустые глаза пропасти, он жив; или вот когда давно не видел живых людей и бежишь по полю, и ветер всегда дует тебе в лицо, куда бы ты ни бежал; вот тогда - обнаженность.

Но никто никогда не увидит тебя таким.

Сбросить одежду - легко, а открыть своё настоящее имя - невозможно. И чем легче сбросить одежду, тем сложнее открыть имя, потому что через какое-то время чужие пальцы стирают твоё имя с губ, с тела, из памяти, и открывать становится нечего, но ты продолжаешь делать вид, что тебе есть что защищать, и с еще большим остервенением сражаешься за пустой очаг. У тебя остается пропасть сколько отпечатков чужих пальцев на тебе, и ни одного - твоего. Ты забываешь свое настоящее отражение в зеркале, какое уж тут имя. Ты отмечаешь свой день рождения всегда в воскресенье, поэтому помнишь дату лишь приблизительно.

Ты можешь воспроизвести на нотных линейках Бетховена, Моцарта и Олаха Калмана, но твои мелодии остались в детстве, когда ты пачкал слюнями домашнее фортепьяно. Ты можешь процитировать Гомера, Платона и Юнга, плюс кого угодно из современности, ты пресыщен информацией, даже в твоем молчании - информация, но она - чужая, и ты сам не знаешь, как к ней относишься, и относишься ли вообще как-нибудь, и умеешь ли ты вообще относиться.

В буфере твоей клавиатуры столько фраз, что можно без труда склепать новое произведение Достоевского, еще один сборник Бодлера, и, может быть, что-нибудь из Кафки (ну и, разумеется, чтиво для отдыха мозгов, сколько угодно), но ни одной твоей буквы, ни одного твоего слова, ничего твоего.

А еще - простыни всегда идеально выстираны и пахнут освежителями. И сам ты пахнешь дезодорантами, одеколонами, шампунями и кремами, а если не ими, то просто ничем. Ни капли тебя в тебе, ты пуст, даже не так - ты о-пус-то-шён.

И ты еще спрашиваешь, чего я боюсь? - Так вот, я боюсь именно этого, и всегда боялся, с тех самых пор, как понял, что такое вообще возможно.