Воспрянули духом старики кремлевского возраста. отметив еще одну победу над болячками - для пятидесятилетних покойный был никто, поскольку ни в огоньках, ни в партийных солянках им его не показывали.

Для них девяносто процентов того мира, куда не добрались их героические родители, выглядели коллажем из газетной ругани, где не смолкает кошачий концерт, вакханалия фокстрота и битлы орут джаз, проклиная советскую власть на фашистском языке - больше они, включая учителей географии. нихуя не знали и не хотели знать, потратив лучшие годы жизни на выработку умения делать вид, будто они нихуя не знают и знать не хотят.

Но послевоенное поколение вело себя суеверней - оно уже видело секс-журналы и фильмы капстран, ему хотелось жить, хотелось пожить как там, дотелепав до дней окончательной победы, когда мародерство станет легальным как атеизм.

И тут умирает человек, чьё имя им известно минимум лет так тринадцать, а в ресторанах с оглядкой исполняют "Чингис Хан" на птичьем языке.

Еще в феврале месяце они подпевали "что сказать, ну что сказать..." под шлягер-однодневку из мюзикла "Ах, водевиль, водевиль...", а теперь сами не знают, что бы такое сказать, чтобы в дальнейшем себе дороже не было.

Кроме дюжины смешных мест, в основном про пьяниц и деревенщину припомнить они, да и то далеко не кажддый из них, могли едва ли.

Покойный не вел живого журнала.

И было это ровно тридцать семь лет назад.

Но выбор остается прежним: либо панибратские соболезнования со слонами из мух по расовому или цеховому принципу, либо скорые шаги в сторонку да в кусток (сейчас модно выращивать кустики - нервишки, говорят, успокаивает), от греха подальше.

Вот на какие размышления навел меня человек, чье тело еще недавно находилось в мытищинском морге.



*