Взрослого кролика берут за уши, глаза испуганно косятся по сторонам, но он привык. Он думает, что может быть сейчас, его посадят в клетку к крольчихе. Он думает, если конечно способен думать – все будет хорошо, даже лучше чем прежде. Ведь так уже было.
У белой крольчихи нежная шерстка, розовые уши, розовый нос и розовые глаза. Сейчас они займутся любовью, и будет много маленьких крольчат. Крольчиха хорошая и он ее хочет, потому что кролики всегда хотят – закон природы. Кролик любит каждую секунду. Он, здоровый и большой кроль, любит крольчиху.
А боа любит кроля, правда кроль не догадывается об этом. Разноцветно льется тело удава боа – оранжевое с темными очками, синими кольцами. Бледное, серое, как у рыбы брюхо скользит по террариуму. « Ах-х, я люблю тебя»,- шипит удав. « Шкурка шелковая, глазки…». Кролик дрожит всеми четырьмя лапами от такой любви, потому что это неприятно.
У кроля сильные лапы и он мог бы задними лапами разодрать удава, как нитку. Но любовь парализует, кролик не привык, чтобы его любили – он сам умеет любить.
Удав выгибает тело кольцами, соблазняя. « Ах-х, ты прекрасен, глаза, смотри мне в глаза». По позвоночнику кролика волной бежит дрожь, короткий хвостик бьет дробь по дну террариума.
Кролику не нужна такая любовь, когда душат, обнимая кольцами шею и живот, перевернув, бросят о стекло.
« Глаза в глаза»,- шипит удав. Кольца обхватывают пушистого сильней, он на секунду теряет сознание. Пошел ты, дурак – хочется взвизгнуть кролю, разодрав отвратительную веревку.
Пятнадцать минут и любовная страсть удава на пределе. Ему хочется владеть возлюбленным до конца, чтобы он весь принадлежал ему.
Зубы удава впиваются в кролика. Они отклонены внутрь пасти, и чем больше жертва пытается освободиться, тем глубже зубы удава впиваются в нее. Удав проглатывает целиком, челюсти могут раскрываться очень широко, так как соединены между собой только мускулом. И пятьдесят килограмм удаву нипочем. Так каждые две недели. Жертвы любви. Ненужное, чуть позже, он отрыгивал на дно террариума.
- Проходило несколько дней, и я танцевала на проволоке. Улыбка, блеск глаз, музыка. Глаза зрителей смотрят вверх, замерли в ожидании. Чудо-женщина и удав, влюбленные друг в друга!
Хладнокровная мерзость, шептала я, обвивавшему меня удаву – по ноге, талии, руке. Голова удава приподнималась над моей головой, изогнувшись, стараясь поймать мой взгляд. Гадость. Не могла забыть всех пушистых, травоядных кроликов, никому не причинивших зла – это было моей защитой.
В сорок три года, жизнь начала меня заглатывать любя, как удав кролика. Почувствовала неожиданно, хотя все предвещало это.
К этому времени у меня остался зонтик, который прежде взмывал над проволокой и удавом, удерживая нас в равновесии. Еще – улыбка. Сколько мотыльков слетелось на сверкающие искры моей улыбки. И вот – кроме разноцветного зонтика, лоскутков из волшебной коробки – дешевый фокус – ничего не осталось. Да и то, на Новый Год в домах новых русских.
Камин, елка . Дети – тупо и с презрением смотрят на зонт. Они на сафари ездят, что им зонт. Рядом родители с гостями, коктейли потягивают, тарталетки жуют, смотрят с любовью на подрастающих наследников дел своих. Нет, это зависть говорит во мне. Дети – они всегда – дети, маленькие, теплые и пушистые кролики перед удавом, который поджидает, когда они наберут вес. А родители уже съедены, не догадываясь об этом.
Они презирают мой зонт, мои морщины – думают, у них никогда не будет. Презирают мое прошлое. Для них, я – паяц, клоун за гроши, развлекающий маленьких крольчат.
После выступления, когда коробки с подарками розданы, Света, Вадим и я пойдем на кухню, где нас ждет бутерброд с осетриной и бокал вина. А потом, те несколько тысяч, которые заработали – разделим. Бутерброд с осетриной жую медленно, закрыв глаза, запивая маленькими глотками вина – запоминаю вкус до следующего года.
В один день, в один час, я вдруг начала видеть только черно-белые сны. Цветной телевизор моей жизни погас в мгновенье. Я сидела в кресле, день за днем рассматривая полоски на обоях, потеряв радость жизни. Удав заглатывает, поняла – кончился гипноз беззаботности, жизнь начала переваривать мои старые кости.
Цветной телевизор погас в мгновенье. В зеркале с тех пор я отмечала каждую новую морщинку. Вот, веки припухли, показались синяки и отеки под глазами, седина в волосах, губы бледные и безжизненные, тело стало дряблым.
Самое страшное – бессонница, бродить всю ночь из угла в угол, и нет у меня человека, чтобы прижаться к нему, рассказать всю боль. Мне цирка всю жизнь хватало, и в увлечениях не было недостатка. А дети – куда их с бродячей жизнью, из одного общежития в другое, по разным городам. Такой закон цирка. Номер меняется раз в пять лет, а зрители устают от него за год. Едешь в другой город, потом следующий, и так всю жизнь. Это удав гипнотизирует нас – ничего, кроме арены, света прожекторов, «але-ап», аплодисментов – не хочешь. А потом, через много лет, когда вернуть ничего нельзя – похмелье. Смотришь на стену, трешь пальцы в узлах артрита, считая полоски на обоях, вспоминая каждую секунду вновь и вновь.
Позолота стерлась, медь на кольце обнажилась, покрывшись патиной, оставляя темные следы на пальце, и камни потускнели.
И вдруг, однажды, я проснулась среди ночи с мыслью, что если заболею, то даже на лекарство денег нет. Болезнь будет разъедать мое тело, некрозные язвы пойдут по коже, а мне лекарство купить не на что.
Нет, не конец, сказала себе я. Надо бороться за жизнь. Удав уже заглотил? Да, удав звглотил, но я не кролик, я – человек, могу бороться, пока не переварил. Расцарапаю ногтями брюхо, зубами буду грызть удава, и он отрыгнет меня – не выдержит.
Осенью денег у меня остается только на хлеб, лук, крупу, растительное масло, да и то, приходиться экономить в ожидании Нового Года. Тележки с хот-догами обхожу стороной.
И вот однажды, иду в магазин купить четвертинку черного и пару яиц боя на рубль шестьдесят копеек, по восемьдесят копеек штука. Иду мимо помойки. Вокруг мусор, неприятный запах гниющих продуктов – поставили новые баки с крышками, и не каждый хочет открывать эти крышки, руки пачкать. Обхожу сторонкой, а под ногами пакет. На солнышке лежит, покрывшись изнутри капельками влаги, а в пакете курица.
Я так и замерла. Курица! То ли жареная, то ли копченая. Впереди - никого, голову вправо повернула – никого, слева тоже. Как будто в туфлю камешек попал, топчусь, оглядываясь назад. Молодой человек на работу бежит. Переждала, когда пройдет, пакет схватила и в кусты за домом. Открыла пакет – почти свежая курочка жаренная.
Дома ем, а запах помойки вокруг меня витает, так привязался. Ем и думаю: совсем опустилась, переваривает меня удав, еще чуть-чуть и конец. А потом сказала себе – ешь, дура, на сытый желудок обдумаешь, как бороться - на пустой живот голова не работает. С этого начался новый виток моей жизни.
Купила в газетном киоске журнал о работе, за два пятьдесят. Восемью три, двадцать четыре, тремя битыми яйцами пожертвовала, увидев, как зашипели в масле на сковородке, испарившись в воздухе. Один запах остался.
Менеджеры нужны, маляры, водители, а я только по проволоке с удавом на шее ходить могу. И еще, в сорок три никому не нужна. До двадцати пяти, до тридцати на книжном складе. « Вам тяжело будет книги разносить». А я даже не знала, что сейчас книги прямо на дом заказывают. Нет, есть такие.
Вновь журнал листаю. « От шестнадцати до шестидесяти! Всем, кто хочет стать миллионерами. Тормозам не беспокоиться». Звоню. « Приезжайте на собеседование к девяти».
Подвал, голая нимфа из бронзы, маятник часов раскачивает. Музыка по телевизору – бум-бум по мозгам – уши глохнут. Тарелка «НТВплюс» на телевизоре лежит. На переливающейся картинке искусственные рыбки плавают. Трое мальчишек в белых рубашках с черными галстуками по подвалу бегают, анкеты раздают. Видно, что все самое красивое у мам из дома забрали, пытаются придать себе значимость. Дело начали.
Вызывают по трое в кабинет начальника. Рядом со мной и оборванцы сидят, и хихикающие девицы, и женщина лет сорока. В мини юбке, на громадных каблуках. Смущается своих глупых ног бутылочками, но туда же. Сорокалетние работяги без прописки и я здесь.
« Ела Владимировна,- говорит мне их начальник, мальчишка, на вид лет девятнадцать,- вы кем хотите быть? Продавцом или курьером?» Продавцом я бы не смогла, поэтому сказала – курьером. Хорошо, в ответ. « Сейчас пойдете на точку. Вот наш лучший менеджер, она все покажет». « На какую точку пойдем? - Спросила лучшего менеджера, когда вышли из подвала с сумками. « Бабушка, любое место – это точка. Вы куда хотите?» « Мне поближе к дому, я у Свиблово живу».
Глаза зажмурила, спрятавшись за прилавок, когда она моей соседке, что торговала у метро, долго рассказывала, какой у нее замечательный чайник по дешевке. « Китайский, с рынка?»- спросила соседка. «Из Германии», - многозначительно шепнул лучший менеджер.
Тихо, тихо из магазина домой. Не могу.
Человек становится умней, набираясь опыта. « У вас на точку идти?» - спросила в следующий раз. « По телефону мы ничего не говорим, приходите на собеседование. Работать три через три, по шестьдесят рублей за вызов».
На заводе «Орджоникидзе» все-таки не подвал, вентилятор крутится. В анкете написала: сорок два.
« Я вкладываю деньги в людей! – Кричал молодой человек в очках, с темной прямоугольной оправой.- Могу требовать отдачи. Забудьте, что вам говорили – три через три. Этого не будет. Без выходных, с девяти утра до девяти вечера. Я работал в Америке и знаю, как надо работать».
Ложь и обман. Везде ложь и обман.
« У нас очень строгий отбор, - поджала губы начальник кадров. - Трудовая нам не нужна. Если заболеете, больничный не приносите, а вот справку – обязательно, иначе уволю. Мы вам перезвоним. Ждите.»
Никто не звонил, а денег на метро потратила много. У меня появилась привычка смотреть по сторонам, вдруг пустая бутылка? Все-таки – рубль. Да, я начала собирать пивные бутылки, и стыдно мне уже не было. Стыдно воровать и голодать. Сто бутылок – сто рублей.
Заходя в вагон метро, смотрела по сторонам, и если на полу стояла пустая бутылка, садилась рядом, прикрывая бутылку пакетом. Долго поправляла шнурки на туфлях, потихоньку ставила бутылку в пакет. Хуже, если рядом с бутылкой кто-то сидел. Спрятав взгляд, хватала бутылку, и бегом в другой конец вагона. Все, как бы невзначай косились на меня. Села, жду следующей станции, когда двери откроются – выскочить с пунцовыми щеками. Стыд? Нет, все сглаживается, когда хочешь есть.
Неустойчивая жизненная ситуация, металась в поисках опоры. Бросила карты, выпали пьянка и любовь. Чуть не задохнулась от смеха, меня скрутило пополам. Не заметила, в какой момент жизни стала обходить мужчин стороной. Интерес, который проявляли ко мне мужчины, стал казаться насмешкой, оскорблением.
Пустая и бесплодная смоковница – разве раньше могла догадываться об этом, что не радость – от чего была эта радость, не известно. Может, когда тело молодое, радостно само по себе. А дети казались страшным концом, погружением в меркантильный быт и гибелью творческой личности. Бежала по проволоке с удавом на шее, счастьем было смотреть ему в глаза. А удав боа пах приторно – карамелью и фекалиями.
Как долго тянется жизнь, как много меняется, сколько всего успеваешь узнать. А как много она обещала в начале. Ложь и обман.
В следующем объявлении я прочла: « Десять тысяч рублей! С проживанием. До шестидесяти лет». Неужели, правда? Десять тысяч показались невероятной суммой, которую я перевела в куриные окорочка, по сорок два рубля за килограмм. Но не могут же все обманывать? Неужели честных людей не осталось. Или извращенцы какие то. Такие деньги – за что?
«Вы знаете Елисеевский магазин? Поверните в Козицкий переулок. Вас будут ждать в семнадцать часов у подъезда номер один, не доходя института Искусствоведения». Приличное место, подумала, значит и дело приличное.
Одиноко стояла у подъезда, других желающих не было. Сейчас меня на органы порежут. Публичный дом, тайный. Появилась светская дама: одежда, прическа, обувь. « Подождем пять минут». Жестко сказала. И через пять минут никто не появился.
Мраморная лестница, точно публичный дом, но зачем до шестидесяти? «Обувь протрите». Еще две женщины у порога встречают. Публичный дом для геронтофилов! Я одна. В зал завели – стулья рядами, телевизор и темно-синий флаг с надписью известной косметической фирмы.
«…и когда вы умрете,- заканчивала свою речь перед пустым залом, только я сижу, - ваши наследники получат все без проволочек, свойственных нашему государству». Промолчала, что умирать пока не собираюсь, только дома отключила телефон, чтоб не отвечать на их вопрос – согласна работать или нет.
Я была не согласна умирать, и какие наследники. Их удав боа заглатывает, а они не замечают этого. Ложь – это гипноз боа. Думает человек - все хорошо, обманывает, что жизнь его любит, до той поры – пока не отрыгнет остатки на асфальт.
Потеряла веру, что в этом изменившемся мире, может быть что-то хорошее и честное.
А раньше?
Простыла, подхожу к профоргу, Ванечке – клоуны, они любили быть профоргами, им новую маску надеть – одно удовольствие. « Ваня, люк на крыше был открыт во время выступления, снег хлопьями осыпал мои обнаженные плечи». « Бедная деточка, - плечико мое поцеловал, - сейчас, мы из этих подлецов тройной больничный выбьем». И платили, только бы отвязаться.
Хотя, с другой стороны, однажды удава покрасили в красный цвет, для эффекта – красная змея ползет по обнаженным плечам. Так комиссия на просмотре – вы на что намекаете? Красный флаг вас душит? Пришлось удава отмыть.
Так плохо, а так – еще хуже. Может с непривычки?
А сейчас, самой большой мечтой - стать курьером. Мечта казалась недостижимой.
« Мне сорок лет». Года убавлялись с каждым днем, а что делать? «Работать курьером, каждый день, без выходных. С десяти утра и до вечера, пока есть заказы». Хорошо, ответили им. Какие заказы, кому, куда уже не спрашивала. Только молилась, прямо верующей стала, так хотелось быть курьером. Но думала, не перезвонят.
Перезвонили. « Завтра можете выйти на работу?» Еще как могу, я теперь – все могу.
Опять подвал, но без телевизора и глупых часов. Плохо поклееные обои, низкие потолки, три стола. За одним играли в карты. « Познакомьтесь с новым курьером». Все смотрели на меня. « Ела», - представилась. Кто-то хохотнул: « Снег еще не выпал, рано елкам-палкам». Все, как мне показалось, смотрели свирепо. Села у низенького окна, книгу читала, боясь поднять взгляд. Часы отсчитывали минуты час за часом. Иногда, осторожно отрывала взгляд от страницы, встречаясь с изучающими взглядами – конкурентка. Кто-то пил чай, кто-то спал, положив голову на скрещенные на столе руки. « Следующий по очереди!» - время от времени раздавался крик, один уходил. Очень хотелось есть, достала из сумки огурец, откусила – все оглянулись на хруст, и я выплюнула его в ладонь, спрятав в сумку. Дальше есть не посмела, еще не понравится, и выгонят меня.
« Следующий по очереди!» « Елка, твоя очередь». Моя!? Забежала в кабинет. « А, вот и вы? Вас ждет Зеленоград. Звоните.» Буквы на листочке заплясали перед моими глазами. « Здравствуйте, - запинаясь, прошептала, голос сел от волнения. – Я – курьер, сейчас приеду.» « Не сейчас, а через час», - поправил начальник, брезгливо дернув усиками. « Везете "Интнрплюс", все прочтете на упаковке. Роспись о получении, деньги и быстро обратно. Удачи.»
« Куда?» - поинтересовались в курьерской. « Зеленоград». « Это девяносто рублей». Ого, девяносто рублей, за то, что туда-сюда съезжу.
Ручка на двери оторвана, звонок не работал, пришлось стучать кулаком. « А мамы дома нет. Она придет через полчаса». « Как же так…», - растерялась. Скрипнув, дверь соседней комнаты приоткрылась, выглянуло сморщенное от боли лицо – серое. « Может, вы получите?» Шаркая ногами, вышла старая женщина: « А оно поможет?» Не знаю, что ответить. « Поможет» - все-таки сказала твердо. Если лекарство не купят – мне девяносто рублей не заплатят, а деньги на дорогу уже истрачены. Двенадцать рублей электричка, четыре автобус, пять на метро – все за мой счет. А потом, человеку верящему и вода поможет.
Она внимательно читает инструкцию. « Ба, ты бы прикрылась», - передернув плечами, сжалась девочка. « Под старость лет, стыдно, никогда не думала, - уткнулась в ладонь, сама себе бормочет. – Бутылку пива выпила, чтоб боль заглушить». Она смотрела на коробочку с лекарством, а я на ее ноги. В них как будто выгрызли огромные куски мяса, а кровь не идет.
Квартира бедная, а она достает тысячу шестьсот пятьдесят рублей. Девочка смотрит на меня, как на очередную аферистку. « Я совсем спилась? Вы же все видите не в первый раз, ничего нельзя сделать?» Такое отчаянье в тихих словах, что схватила ее за руку, глажу: « Все ерунда, вы вяжите, вышивайте, на работу идите, чтоб не думать об этом. Все будет хорошо». Надежда в ее глазах появилась. Хоть бы помогло, думаю, спускаясь по лестнице. А девочка, закрывая за мной дверь, посмотрела с благодарностью.
Жара стояла невыносимая, смог висел над городом, не давая вздохнуть, в висках стучало. Автобус, электричка, метро, троллейбус.
« Все правильно. Спасибо», - пресчитал деньги начальник, положив в сейф. « Занимайте очередь и ждите следующего заказа».
Я, конечно, ожидала, что будут чаевые, но не думала, что так.
« Распишитесь, получите, везете «Бальзам-Вель». Инструкцию прочтете по дороге. Дорога у вас длинная, на Подсолнечную». От Октябрьского вокзала час с лишнем на электричке.
« Вы уж извините – не слышу звонка, глуховат. Балкон красил, решил – пора обновить». Такая слабость в нем, что я себя богатырем почувствовала. А когда звонила, вновь боялась маньяков.
Кухонька маленькая, бедная, чистая. « Кофе сварю», - засуетился празднично. Смотрит на меня, как будто год человеческого лица не видел.- Или квас? Вода минеральная есть. Квас свежий, сегодня купил – окрошку делать». И вот, все-все мне ясно. Старушка его недавно умерла, и он, цепляясь за прежний порядок, нашел в этом смысл жизни. Свежеокрашенный балкон летом, окрошка, которую раньше не любил.
« Квас бы я выпила, жарко». Документы достаю: « Распишитесь». Быстрей отсюда уйти, тяжело такое глубокое одиночество видеть. Он мне тысячу дал, а бальзам девятьсот шестьдесят рублей стоит. « У меня сдачи нет». « Это вам, в такую даль с одной коробочкой ехали. Может, поможет? Ходить не могу – ноги болят, все пробовал, не помогает». А если не поможет, обман кругом. Не знаю, что за дрянь в этой коробочке. Господи, хоть бы помогло, а то сорок рублей карман жгут.
В подъезде обычного дома по улице Шмидта, ни вывески, мол, такая организация, только железная дверь с глазком и два охранника - как два братца из ларца – выскакивают. Деньги, которые мы как пчелки в улей носим, обманывая всех наверно, в сейф складывают. Люди такие доверчивые, слову верят.
В курьерской в дурака играют, чай пьют – все то же. А я на вокзале пирожок жаренный купила – семь рублей, раньше такие были по семь копеек – тошниловкой называли.
« Как дела, Елка», - спрашивает богатырь, тасуя колоду карт. « На Подсолнечной была» . « Ого! Это сто пятьдесят рубликов пиши».
« А эти лекарства помогают ?»
« Много вопросов задаешь», - отхлебнув чай из кружки, пристально, как на вражеского агента, на меня посмотрела Колбаска. Больше похожая на бульдога, но фамилия – Колбаска. « На,- протянула печенье.- Помогают, не помогают – дело не наше. Захотел купить, купил. Не захочет – мы без зарплаты».
« Ела, выпейте кофе, - хрупкая пожилая женщина достала из сумки пакетик. Белокурые волосы, глаза темные – огнем горят.- И не переживайте. Что же делать, надо как-то жить». Хрупкая, как тростинка, а борется, осознавая происходящее. « В нашем оркестре зарплату уже год не платят, все разбежались кто куда, на хлеб заработать. С пяти лет на скрипке играю. Консерваторию закончила, а зарплата – тысяча двести рублей – не платят. Дирижор за всех нас страдает, кричит – русскую нацию уничтожают. У нас в оркестре, только русские композиторы всегда звучали. Сорок пять ртов – прокорми ? Я его люблю. Он как встанет пред концертом, как речь скажет: международная мафия, из трехсот самых богатых семейств мира, рвутся к власти – дрожь у всех по телу, такой огонь в его словах. А я ничего не могу сделать – песчинка в мире, только душой болею. А лекарства настоящие, не переживайте, помогают.»
Кофе надеждой заела, вместе с печеньем Колбаски – легче стало. Это дар от бога, на скрипке играть. В неумелых руках ее слушать пытка.
« Был у нас в консерватории Ванечка, все предметы на пять сдавал,- продолжила Скрипка, - кроме мастерства, играл очень плохо». « Как же поступил?» « Поначалу все одинаковые. А другой, историю КПСС не мог сдать, даты не запоминал – выгнали за неуспеваемость. Сейчас Европу, весь мир удивляет своей игрой. Он тогда еще понял, что не нужны нашей стране таланты, уехал во Францию».
Вот, ложь и обман были и раньше, в памяти за десять лет, одно хорошее осталось.
« Педагогам в консерватории стыдно, наверно? Такого человека выгнали.» « Стыд глаза не ест. Они же думают о высоком, о сохранении музыкальной культуры, а индивидуальность…Словно культура делается массами. Для них хороший костюм от кутюрье из Парижа. Деньги важней. Только прикрываются великим. Один ученик ушел, другой придет, словно они рождаются сотнями».
Асфальт плавится, удушливые испарения поднимаются вверх, машины бросают гарь в лицо, и даже красочные пластиковые вывески пахнут в такую жару отвратительно. Город, задыхаясь, пустеет. Одинокий курьер бредет по Леонтьевскому переулку к Никитским Воротам. Льет из бутылки воду. Вода с волос капает на лицо, застывая последней каплей на носу, стекает по спине и плечам. Мимо посольства Украины, к посольству Греции. Все дома, как розовое безе с кремом – старая Москва.
Как они жили – чинно, без суеты о копейки. Но ведь были такие как я? Как они жили? Без телевизора – это точно.
« Вы опоздали,- придирчиво. Рука ласково прикасается к плечу, ползет на талию. – А это не обман? Подайте мне ваш « Бальзам-вель», проверим.- Снял носок, открыл коробку, мажет ногу, вслушиваясь в ощущения. – Холодок пошел, боль отступает, - закрыл глаза, - действует! И многие покупают? Какая у вас зарплата? У вас что, одни евреи – за транспорт сами платите? Где расписаться?» Тысячу дает, а сдачи, как всегда - нет. Спустились в магазин, деньги разменял – и копейка в копеечку все мне отсчитал, стоило обижать бедных евреев.
Слухи, как дым, ползли, завиваясь в причудливые узоры. Приходилось всматриваться, вслушиваться в обрывки фраз. Потому что на любой вопрос все замолкали, опуская глаза.
« Веронику уволили…» Вероника – грубая и напористая девчонка, провалилась в архитектурный. Ее задиристость казалась характером, пока я не поняла – курьеров много, а заказов – мало. Дадут заказ в Сергиев Посад – значит за весь день сто рублей. А если человек передумает покупать – значит ничего, а дорога за твой счет. Веронике последнее время везло на такие заказы. Стояли мы с нею как-то раз возле нашего подвала: « Это оскорбительно,- шептала она, глядя в землю. – Моя мама простой инженер на заводе, папа – электрик. Как хорошо мы жили раньше, весь Крым и Кавказ по путевкам объездили». Ей двадцать лет, и она, кроме хорошего, ничего о прошлом не помнит. « Я за коммунизм». « За гнилую картошку, масло по карточкам, мясо – по килограмму в месяц на человека?» « Не было такого». « Я работала в другом городе, в Шахтах, прописки нет, и мяса с маслом нет – кильки в томатном соусе и маргарин. Удава нельзя было покрасить в красный цвет». « Красьте же теперь удава, красьте – легче стало?» « Не легче, но вот получу в понедельник зарплату, куплю ветчину, ананас, и много всего». « Денег не хватит. А если хватит, на что потом будете жить?»
« А еще очереди были. Люди ненавидели друг друга за дешевое платье из Румынии. Ситчик, рисунок похабный, цвет - глаза бы не видели, а давились, переписываясь по два дня». « Я не верю». « Сейчас тяжело поверит». « Так что же лучше?» « Ничто не лучше».
Накручивала себя, копя возмущение – и высказала все усатому. Выгнали.
За столом в центре курьерской по-прежнему играли в карты. Там сидели самые сильные. Один уходил на заказ, его сменял другой. К восьми вечера игра замирала. Ждали – будут сегодня еще заказы или нет. Потные, усталые - все хотели есть, лечь на диван перед телевизором, спать. « Следующий по очереди», - кривились усы. « Вас ждет Одинцово». Отказаться нельзя. В электричке страшновато – мало людей. Автобусы ходят редко, иногда не ходят вообще. Дома я часов в двенадцать ночи, и есть уже сил нет. Грязная, голодная падаю в постель, чтобы с утра выпить три чашки крепкого кофе – сердце стучит – ехать на работу, занять очередь. Хоть бы заказов побольше. Улыбаюсь начальнику, мол, у меня сил – ого!
« Елка, в карты в дурака играешь?» « Нет, не люблю я карты». « А во что играешь – домино, шашки, шахматы, как коня переставить знаешь?» « В шахматы иногда играю, коня переставляю неплохо». « Она гроссмейстер, не видишь!» Засмеялись. « А почему не играшь?» « Не люблю. А зачем вам?» « Юру уволили, не полный набор». « За что уволили?»
Все молчали, смотрели в разные стороны.
А ведь и меня могут уволить. Раз, и без выходного пособия. Трудовую книжку не взяли, договора никакого нет. Нет у них обязательств перед нами, только у нас обязательства – работать пока силы есть.
Капитализм, раскрыв озлобленную пасть, смотрел мне в лицо, и загнивать не собирался – съесть меня собирался. Удав.
Сидела у окна, смотрела, как птицы перескакивают с ветки на ветку, собирая крошки с земли. Раскрошив корочку, бросила за окно. А кошка тут как тут, бросилась на слетевшихся пташек. Без добычи, улетели пташки. Заглянула в окно, пошевелив усами – пустенько у вас?
Вот видите, бывает удача у маленьких пташек.
Что вдруг во мне сказало – есть законы природы, всем хочется есть, а человек животное, живет по тем же законам. Может, когда и найдет компромисс между животным и человеческим.
« Кто хочет сдаваться!?» Была моя очередь. Деньги пересчитал – десять тысяч рублей, пот со лба вытер – то же устал. « Все верно, спасибо. Вы, я смотрю, привыкаете, улыбаться начали. А я думал, не сможете работать. Паникершей, эдакой мадам Паниковской поначалу казались. Ждите очереди, все нормально».
Ни кто не выделит птичке - по крошке, кошке - по плошке, а человеку – миску супа, надо зарабатывать. Вот тебе и смысл жизни.
В девять начинался рабочий день, но многие приходили к восьми, чтобы быть первыми. Сидели на железном заборчике, как куры на насесте и вновь слухи. Я уже стала своей, и при мне говорили откровенно. Галя уходит, Витю уволили. За что? Отказался ехать на дальний заказ. А Галя? Надоело.
« Ела, - сказал начальник. Впервые заметила на мизинце перстень, с претензией человек, на что претендует интересно. – Галя уволилась, и мы хотим предложить вам место уборщицы по совместительству». Почему-то вспомнила цирк, улыбающиеся лица под проволокой. « Мы конечно не настаиваем, до вечера обдумайте, но тысяча рублей в месяц вам не помешают».
По радио песня: « …как упоительны в России вечера. На том и этом свете буду вспоминать я, как упоительны в России вечера…»
« Тысяча вам не помешает, - продолжает уговаривать.- Через день пол протереть, пыль со столов и подоконников – каждый день. Фартучек беленький сшейте.»
« Хорошо», - оторопело ответила, не ждала такой чести. Фартучек только… Как прислуга буду, в аристократическом доме. Но бог с ним, кто я – кто они!
Сил, все-таки у меня было маловато, и я задыхалась к вечеру, моя полы.
« Елка, тренировки по мытью полов уже начала?» « Всю жизнь тренировалась в ожидании такой чести», - огрызнулась.
Колбаска перестала со мной разговаривать, пить чай пересела за другой стол. Наверно, хотела сама мыть полы.
« Не знаю, я не хочу мыть полы, - жаловалась Скрипке. Что делать, отказаться?» « Тебе деньги, тысяча – лишние? Мне тоже предлагали, отказалась, потому что не владею собой. У меня сын болен, муж болен. Колбаске не предложили, потому что очень говорливая, шумная. А они как аристократы – все по-тихому любят».
Швабра, порошки, утенок для унитаза, веник, совок, тряпки, резиновые перчатки. С утра - мусор из корзинок . Три корзинки у начальников, в курьерской. У братца из ларца, самая грязная корзина, туалет – корзина. Раздувшиеся в двух руках серые пакеты, несу в мусорный бак на улице. Унизительно после цирка, но что ж делать. Я, тысячу, которую мне заплатят, уже в куриные окорочка перевела, по сорок два рубля за килограмм. Или буду копить на лекарства. Я здорова, но вдруг заболею? Надо копить.
Начинаю уборку с комнаты начальства. Подоконник у них, вместо обеденного стола. Все поднять, протереть мокрой тряпкой, потом сухой. Дальше столы. Оля самая придирчивая, ее стол тру-тру-тру, пока ей не надоест. Усы, поморщившись, могут послать подальше – не до уборки, работы много. Пол. Каждого надо выгнать из-за стола, выстроятся в ряд, смотрят на работу, как вожу шваброй туда-сюда. Взмах – нет пыли, взмах – пол чистый. Чудо! Попробуй, хочется повернуться, дав швабру в руки, может понравится.?
«…не надо ничего анализировать,- по радио бубнят, - предпосылки оказываются ложными». Что это значит? Какие из моих предпосылок?
В туалете мыть стыдно и я запираюсь на замок. Из утенка для унитазов лью и в раковину, и в унитаз, и на пол. Унитаз тру ершиком, раковину – губкой, которой они посуду моют, пол шваброй. И красота – пахнет невероятной гигиеной, микробы уничтожены на два дня, кто поспорит? Я не профессионал в этом деле, как могу, так и действую – главное, все довольны.
Зарплату нам давали раз в неделю, по понедельникам. С утра облепили заборчик около подъезда, говорили, что Лену уволили за бутылку пива « Балтика», девятка. Начальник учуял. Говорили, что не в первый раз. В понедельник заказов мало, все ходят туда-сюда, общаются. Около пяти, когда мы сидели на заборе, мимо нас прошли трое крепких, бритоголовых ребят, в майках, выставляя бицепсы на показ.
« Вот наши настоящие начальники». « За деньгами приехали». « Страшные люди, из братков наверно». Говорили тихо, обсуждать этих людей боялись. « Сейчас честный человек дело начать не может, жестокость и сила нужны, чтобы бороться за такие за такие деньги. Усатый вздрагивает, съеживаясь при виде них.»
Обратно они вышли через пять минут, трое, один за другим, с туго набитой барсеткой. Все молчали – и они и мы.
Все точно рассчитано. На что потратит деньги человек среднего достатка? На хлеб и лекарства, если заболел. Болезнь пугает так, что человек готов поверить любой ерунде, хватается за надежду, пусть самую маленькую, только бы жить. Поможет? Жить, жить – звучит, как пить. Я заплачу, любые деньги, только бы жить. И деньги ручейками стекаются в барсетку крепких парней.
А лекарства были настоящие, я видела это. Значит, и в них есть честь, в бритоголовых ребятах.
На следующий день появились трое новеньких, их отчужденно изучали, размышляя – долго протянут или нет. Один был высокий, рыхлый с длинным хвостом волос. Получил прозвище – Вождь Бледнолицых.
Мы сидели с Колбаской, пили чай. « Елка, ты меня, конечно извини, - нижняя челюсть выдвинулась вперед на меня. Ручки-ватрушки оглаживали друг друга. – Извини, если я тебя обижу, - расшаркивалась дальше, - но я смотрю, ты все время в одной кофточке ходишь, а у меня их куча. Я принесла тебе пару». Возбужденно вскочила, вытащив из под стула пакет. « Смотри, совсем хорошенькая. Здесь дырочка была, я вчера заштопала. А эту я любила больше всего».
Красные, белые, в полоску и цветочек. Курьерская замерла, рассматривая выставку моделей. « Мы тебя приоденем, Елка, и замуж отдадим». Было очень неловко. « Молодец, Колбаска». « И сумку прихватила, - смущенная похвалами, Колбаска говорила тихо. – Ты все с пакетиком рваным ходишь». « С барского плеча!»- хохотали все.
Но не могла же я обидеть ее отказом. Она сама аккуратно сложила все в пакет, протянув мне. « Ручка у пакета отрывается, но ничего до дома донесешь».
А я думала, мы теперь враги из-за уборки.
« Кто следующий по очереди!» Забежала в кабинет, села на краешек стула. Усы рассматривали бумаги. « Так, это, еще…Ела, пять заказов. На одиннадцать, двенадцать, тринадцать, тринадцать тридцать. Одна встреча в Отрадном. Справитесь?» « Справлюсь, конечно справлюсь». Подсчитывала – пять заказов по шестьдесят рублей, триста. В продукты перевести не успела.
Первой была встреча в Отрадном. В листе заказа написано: темно-зеленый «Джип Чароки», номер мобильного и имя – Витька.
Я бегала вокруг всех выходов метро, исследовала все иномарки. Были темно-зеленые, но не джипы. Были джипы, но не темно-зеленые. Были темно-зеленые джипы, но «Лендровер». В растерянности стояла посреди парковочной площадки, время поджимало, следующие заказы могли сорваться.
Метро Черкизовская, улица Большая Черкизовская, дом двадцать пять. Мимо рынка, через мост.
Большая Черкизовская – улица не маленькая. Двадцать пятый номер исчез. Был одиннадцатый, потом одиннадцать «а», а дальше сто третий. Это сколько домов пропало? « Они на четной стороне в глубине прячутся», - объяснили местные. Трое местных с тремя бутылками пива, одной «Столичной», сказали – точно здесь, махнув рукой в неопределенном направлении. Были двадцать четвертые , двадцать шестые, были «а» и «б», но двадцать пятый пропал. В мире стало очень шатко, исчезали дома в больших количествах. Я начала нервничать.
Вода, которой поливала себя, закончилась. И сухая, как осенний лист я поехала на ВДНХа, опаздывая на полчаса.
« Проходите»,- протяжно и мелодично. Чудная женщина. « Вы устали – это видно». Колокольчик из трубочек – мелодичная вещь, маленький Будда топорщил животик, рядом бронзовая пирамидка и иероглифами. « Эзотерикой интересуетесь?» « Не интересуюсь, серьезно занимаюсь – экстрасенс». Так говорит – хоть один человек спокойный и вежливый. « А впрочем, я - актриса». « Поздравляю!» - подскочила я с дивана, протянув руку для рукопожатия. Что на меня нашло? Она медленно протянула свою руку, размышляя, с чем ее поздравляют. « Я тоже актриса». « Да? – Лицо стало чуть-чуть недоверчивым, но сразу видно воспитанного человека. – В каком театре работали?» « В цирке, на проволоке с удавом». « Да…» Понятно, что не Шекспир.
Перехожу к делу – Интерплюс, как принимать указано на упаковке, вот документы, распишитесь.
«Это не для меня. Друзья в Питере услышали рекламу и попросили купить». Друзья так друзья, меня не касается. « Разрешите позвонить от вас». « Пожалуйста».
Набираю номер мобильника Витька: «Виктор?» « Ну ?» « Виктор, вас беспокоит курьер, я должна доставить вам Интерплюс к метро Отрадному». « Ео-мое, да не могу я так, что б вот договорились – и я тут. Какие вы непонятливые. Приеду на ВДНХа, тогда звоните». « Во сколько мы сможем встретиться на ВДНХа?» « Да ео-мое, не могу я так. Не знаю когда буду».
Я начинаю потеть от «ео-мое» и напряжения. Я должна его уговорить встретиться, иначе мои денежки улетят. « Сосредоточьтесь, Виктор», - строго как учительница. « Ладно, в четыре. Нет, лучше у Свиблово. Церквушку знаешь ? Буду там стоять через десять минут». « Я за десять минут не успею». « Ладно, пятнадцать». « Только не уезжайте, ждите меня». « Ладно, ео-мое, буду ждать тебя».
« Выпейте, вам легче станет. Какие кошмарные времена». В высокий бокал она налила джина, из другой бутылки тоника. Вкусно, и правда чуть легче. Жаль, времени совсем нет, можно было бы поговорить.
Шла к метро, спускалась вниз по эскалатору. И мне виделось яркое солнце, высокое синие небо, тропинка, среди высохшей под южным солнцем травы. Впереди обрыв, там, у края - узкая металлическая лесенка из прутьев. Внизу море. Легкие барашки бегут по прозрачной воде. Снимаю босоножки, чтоб вода не намочила. Перламутровая пена касается кожи лаской. Как целлофановые, волны обнимают со страстью. На мелком песке следы, осыпавшиеся следы многих ног.
Вот и джип «Чароки», темно-зеленый. Стучу в тонированное стекло, они задохнулись от неожиданности – испугались. Открылась задняя дверь : « Садитесь». « Ничего не получается,- считал деньги Витек. - Сколько?! Три пятьсот ? Давай, что у тебя есть, - закричал на свою подругу. – Так, тысяча, две, три. Пятьсот?!» « Нет у меня, сейчас сбегаю, разменяю». « Фу, морока с вами. Вот, держи», - отдал деньги, когда вернулась подруга. « Свободна, гуляй дальше».
А воды в бутылку нигде не успела налить – дышу как рыба – ртом.
Мне показалось несправедливостью: богатый человек, я за ним пол дня гоняюсь, столько денег на метро истратила. Пять рублей там, пять здесь и еще пять. Пятнадцать рублей на воду газированную не дал, высчитал до копейки. Жечь карман стала обида. Хотя в понедельник зарплату получила – семьсот пятьдесят рублей. Наелась: и курицы, ананас, молоко, творог, булочка, банан – в животе началось несварение.
Но обида за лишнюю трату в пятнадцать рублей зацепила. Пятнадцать рублей – это беляш или чебурек.
На Алексеевской, за «Домом Обуви», ждала бальзам для больных ног Глафира Петровна. От метро две остановки пешком, могла бы сказать, что на троллейбусе можно доехать. Я была злая, потому что хотела чаевых. Быстро деньги развращают человека, один раз дай…Я даже начала разрабатывать стратегию. Можно сказать: жарко, мороженного купить не на что. Вспомнила старые фильмы, как привратник, молчаливо, с укором, пристально смотрит в глаза господину. Или долго рассказывать о маленькой зарплате?
Звонила, стучала, кричала: « Глафира Петровна!» За матовым стеклом двери, общей прихожей, по стене ползла фигура человека. Очень медленно и осторожно.
« Глафира Петровна, это я – курьер, лекарство вам привезла». Фигура у стены замерла. Опасается, подумала. Она лицом вжалась в стекло, рассматривая меня. « Я – курьер, - говорила по слогам, - лекарство привезла. От-кры-вай-те ско-рей!» Может глухая? Дверь открыла древняя женщина. Прорвав блокаду, вошла в квартиру. Она ползла прежним путем – по стене.
« Садитесь», - голос тонкий, хрупкий. « Вот документы на лекарство, чек об оплате и бальзам. Распишитесь». « Что, что? Говорите громче, я плохо слышу». « Документы! Чек! Банка! Распишитесь! в получении». « Лекарство, - удивилась она, словно впервые слышала, - А я думала, вы не приедете». « Приехали!» « И что, надо платить?» « Надо!»
Хитрюга, а деньги в кулаке держала, тысячу рублей. Бальзам стоил девятьсот шетьдесят. В голове у меня защелкало – хо-хо-хо! « Распишитесь». « Не слышу!» « Рас-пи-ши-тесь!» Дала бланк доставки, ручку. Не вижу, не слышу – но запятую черкнула. « Спасибо, большое вам спасибо», - начала отходить к двери. « До свиданья, выздоравливайте». Бегом к лифту, кнопку вызова нажала, и за минуту, пока шел лифт, она успела подбежать к входной двери, открыть замок, который я защелкнула. Открыла дверь, смотрит на меня выжидающе. Я же говорила хитрюга, видите, как быстро ходит. « Всего вам хорошего, выздоравливайте, большое спасибо», - громко и преувеличенно доброжелательно сказала, шмыгнув в лифт.
« Ты украла», - сказало мое второе я. «Замолчи, это чаевые». « Тебе предлагали?» « Нет, пока дождешься предложений, помрешь, а потом люди стесняются». « Ты украла, и Бог тебя накажет». « Может, его нет?» « Есть или нет, ты скоро узнаешь».
Да, я украла, и знала – накажут. « Не надо наказывать очень сильно, - попросила. – Я больше не буду». « Ты украла, обманула старого и беспомощного человека – будешь наказана по всей строгости закона», - сказали сверху.
« Ну, что ж. Справедливо. Буду ждать, но прошу о снисхождении, учитывая тяжелую и голодную жизнь после перестройки, а так же обещание – больше не брать.»
« Арабы руки отрубают за такое, уши отрезают, в смоле варят».
« Ты – араб. Нет? Ты – русский Бог, сострадательный и всепрощающий если покаяться».
Он ничего не ответил, с этой минуты, я жила в ожидании кары небесной.
Хляби небесные разверзлись над моей головой, вот оно – началось. Одно дерево упало, обнажив корни, и я увидела, как хрупко они устроены.
Бежала от Савеловской, под мост к Нижней Масловке. Продуктовый магазин, заказ для алкоголиков. Пакет с документами и лекарством спрятала под кофту, сама, промокая насквозь. Холодно. Бежала, опаздывая на час, считала дома. Вот он. Колбаса, хлеб, вино, фрукты – кушать хочется. «Эмма» - было написано в листе заказа. « Где мне найти Эмму?» Продавец из молочного отдела, округлив глаза, махнула рукой: « Директор».
Я зашла за прилавок – святая святых. Заглядывала в каждую дверь в поисках Эммы. « Они там», - как о царице сказал рабочий.
Эмма сидела на возвышенности. « Вы Эмма ?» - спросила, глядя снизу вверх. « Я занята, вы же видите», - густо ответила царица неопределенного возраста.
Крупная Эмма, тыкала пухлыми пальцами в обступивших ее сотрудников. Речь шла о лучших временах, когда все работало как часы. Эмма помнила это, учила сопляков менеджеров. « Так, - вмешалась я в тронную речь. – Мне некогда, заканчивайте свою интересную беседу» . «Что?!» Эмма забыла, что я не ее, и более того – в моих руках страшная тайна Эммы.
« Минуточку, пройдемте», - завела меня в кладовку. Железный стол на пол комнаты, наверно для разделки неугодных. « Показывайте». Документы, чек, коробочки - она внимательно изучала, недовольно цыкая языком. « Помогает?» « Очень». « На вкус, если в чай добавлю, не почувствуется?» « Нет». « Пить не будет?» « Кто?» « Какая разница кто!» « Тогда не будет.» « Ох, ох, - застонала. - Документики какие-то липовые». « Напрасно сомневаетесь. Я просто курьер, но вижу – только человек запил, тут же вызывает, и пьет прямо при мне». « Да? Рита!» Прибежала Рита, Эмма вздохнула, жалко было расставаться с деньгами. « Выдай ей три пятьсот». Рита достала из сейфа деньги: « Распишитесь».
Я перерыла весь пакет, вывернула карманы – проездного нигде не было, наказал таки. « Ты взял много больше, чем я!» « Да, - ответил сверху. - Тройной тариф».
« Я потеряла проездной», - с грустью сказала контролеру в метро. « Знаете сколько таких?!» « Неужели,- удивилась я. – Пропустите, пожалуйста?» « Ладно, иди», - закрыла глаза, чтобы не видеть такого безобразия.
« Все нормально?» - спросил меня, шевеля усами, как таракан, начальник. « Почти, дом на Большой Черкизовской пропал». « Как пропал?» « Одиннадцатый был, а потом сразу сто третий. Между ними все дома исчезли». « Видишь телефон, - показал номер телефона на листе заказа. – Звони».
« Здравствуйте, я – курьер, должна была привезти лекарство». - Еле лопочу, выдохлась. « Сколько вас ждать!» - закричала. « Вашего дома нет. Какой у вас номер дома?» « Двадцать шестой, и он есть». « А у меня двадцать пятый написано». « Не знаю, кто там у вас пишет! Срочно приезжайте! Сейчас я вам объясню как найти мой дом».
Тут я рассердилась, потому что вокруг этого дома ходила целый час, ехать сию секунду не могла. « Не нужно объяснять, я час вокруг него ходила! Так, вам когда будет удобней, чтобы я привезла лекарство?» Она мне говорит – сейчас. Начальник внимательно слушает наш разговор. « Тепленьких надо брать, пока хотят», - нашептывает мне. « Значит утром, - говорю в телефон. – Сейчас уже поздно». « Нет,- в ответ, - если утром ,чтоб были до восьми, ждать не буду». Смотрю в глаза усатому, и говорю ей: « В восемь, ни минутой позже буду у вас». Молодец, кивает головой начальник.
Я удивилась, Большая Черкизовская была непростой улицей. Трое местных в восемь часов утра сидели на прежнем месте, три пива и одна белая стояли рядом. Они узнали меня, радостно замахали руками, но вопросов у меня к ним не было, и я обошла их стороной.
« Юру уволили». « Кто это?» « Насмешливый, упитанный». « Пиквик,- констатировала я. – За что?» « Не знаю, - глаза Скрипки горели. - Встретила на дороге пьяного. Кричал, пошли вы все, знать вас не знаю. От меня жена ушла от такой работы».
Меня не уволят, сказала себе, и сама я не уволюсь, лучше умру на работе. « Не переживай», - сказала Скрипке, протянув пакетик. « Что это?» « Кислород. Съешь, легче станет». « Фу, какой кислый. – Посмотрела на этикетку. – Елка, это – кисло рот». « Нечего читать этикетки, - закричала я. – Не прочла бы, легче стало, а так – только кисло». « Елочка, тебе плохо?» « Не знаю.»
Достала ведро и швабру, порошка насыпала, надо убрать контору. Мельком глянула в зеркало: усталое лицо, морщины обозначились резче, никакой крем не поможет. Мои удачливые подруги давно шлифовку и подтяжку сделали – обновились, и как вновь рожденные Афродиты, влюбляются, романы крутят. Заработаю деньги, отложу и так же начну заново скакать.
« Взорвать всех, порезать сволочей», - шепот за моей спиной. Дима. У него чуть что – резать и взрывать. Говорит шепотом, всегда, как разведчик. Веки красные, словно плачет каждую ночь. И когда говорит, улыбаясь, смотрит в одну точку.
« Елка, пойдем покурим». Я не курю, но пошла за мим. « Не нравится тебе, Дима, работа?» « Нет». Опять в одну точку смотрит. « Мы с ребятами в Чечню собираемся, по контракту, скоро…» « Страшно ?» « Не страшно, - губы кривятся улыбаясь. – Я уже там был, в разведбатальоне. Бояться нельзя и прятаться от пули нельзя. Достанет тогда обязательно».
« Как же ты туда попал?» « Папаша запихнул. Он у меня военный. В наказание за плохое поведение. Иди, говорит, засранец, пороха понюхай, мужиком стань. Нас старые спецы готовили, как шею духу свернуть, чтоб не пикнул». « Страшно там?» « Да нет, быстро привыкаешь». « Где же вы жили? В чеченских домиках или казармах?» « Ха, на земле. Яму вырыл, газовой горелкой землю прогрел, плащь палаткой накрыл. Все равно холодно. Караульный через кажые два часа будил, чтоб не замерзли во сне, кругами бегали – согревались. И спирт».
« Вам деньги хоть заплатили?» « Сорок процентов. Но мы и так хорошо заработали. Сняли чечена, а он зарплату наверно получил – двадцать четыре тысячи рублей. На троих поделили – нормально».
« Страшно наверно убивать? Слабые с ума сходили?» « Нет там слабых, там все сильными становятся. Хотя был случай. Когда в первый раз брали Грозный, наши к роддому вышли. Чечены своих баб забрали, одни русские со вспоротыми животами умирали. А младенцы рядом, в яме с известью для трупов. Батальон, который брал…там у шести человек крыша съехала. Вызвали спецназ – у спецназа нервов нет. Окружили роддом с ямой, а нашим хоть и страшно, но каждому хочется увидеть, злости набраться. Спецы, поверх голов, прямо в наших стреляли, чтобы еще десяток не спятил».
« Когда ж это закончится, Дима?» « Когда убьем всех и с землей сравняем». « Но они люди. Я понимаю – нефть, деньги кто-то отмывает, фальшивые безнаказанно печатает…» « Елка! На войне много способов заработать. – Бросил сигарету, новую прикурил. – Я подписку давал о неразглашении. Машину мы сопровождали, полная машина ящичков, а на каждом написано: органы для трансплантации. Целая машина. Одна роговица глаза – две тысячи баксов стоит. Это наверху люди деньги зарабатывают, что им о нефть мараться».
« Следующий по очереди кто?!» - выглянула Колбаска. Следующей была я. « Вы плохо себя чувствуете?» - спросил начальник. « День плохой».
Ехала в метро с опущенной головой. Удав, удав душит. Дима, мальчишка – двадцать пять лет, а что с ним сделал. Это отец. Отец причем? Не отец, другой найдется. Шептал, шептал что-то себе под нос, а кто б мог подумать – с такой ношей ходит. Не смог переварить его удав – выплюнул, но кожа сгорела от кислоты удава. Теперь он ходит без кожи, полуживой. Его в пух положить, кормить одной клубникой и музыку красивую слушать. Некому это сделать. И хочет он вернуться в мясорубку, быть как все, среди общего страдания, к которому привык. Удав.
« Женщина, вам лечиться надо». Вслух наверно говорила. « От этого вылечиться нельзя, лекарства пока нет».
« А я для вас фотографии уже приготовила», - встречает меня веселенькая старушка. Глаза из под морщин искрятся, улыбка: чистая, веселая, беззаботная, нежная. « И кофе выпьем. У меня правда кофе не ахти».
Кофе – это спасение. Но когда она показала мне пачку кофе, я поняла – спасения не будет. « Вот такой», - виновато сказала. « Это очень полезно. И овес, и ячмень, и цикорий. Замечательный кофе». « Правда, - обрадовалась. - У нас с вами все есть – конфеты, печенье, фрукты».
Пока она готовила кофе, рассматривала приготовленные для меня фотографии. Красивые женщины любят показать свои фотографии. Маленькая собачка на десяти из них. « Это мой друг – маленький пинчер, он знал двадцать пять команд. Любимый друг. И вот, газету посмотрите, я пишу, меня уважают».
Статья о блокадном Ленинграде. « Так вы в блокаде?» « Я и дочка пяти лет». « Испугались, когда блокада началась?» « Мы не поняли, думали скоро кончится». « Как вы выжили?» « Я не ела, совсем. Воды пила много. Пайку дочке отдавала. Стоим в очереди за пайкой, упитанная девочка, слышу. Видно мама в хлебном месте работает. Получила пайку, подхожу к дочке – ах! - все в очереди. Вот мама, один скелет остался. Потом муж нас вывез».
« Скажите мне, только честно – вы людей ели ?»
« Что вы, - схватилась за щеки, дрожь по телу пошла. - Кошек, птиц, а людей нет, не было такого». Молчит, а у нее, вижу, воспоминания всплывают. « Однажды шла по улице, две женщины молодые лежат. Тогда, если человек упал – все, хоть скорая, хоть подпорками подставь – умер, спасти не возможно. И у них, у этих женщин, груди отрезаны. Смотрю, за голову схватилась, а отойти не могу. Сзади женщина подошла, я ее не вижу, говорит – на холодец, на рынке продают. Продовольственные склады разбомбили сразу. Мы зимой ходили туда. Там, в железных чанах, в земле все было закопано, чтобы лучше продукты сохранились. Откапывали. Если кто-то залезал в этот чан, вытаскивали мертвым». « Почему, можно же веревкой человека перевязать и вытащить». « Веревкой и вытаскивали. Мертвого». « Почему?» « Он ел». « Ну и что?» « Не мог удержаться, ел и умирал прямо там в чане».
Есть нельзя было, дошло, наконец, до меня. Все. « Распишитесь, - бумажку сунула. – Инструкция, документы, банка. До свиданья».
« Все верно», - сказал начальник, пресчитав деньги. « Есть нельзя, - ответила ему. – Главное, когда в чан залез – не есть». « Что?» - удивился он. « Лучше совсем не есть, я читала. Если голодаешь, надо ничего не есть, тогда внутренние органы не работают – замирают как в спячке. Худеешь конечно».
« Елочка, кого наслушалась?» « Блокадница». « Вова, - дернул усами, - быстро сюда. Посмотри». Богатырь приложил руку к моему лбу. « Горит на работе». « Елочка, что болит?» « Душа, вот тут», - на грудь показываю. « Вовка, это инфаркт. У меня было. Скорую. Елка, - приказывает мне. – Ты борись. Курьер – работа трудная, но хорошая».
Белые халаты появились. « Отойдите». Обмеряли, измеряли. « Простыла ваша сотрудница, жить будет. Таблеток пару дней попьет и как новенькая будет». « Отвезите ее домой. – Начальник в кулаке деньги сунул. – Укольчиков сделайте, чтобы поспала, она тут наслушалась всякого, и таблетки какие надо оставьте, одеялом накройте. Елка, ты слышишь меня?» « Да», - встрепенулась я. « Через три дня, чтоб на работе была. Уволю». « Я и сейчас никуда не поеду». « Уволю. Приказываю лежать, все забыть».
Я не могла забыть. Меня выплюнули на асфальт, и вот я без кожи. Надо найти в себе силы жить, ведь это самое ценное. Удавы были, и еще какие – есть и будут. Как же нам? Мы люди, а он – зверь, в этом наша сила. У нас любовь, сострадание, человечность. У удава этого нет, только инстинкты – есть, есть. И мне начинает казаться, удав внутри нас, живет нашими чувствами. Не успеешь оглянуться, как корчишься в его власти, на тропинке, по дороге к дому.
Я с воскресенья Вербного - 
Вложение: 
