Настроение сейчас - веселое

Но это далеко не все, что можно поведать о нашем герое. Он же – и герой «Романса о Розарии» Клеменса Брентано. Переводить это целиком – умаешься читать, а кусочками да с моими любовными комментариями – даже забавно. Итак,
Фолиантами обложен,
Восседает Якопоне,
Ценят высоко клиенты
Молодого адвоката.
Но прежде, чем стать адвокатом и светилом юриспруденции, Якопоне, как водится, написал диссертацию. А, направляясь на защиту, встретил прекрасную Розарозу, свою будущую жену.
«О девица! Вас я встретил
На опасном повороте,
Диссертацию закончив
«De bonorum possessione»
Девица обещала молиться за успешную защиту и упорхнула. Все прошло хорошо, после защиты, как водится, был банкет, с коего Якопоне ушел незаметно, желая найти очаровавшую его девицу.
И туда, где днем расстались,
Он пришел, и путь держал он
В ближний садик, где обитель
Затаилась Святой Клары.
Как говорится, «тепло, тепло, горячо!». В садике, натурально, розы, маленькая часовенка, дверь распахнута, доносятся звуки органа.
И застыл он на пороге;
На органе Розароза
Там играла, пела гимны,
Ангелы со стен внимали.
Из песни Якопоне узнает, что девушка его тоже любит, а из дальнейшего разговора, - что она подкидыш, воспитана в семье врача, проводит дни в игре на органе и занятиях с детьми. Ну что ж, свадьба!
Вот у алтаря венчает
Их старик монах Беноне,
В белых розах Розароза,
В красных розах – Якопоне.
...
И на мраморном пороге
Молвит дева: «Якопоне,
Отпусти меня в часовню
Для молитвы одинокой».
Она идет в часовню, он – готовить свадебный ужин. Часы летят, все готово, а невеста задерживается. Муки ревности, кинжал, блистающий в свете звезд, Якопоне бежит в садик, слышит разговор...
Вот уже он снова слышит,
Тихий, тихий слышит шепот:
«Ты меня уж не увидишь,
Я приду к тебе пред смертью.

То, что носишь ты под сердцем, -
Суженого дар прощальный,
Тела храм не оскверни же
Ты другой, чужой любовью!»

Розароза отвечает,
Опьянев и задыхаясь:
«Я раба, раба Господня,
Я Ему верна навеки!

Продолжение следует...

Иаков (Джакопоне) Тодийский (Iacopone da Todi; Jacomo da Todi; Jacopo Benedetti; Jacopo Benedicti; Jacopone Benedetti da Todi; Iacobus Tudertus) (ок. 1230, Тоди, Умбрия, Италия - 1306). Джакопо Бенедетти был ничем не примечательным юристом, выпускником Болонского университета. Женился ок. 1267 г. на Ванне ди Гвидоне. Через год Ванна погибла: обрушился балкон, на котором она стояла во время праздника, причем насмерть убилась только она. Бенедетти оставил юриспруденцию и стал совершенно юродивым или, как изысканно говорили итальянцы, «христианским Диогеном».

Формально он был терциарием-францисканцем, но эксцентричное поведение и терциариям отнюдь не рекомендовалось, а Бенедетти вел себя эксцентрично. Он мог встать на четвереньки и ползать по городской площади, нацепив на спину ослиное седло. На свадьбу брата пришел, весь обмазавшись дегтем и перьями. Местная детвора прозвала безобидного городского сумасшедшего уменьшительным именем: «Джакопоне» - «Яшка».

В 1278 г. после некоторого колебания его приняли в местный францисканский монастырь Сан-Фортунато. Бенедетти, видимо, симпатизировал наиболее строгим францисканцам, «спиритуалам», которые считали, как и первые восточные монахи, что быть священником и быть монахом – вещи несовместные. Поэтому он оставался лишь послушником. С годами Джакопоне стал писать стихи, точнее, песни и гимны, причем не на латыни, а на умбрийском диалекте, которые стали чрезвычайно популярны в народе. В монастыре, однако, назревал конфликт. Бенедетти дружил с лидерами спиритуалов Конрадом Оффидским и Иоанном Альвернским, а жил в монастыре конвентуалов. Спиритуалы подали папе Целестину V прошение разрешить им создать отдельную общину, но Целестин ушел на покой, на его место был выбран Бонифаций VIII.

Бенедетти стал одним из лидеров оппозиции папе, полагая, что его предшественник был смещен незаконно. Когда Бонифаций разгромил оппозицию, разгромил буквально, взяв штурмом Палестрину, оплот кардиналов и князей Колонна, Джакопоне был взят в плен и отправлен в темницу на пять лет. Здесь он сочинял и мистические возвышенные гимны, и злобные сатиры. После смерти Бонифация Бенедетти был освобожден, жил отшельником около Орвьето, потом в монастыре кларетинок в Коллацоне, между Тоди и Пармой, здесь и скончался на Рождество. В последние годы он не писал ничего, а окружающие запомнили, как он часто горевал о том, что «Любовь не любят». В 1433 г. его останки перенесены в Тоди, в храм Сан-Фортунато. По иронии судьбы, больше всего Бенедетти прославился благодаря знаменитому гимну «Stabat Mater», хотя именно этого гимна и вообще ничего на латыни он, видимо, не писал. Вопрос о том, был ли канонизирован Бенедетти, является неясным, но предположительно его почитание было подтверждено Папой в 1868 г. При этом, конечно, встает вопрос, как мог святой критиковать Бонифация VIII, но особо ревностные католические исследователи утверждали, что самые саркастические пассажи вписаны были в сочинения Бенедетти позднее. Память 25 декабря, в некоторых диоцезах 22 декабря.

http://www.krotov.info/yakov/6_bios/40_xiv/1306_todi.htm

Отец Яков Кротов scripsit. Bene de mi scripsisti, pater optime!

Настроение сейчас - опять в Рим хочется...

А это черепаха во дворе Чешского коллегиума. Она живет в фонтане, но иногда выходит погулять.

Настроение сейчас - игривое

Кошки на площади Арджентина в Риме (снимок этого лета). То ли музыка навеяла, то ли погода...

Настроение сейчас - деловое

Он называл, слово за словом, деревья и цветы, и море, и горы, и зверей, и подарки - во всё большем, всё притекающем, всё менее шумном удивлении. Он просто уходил в безмолвие тропой удивления и называния - в последнем, расширяющемся до своего круга изобилии, когда уже всё - подарок, Andenken, сувенир на память. Из его нищеты росли эти слова - как вишневое дерево, не успев еще развернуть листья, веет цветением. И Тот, богатый, переворачивающий в руке небо и землю, как яблоко, тем сильнее был удивлен, что Его слово - прилив и напор, костер и яблоня, звезда и колодец, Его обступающий вызов, Его водоворот и упрямая волна, - Его слово остановилось, как на мгновение цветения земля задерживает дыхание, как утихает половодье, невесомо осыпанное лепестками. Что еще таит для меня это? Мне ли не знать его! Но почему не мне? Кому же тогда? Как всё ясно в этом вызове, в этой бедности, на этом свете! Как ясна эта тайна - тем удивительнее она. Это мое странное творение своей тихой отвагой называет: и тайна вершится в свете, тайна и есть свет. Все моря и земли явились ему с тем же отважным доверием, чтобы он открыл их, осыпав лепестками. Всюду воздвиг он вехи слов, гермы поставил он в честь находок на дороге своего странствия. Эти вечные вехи вдоль дорог и побережий, эти храмы на пустынных островах освящены безмолвием цветения, утаены в слове восторга. Вот его бедствия и победы - dann ist endlich Schauspiel - Роланд, протягивающий перчатку небу, Париж, увиденный ясным утром среди полей, ангелы, сворачивающие лёгкую кисею неба с вышитыми звёздами... Так они близятся и объемлют и спорят, чтобы сказать то же и о том же безмолвствовать.

Настроение сейчас - грустное

Здравствуйте, наконец-то я добралась до клавиатуры, чтобы написать Вам! То болезни, то праздники, - а поговорить с Вами, хотя бы и безответно, очень нужно. А исповедаться-то как нужно! И не надо мне говорить, что у нас есть священник, - совместными усилиями начальств нашего и Вашего остался всего один, и тот запретил мне у него исповедоваться. И более того, - даже разговаривать с ним, вообще что-нибудь, кроме безоговорочного «Хайль!» или не менее безоговорочного смеха, уже не получается. И не только у меня.
Вот тут позавчера было воскресенье, так что наслушались и насмотрелись мы вдоволь. Я, если знаете, сижу на Вашей маленькой скамеечке для коленопреклонения смиренно этак, в уголку у падре Пио; а тут рядом примостилась К., и всю мессу (ну, кроме Евхаристической литургии, понятно) мы проболтали, - не всё же настоятелю! Когда это противостояние только начиналось, я там плакала, искала грехов в себе, как полагается... а теперь просто фиксирую, как та же самая неуверенность, непонимание, чувство, что ты здесь чужой и не нужен, разъедает нашего настоятеля. Знать бы, что сказал ему вице-провинциал по итогам визитации; впрочем, это нетрудно вывести из косвенных улик. А в воскресенье не было Ю. и Н. – они уехали в Красилов на Школу творчества (очень надеюсь, что хоть взнос 50 гривен за них заплатили), так что не было их преданных лиц, и настоятелю было совсем одиноко. Так что когда он объявил граду и миру о грядущем пришествии Анонимных Алкоголиков, народ воспринял это с несколько преувеличенным энтузиазмом, все заулыбались, кое-кто прыснул в голос, и настоятель сделал то, что уже давно собирался – обиделся на весь свет. «Вот мне уже и говорить не хочется (да мы, вообще-то, и не просили)... надо же быть культурными (нет, ну кто бы говорил!)... это все сохранится в тайне (ага, в приходе из 50 человек, где все друг друга знают как облупленных)... это все делают миряне для мирян (прямо как «Альфа», руководители которой до того накачаны его инструкциями, что даже русский язык стали забывать) ...» В общем, посмотреть, что ли? На этот «абсолютно анонимный» курс пригласили всех, кто хочет избавиться в том числе и от секса, что вызвало еще один взрыв смеха у прихожан. Совок рулит! И хоть бы не догадываться, какие слова и с какими ошибками будут произнесены, а то ведь скоро 5 лет, как мы с настоятелем знакомы, и одна и та же мелодия уж так надоела... А после мессы состоялся «Супружеский курс», который Ваш маленький министрант уже окрестил «Супружеский долг». Будь это «долг», я бы, естественно, не преминула... а это был какой-то старый протестантский фильмик о том, что надо делать хорошо, и не надо – плохо. Есть предложение – если уж мы подсели на это дело, посмотреть всем приходом фильм «Лютер», там, кстати, и семейный вопрос затронут. Но мама мне все равно не даст остаться – она так и не выздоровела, и от проповедей настоятеля у нее повышается давление. Хилый нынче пошел католик!
Ах да, вот еще прикол из жизни министрантов. Нашему архиепархиальному церемониарию не дают держать патену во время Причащения верных, ибо он тоже подозревается в ереси непослушания настоятелю. А выполняет сию важнейшую функцию сестра Д. Наверно, это отголоски духа Второго Ватикана? Такой вот ортодоксальный феминизм? В любом случае, отчаянные призывы настоятеля: «Сестра! сестра!» соблазняют меня смеяться как раз в начале Причащения, а это уже грех. Только кто за него ответствен? Помните, «кто соблазнит единого из малых сих...»

из сборника «Харизма отца Брауна»

На склоне лет отец Браун стал настоятелем маленького прихода в Уэссексе. Католиков в этом городке было немного, часовня помещалась на первом этаже трехэтажного домика, который отец называл «мой частный желтый дом». На втором этаже жил сам отец Браун, в мансарде помещались комнаты для гостей. Хозяйство вела кухарка Грейс – ворчунья ирландка, счастливо пережившая уже двоих мужей. Отец Браун любил своих овечек, а овечки любили своего пастыря. Он знал по именам их всех, их детей, внуков, мужей, жен, сестер, братьев и еще более дальних родственников. Он помнил их смешные словечки и странные привычки, а они к нему первому шли поделиться радостью и горем.
Но однажды отец Браун при очередном посещении епископа услышал, что ему давно пора обратить самое пристальное внимание на духовную жизнь прихода. «Есть ли у вас духовная жизнь? – вопрошал владыка. – Ответьте честно. А ведь ныне уже не викторианская эпоха, и Церковь призвана идти в ногу со временем. Ну вот что – готовьтесь принимать гостей. Интернациональная группа мирян, во главе – Ваш собрат священник из Эдинбурга; они проведут у вас реколлекции. В начале июля».
Кухарка Грейс была очень довольна. Она любила принимать гостей, хотя стряпня ее могла нравиться только ей самой и непритязательному отцу Брауну. К назначенному времени все было готово, продукты закуплены, прихожане оповещены о грядущем великом событии. Пробудиться к духовной жизни пожелали только трое, но ведь лиха беда начало. Начали съезжаться гости. Кроме тех, которых ждали, приехали еще люди из Лондона, Йорка, из Уэльса, каким-то чудом узнавшие о духовных упражнениях. Грейс с умилением наблюдала, как гости обедали за длинным столом, и следила, чтобы всем всего хватило. Отец Браун решил не мешать молодому собрату поить овечек чистым словесным молоком (что это именно молоко, а не твердая пища, он понял, посидев 5 минут на вступительной лекции). Вреда от этого безусловно не будет, решил он и удалился к себе в комнату. Однако через час он обнаружил, что нечто мешает ему сосредоточиться на молитве. Из часовни доходили странные звуки, похожие на вой и бормотание. Поняв, что вновь собраться уже не удастся, отец Браун спустился в кухню за кофейником. Грейс чистила картошку и плакала. «Ну-ну, дитя мое, - присел рядом с ней добрый пастырь, - что случилось?» - «Отче, - рыдала ирландка, - я так ужасно недуховна». – «Да где ты слов-то таких набралась?» - «Я посидела полчаса на первой лекции – дальше-то слушать времени не было, надо было за обед приниматься – и поняла, что без крещения в Духе Святом вся моя жизнь ничего не стоит». – «Послушай, Грейс, знаешь что? Ты ведь крещена. По-моему, этого вполне достаточно». В этот момент вой сверху стал устрашающим, отец Браун вздрогнул, и кофейник выпал из его рук. Он решил подняться в часовню и посмотреть, чем они там все-таки занимаются. Овечки под руководством приехавшего американца учились говорить языками. «Все-таки таинственная вещь эта духовная жизнь, - думал отец Браун, когда взбирался к себе на второй этаж, напуганный этим действом. – Никогда бы не подумал, что подобное возможно в Католической церкви».
В этот день отец Браун еще только раз спустился в часовню – воспользовавшись отсутствием гостей, отслужил мессу. После этого он заперся наверху от греха подальше. Из часовни доносились гитарные аккорды, крики, снова вой, что-то падало, кто-то смеялся и рыдал... Сон отца Брауна был беспокоен. На следующее утро он опять прокрался на кухню – кофе все-таки хотелось. Грейс была мрачна, как учение о первородном грехе; улучив минуту, она зашептала отцу на ухо. «Говори громко, дочь моя, - не выдержал отец Браун. – Тебе здесь нечего бояться». Грейс поведала о том, как вчера вечером, страшно усталая после целого дня на кухне, - «что же это, отче, они оставляют грязные тарелки где попало, не говоря уже о том, чтобы самим их мыть, как, помните, делали те молодые люди... ну, помните, приезжали к нам недавно», - она пришла в комнату для гостей, где ночевала эти дни – «и представьте, отче, она лежит там и громко рыдает! Я спросила, что с ней, а мне сказали, что это не истерика, а наоборот. И она рыдала так целый час, а потом села на постели и стала восхвалять отца N., ну этого гостя... и другие женщины тоже рыдали, и падали прямо навзничь... хорошо, что этот джентльмен их вовремя ловил... но он сам первый начал трястись и кружиться...» - «Грейс, Грейс, - не выдержал отец Браун, - ты что-то путаешь. А виноват я, потому что никогда не заботился о духовной жизни прихода...» И он поклялся прийти на вечернее «прославление» (Грейс уже насплетничала ему, как «они» это называют) и разобраться наконец в том, что происходит в его приходе. Мессу ему опять пришлось служить украдкой и в одиночестве, Грейс была сердита, молитва не клеилась. За обедом он уткнулся в свою тарелку, стараясь не допускать горьких мыслей о собственной неспособности к духовной жизни.
Настал вечер, в часовне собрались гости и горсточка прихожан. Зазвучали гитары, полились песни, состоящие почти только из слов: «О, Иисус!» с такими подвываниями, что, будь отец Браун помоложе, он испытал бы сильное искушение нарушить обет безбрачия. Гости заговорили языками: кто-то говорил «Щча! щча!», а кто-то, наоборот, «килели-лели». Вчерашняя дама заходилась резким смехом, стоя на коленях, а гость-руководитель объяснял, что это «святой смех». К ней присоединились и другие. Отец Браун не знал, куда деваться. На него надвинулся сплошь татуированный человек-гора – гость из Эдинбурга с бубном; он вдохновенно возглашал: «Пусть падут стены Иерихона!» Насколько помнил из Священного Писания отец Браун, бедняжка Раав жила как раз в той самой стене, и ему было страшно и жалко всех, всех... Глаза заезжего пастыря искрились, как у кошки, завидевшей мышку; он терзал гитару и мурлыкал «алессони-лисон». Отец Браун не помнил, как добрался до своей комнаты. В эту ночь уснуть ему не удалось – гости славно разгулялись, духовная жизнь била ключом.
На воскресную мессу собрался весь приход – и опять гитарная музыка, долгие и вязкие обличения разума и восхваления Святого Духа, а также сеанс исцелений. Наконец все кончилось, гости начали разъезжаться, пророк из Эдинбурга подошел к отцу Брауну поблагодарить за гостеприимство и договориться о дальнейшем сотрудничестве. «Отче, - ответил ему отец Браун, - второй раз в жизни мне приходится говорить это, и я скорблю, что на этот раз – собрату. Вы нападаете на разум, отче, а это дурное богословие». Пророк еще что-то говорил, по обыкновению вязко и напыщенно, но отец Браун его уже не слышал. Он предвкушал тишину в доме, наконец-то чашку кофе, самостоятельно приготовленный ужин (Грейс от переживаний слегла и утешалась бутылочкой) и – никакой духовной жизни!

Стянула из ЖЖ у tapirr'а (рекомендую!), а он нашел на damian.ru.

Константин Мурашов

БОМЖИ

БОМЖ - едва ли не самая удачная аббревиатура российских чиновников, ставшая именем нарицательным, принятая большей частью населения. Так же органично принятой стала и официальная версия, регулярно сквозящая в СМИ, что БОМЖ – это человек, который не хочет работать, а только паразитирует на теле общества. Грязный, вонючий, заразный человек-нечеловек, опустившийся до животного образа жизни, к нему и подходить-то опасно. Одно время распространялась страшилка, что именно БОМЖи-то по ночам нападают и грабят поздних прохожих.

О БОМЖах не принято говорить. Как какую-то постыдную, эту тему игнорируют. БОМЖей избегают, их сторонятся, с ними рядом не садятся даже в самом набитом вагоне метро. БОМЖ неуместен на самой грязной улице, в самом загаженном дворе или подъезде, его отовсюду гонят, бьют.

Капитан одного из центральных отделений милиции рассказывал, как какой-то из его усердных оперов после зачистки к народному празднику угодил в больницу с гепатитом. «Из-за них!»- уверен капитан. БОМЖей побаивается даже милиция! К лежащему на земле или снегу грязно одетому человеку, как правило, не подходят; милиционеры, не вылезая из машины, вызывают спецперевозку. Естественно, никто не торопится.

Над БОМЖами глумятся, их убивают, калечат. Этим занимаются и милиция, и охранные организации типа «родоновцев», и скинхеды, и рядовые граждане. Возможность безнаказанно истязать человека оказывается привлекательной для многих. Лет 5-6 назад проскочила информация, будто средний срок жизни БОМЖа два года, сегодня называется цифра 4 года. Каждый год только в Москве официально называется число замерзших за зиму под 400 человек. Один автобус «МИЛОСЕРДИЕ», собирающий по ночам замерзающих людей, приютил на ночлег за прошлую зиму около 1.5 тысяч человек.

Сообщалось, что в Москве порядка 100 тысяч бездомных. Это те, кто оказался на улице из-за махинаций, распада семьи, ликвидации ведомственного жилья, освободившиеся из заключения (квартиры осужденных нередко достаются сотрудникам милиции), а также иногородние, попавшие в Москву в поисках заработка и здесь ограбленные, без документов и средств на дорогу домой.

Я занимаюсь кормлением (бесплатной раздачей обедов) бездомных и нуждающихся десять лет.

Вблизи БОМЖ не похож на человека, настолько не желающего работать, что готов платить за это жизнью и человеческим достоинством. Каждый бездомный переживает название БОМЖ как клеймо, как оскорбление. Сами они называют себя бродягами. У каждого есть мечта вернуться к нормальной жизни и надежда, что где-то вот-вот сегодня-завтра подвернется стоящая работа. Должно повезти. Это характерно: видимо в таком положении включаются защитные механизмы психики и человек не заглядывает в будущее, а живет только сегодняшним днем и настоящим часом. Что будет вечером, завтра или еще дальше в его сознании очень расплывчато. Если сказать ему «Иди туда, там тебе дадут то-то», он, скорее всего, пойдет, но если пригласить его к определенному часу через день или два, то, как правило, можно и не ждать.

Эти люди нередко ведут себя нелогично, странно для обычного восприятия, иногда вызывающе. Разбредаясь в поисках прожиточного минимума, они уславливаются о встрече, но бывает, не могут вспомнить оговоренные место и время, так что действительно теряют друг друга иногда на несколько лет или навсегда.

Стоит учитывать, что, если бродягу пронесло в подъезде, это не то, когда сосед соседу вымазывает фекалиями ручку сарая. В загаживании подъезда нет умысла. Он честно не хотел кому-то сделать плохо. Но жизнь такого человека бывает низведена до удовлетворения минимума физиологических потребностей. Где и в какой момент такая потребность им осознается, там и тогда он ее и старается реализовать. Уборка же или соблюдение чистоты насущной потребностью не является.

С утра он клянется и уверен, что никогда больше не будет пить, потому что болит голова, печень, скверное самочувствие. К вечеру напивается, потому что пригласили собутыльники, сам насобирал, а главное – осознал потребность.

Бывает, такой человек рвется домой. Взывает: «Спасите! Помогите вырваться из такой жизни!» Однако, если действительно принять участие в его судьбе, - не давать ему денег, а сопроводить на вокзал, купить билет и посадить на поезд, - высока вероятность вскоре повстречать его вновь. Он не обманул, побывал дома, но бежал от непринятия и осуждения земляков. Теперь, окунувшись в привычную стихию, будет так же отчаянно тосковать по дому.

Такие ситуации можно приводить и приводить. Смешные, трагичные, омерзительные, жестокие – это их жизнь, как у судна без руля и ветрил. «Жизнь, которую они сами себе выбрали!» - стараются заверить нас СМИ, и с ними согласно большинство сограждан. Но какая-то тусклая, тупая обреченность в их взглядах, разговорах, рассказах о себе убеждает меня, что выбора, как свободного, сознательного волеизъявления никто из них не делал.

Я хорошо помню приходивших за едой десять лет назад грязных, запущенных стариков и средолетов. Затравленные (как раз в ту пору СМИ рьяно формировали общественную точку зрения на БОМЖей), задавленные чувством вины за свое положение, они вели себя очень робко, сконфуженно. При этом обнаруживалось, что люди, меньше других способные позаботиться о себе, самые неопрятные и запущенные, имели не по одному высшему образованию, знали по нескольку языков. В ту пору на помойку переселилось много интеллигенции, людей науки и искусства, не успевших сориентироваться в новых отношениях. Их просто выгоняли из квартир. За одинокими пенсионерами охотились ДЕЗы, милиция – убивали или выкидывали на улицу. Таким же образом исчезали люди из коммуналок – квартира переходила в руки одного хозяина. Огромное количество жуликов беспрепятственно сколачивало свой нынешний капитал тогда на рынке жилья. Старики сошли быстро.

Потом приходили мужики. Угрюмые, сильные, резкие. Они сами не могли понять, что с ними произошло. Большинство приезжали в столицу на заработки, нередко артелями. В Москве у них прямо в привокзальных отделениях милиции изымалась вся наличность и документы. Им говорили: несите денег - отдадим документы. Просили немного 200 – 300 рублей. Только не предупреждали, что это лишь первый взнос. Забрав этот выкуп, отправляли за следующим. Мужики возмущались. Их били. Кого-то до смерти или до инвалидности. Отбитое мясо нагнаивалось и, пластами отваливаясь с голеней, издавало тлетворный смрад. С головы, умело обработанной дубинками, они иногда просто не могли снять шапку – волосы и головной убор пропитывались кровью и гноем. Вернуться домой инвалидами многие чувствовали себя не вправе и спивались быстро и безоглядно.

Алкоголиков не уважали. Тех, кто спился раньше, чем попал на улицу, кого за пьянки выгнали из семьи, кто пропил квартиру, так и звали «алкоголик». Но ни в коем случае не лишали поддержки, общения. Оказавшись изгоями общества, эти люди могут найти сочувствие и понимание без всяких условий и объяснений только друг у друга.

На сегодня состав бездомных заметно помолодел. Это возмущает и отталкивает от них еще большее количество людей. «Наркоманы!»- готов приговор у многих, - «Они сами себе выбрали судьбу и недостойны жить». Неожиданно для себя из коротких разговоров во время перевязок я узнал, что немало из них воевали. Сейчас на улицах достаточно тех, кому выпало жить после чеченской бойни, но что теперь делать с этой оставленной им жизнью, куда себя деть, они не знают.

Моя знакомая, психотерапевт и психолог с большим стажем, проходившая курс дополнительного обучения в США, рассказывала, что там армия наемная. Бойцов долго готовят к пролитию настоящей крови на манекенах. Но все-таки, если солдат хоть раз побывал на театре военных действий, пусть даже не участвовал в бою, он должен пройти психологическую реабилитацию в течение одного года. Если участвовал, - от трех лет и сколько еще понадобится для полноценного возвращения в мирное общество. Да и вообще там у большинства семей есть психолог. У нас же, как известно, мальчишек-призывников ни к чему не готовят: ни к войне с согражданами, ни к уголовным взаимоотношениям, а сразу, обезумевших от зверского обращения, бросают в бой…

Неплохо также задуматься, куда деваются повзрослевшие ребята из интернатов. По закону им полагается жилье и самостоятельность. Это после десятилетий опеки и полной зависимости, жизни в замкнутом незрелом сообществе без подготовки к трудностям жизни…

И бесполезно ждать, что на нынешних молодых, здоровых с виду бродяг подействует грозное осуждение общества и они одумаются, начнут ударно трудиться. Уже упомянутые казусы их жизни красноречиво доказывают, что у этих людей серьезно поражена личность. Они не выдержали напора действительности и остро нуждаются в профессиональной психологической, социальной, духовной, наркологической реабилитации. Просто так из них уже не получится отжать еще какую-то экономическую выгоду, как бы этого ни хотелось их судьям. Чтобы эти люди стали опять социально и экономически значимыми, в них надо вкладывать немалые средства.

Кто этим станет заниматься? Мы понимаем, что никто. Дешевле сформировать общественное мнение и ничего не предпринимать, пока не истекут те самые два или четыре года, которые отпущены человеку улицы. И каждый из нас может набрести где-нибудь в лесу или на окраинах подмосковных кладбищ на ободранные бульдозером полосы земли. Иногда из нее торчат клоки плотного целлофана, в который у нас заворачивают трупы, чтобы не тратиться на гробы. Их сгружают в отрытую экскаватором траншею и наспех, небрежно заравнивают бульдозером – ровное место, ни имен, ни знака погребения, никакой памяти.

Может быть, это и есть выход? Несколько лет подождать, потерпеть, пока вымрут все те, кому не повезло, кто не смог вписаться в современные условия нашей жизни? Но мы уже не одно десятилетие живем без глобальных бедствий, неурожаев, войн. Удивительно, что это вовсе не сказывается на качестве жизни большинства населения. Никак не могут подняться промышленность, сельское хозяйство, наука. Растут цены. Падает рождаемость. Огромное количество людей остается без работы или перебивается случайными заработками. В этих условиях основным вектором деятельности государства является добыча и экспорт полезных ископаемых, сырья, энергоресурсов. А люди, народонаселение страны – это «трудовые ресурсы», которые тоже можно продать или выгодно использовать, как это происходит в странах «третьего мира». И с другой стороны в самом обществе, где мерилом ценностей являются деньги, достаток, процветают недобросовестные способы наживы, подход к человеку тоже может быть только утилитарным: как его эффективней, прибыльней использовать.

Отсюда тотальная практика отказов выплатить деньги за выполненную работу. Здесь же коренится причина привлечения дешевых рабочих рук из соседних республик. Отсюда та гонка, высочайший темп, в котором живут многие в Москве без отпусков и больничных. Степень их задействованности и отдачи высока, а зарплаты велики только по нашим меркам и не дотягивают до средних в развитых странах. Я знаю случаи, когда люди, заболев, и даже узнав смертельный диагноз, продолжают до последнего работать, никому ничего не говоря. Слишком велик и реален страх потерять работу, семью и умирать в одиночестве и нищете – БОМЖом.

Все сказанное позволяет посмотреть на человека с клеймом БОМЖ как на отработанный материал, пустую руду, шлак, из которого добыли все полезное, а его выбросили в отвал. А те, кто сейчас осуждает его, злится, что он не работает, сами в какой-то момент могут сорваться и стать отработанным, всеми презираемым шлаком. При нынешних ценностях, отношении к человеку, способах хозяйствования я не вижу условий для самопроизвольного исчезновения бездомных или хотя бы уменьшения их численности. Болезнь не исчезнет сама по себе. А если ее не замечать, делать вид, что ничего страшного не происходит, она даст неожиданные уродливые метастазы в обществе уже в недалеком будущем.

В церкви св. Космы и Дамиана в Москве (Столешников, д.2) каждую неделю кормят обедами бездомных

Отцы наши уехали на реколлекции к себе на юг, целую неделю будут учиться любить Бога и ближнего. Надеюсь, им придется так же туго, как пришлось нам. Страдание, как известно, искупает и возвышает.

А мы вспомним Рим...

"Нет лучшей участи, чем в Риме умереть.
Мы не умрем с тобой - мы лучшей не хотели."

Стих Enid Dinnis, перевод jacopone

Состарюсь, и меня сомнет
Угрюмый опыт прошлых дней,
Познаю мир я и людей,
Но пусть мечтатель не умрет.

Когда научит нищета
Уму и разуму притом,
Смиренье будь моим щитом,
Мечом - безумие Креста.

Трезвее стану и сильней,
Но пусть смогу я и тогда
Над мертвым Лазарем рыдать,
Звать в Гефсимании друзей.

Коль судит ум, а вера спит,
Любви заржавлено копье,
Пусть сердце глупое мое
Еще немного пошумит.

Когда печаль придет, зима,
Забуду Царский хоровод
И детский ангелов полет, -
Сведи, Франциск, меня с ума.

Это, конечно, не Мандельштам, но мне нравится...

Настроение сейчас - легкомысленное

...Вот она, жизнь, Боже, вот она. Она Твой дар, она мой дар Тебе. Что в ней? Черная и золотая; тихая - чтобы не расплескать через край; слишком короткая, чтобы ее понять; слишком огромная, чтобы ее увидеть; в одном медленном летнем дне, в векАх нетерпеливого цветенья, - как ты ее поймаешь? ich bin bange. Как удержишь ее на ладони, ее, этот солнечный зайчик? Слушай же, слушай, - вот так мы открываем глаза; вот так - греемся на солнце; вот так - умираем от любви; вот - мы тонем в темноте. Порой нам не хватает мужества, и это понятно. Порой нам изменяет нежность - Ты ведь сотворил нас слабыми. Но так ли уж мы слабы - приговоренные к смерти, мы живем, приговоренные к боли, мы слышим музыку. Слушай же, ein Laechelnder und doch ein Halbverweinter, слушай; о, она не отпустит Тебя, она сильна, как смерть. Что же, она знает своего врага, она знает свое поражение. Она не упустит и своей последней победы и умрет, улыбаясь. Вот же, Ты видишь ее, а она Тебя не видит, она закрыла глаза, полные синевы и золота. Вот что я могу сказать Тебе о жизни. Она не стоит Твоего внимания, как крыло мотылька, голос птицы, сухой лист в роднике, - так она ничтожна. Но это, да еще Ты, - все, что у нас есть, и, однако, - смотри, как мы расточаем ее - горстями, ручьями, снопами; и, приходя к Тебе, мы улыбаемся или плачем, волочим за собой кровь свою, меч и крест, как рыцари, возвращенные из Святой земли.

Настроение сейчас - задумчивое

Уже многие из нас, друже Феофиле, начали сочинять отчеты об известных тебе событиях; ныне выпало подвизаться и мне, чтобы ты, наконец, понял твердые основания той веры, которую некогда принял без оснований. Повезло тебе, carissime, - слинял ты с приходских реколлекций, так что тяжкая работа ума, взирающего с философским изумлением на сей пир духа, тебя миновала. В первый день сидели мы с 5 до 9 вечера - аж седалище затекло. Но куда хуже пришлось голове, ибо не может не мыслить, но и не может также мыслить ни о чем... впрочем, реколлекции - вещь обязательная. Прониклась я жалостью к нашему Б-16, такому вечно усталому, такому утонченному любителю Св. Августина, Айхендорфа и Штифтера. Ведь и у него там в Ватикане богоспасаемом сидит вот такой же брат-капуцин, точно так же насилует ему мозги своими проповедями, и тот так же безответно вынужден его слушать, вместо того чтобы поиграть хоть бы и "Легкую сонату" Моцарта и во благе отойти ко сну.
Вот боголюбивый kalakazo еще по театрам ходит, ноженьки утруждает. А тут тебе и театр, и пиар, и истерика, - все сразу. Поскольку умственная скудость помешала мне постичь цель и смысл сей проповеди, расскажу попросту, что запомнилось. Жила-была женщина, и заболела она раком. И молился со слезами и воздыханиями сердечными наш Блаженненький об исцелении ея. И исцелилась она, и перестала ходить в церковь. И теперь уже святой брат молится о возвращении болезни, ибо столь велика любовь его к заблудшей овечке, что собирается он докучать ей и до гроба, и за ним.
Глубоким было также мое раскаяние в том, что не выпало мне счастья быть проституткой или хоть работать в налоговой полиции. Ну не дал Господь ни способностей, ни случая! А то все было бы хорошо, эти болезни они лечить умеют. Да и остальные прихожане не сподобились. Чем-то не тем они в жизни занимались - учились, работали, женились, рожали детей, словом, в миру как в миру. И час расплаты пришел, и никто не спасся. Неужели у нас мало своих, реальных, язвящих душу грехов, что мы должны по четыре часа слушать про тяжелое детство брата Бл.?
Ну и вот еще фирменное (не могу вспомнить, откуда они это слизали, чтобы затереть до полной безликости) - "Бог тебя любит, поэтому тебе должно быть все равно, улыбнулся тебе сегодня настоятель или нет". Естественно, у настоятеля свой гешефт, когда ты ему нужен, он тебе улыбается, когда нет - даже вежливым быть перестает, а улыбаться начинает другим. И теперь стоит подумать, кому из нас хуже и кто в большей опасности... Девочек, которым он сейчас улыбается, я помню молодыми, стройными, хорошо одетыми; были у них и друзья вне церкви, и интересы, и работа... А что из этого осталось? Улыбка настоятеля. Еще на полтора-два года. Песок-то в часах сыплется...
Далее нас посчитали, разделили на группы и предложили обдумать, какой у каждого из нас образ Бога и как это влияет на нашу жизнь. Пока одна из вышеупомянутых девочек соображала, кого назначить первой жертвой, пришлось отвечать ей. Бедное дитя! Бог со страничек "Детской библии", Бог-Карлсон, который живет на крыше и спасает ее от темноты и одиночества, - идол, хоть и симпатичный. А ей-то уже не восемь лет... Ох, не зря хотела я как-то подарить знакомому священнику на рукоположение песочные часы!
На следующий день на мессе все повторилось, да только в маленькую часовню набились под завязку, а окно открыть нельзя - там и старики, и больные, все время кому-то холодно. И половина прихожан - африканские студенты. Часовая проповедь на тему: "Истоки религии" на уровне 5-го класса советской школы. Когда я думала, что это уже никогда не кончится, прогнали по-быстрому Евхаристическую литургию и продолжили сеанс пыток. На этот раз под именем христианства подавалась идеология Неокатехумената, да так упорно, что возникли нехорошие предчувствия - уж не это ли испытание готовит нам Господь, когда мы еще не отошли от нашествия харизматиков? Основная фраза этого раздела - "по-человечески или по-христиански?" Странно, вроде один Символ веры читаем, те же самые слова "и ставшего человеком", и где тут "или"? Если это НЕО, то я мистер Андерсон.
Так-то вот, друже Феофиле, мудрый мой собеседниче, предпочел ты в это воскресенье поиграть с ребенком, посетить одинокого старика, да просто погулять в лесу. Счастлив ты, друже и совопросниче, ибо "Истина делает нас свободными".

Настроение сейчас - улыбаюсь

...Пора отложить, отправиться на каникулы к музыке. Ведь без музыки жизнь была бы заблуждением... А с музыкой она - блуждание? Сначала - по берегу реки. Голос, как ветер, твердящий латинскую фразу. Как волосяная струйка. Как слабый плещущий флаг. И еще недолговечней, еще неосязаемей - сверкание, игра ряби, холодный воздух зеркальных плоскостей... Вот в чем беда ее, этой реки, - она серьезна, как лев и орел, как готика, герб Рейна. Она слишком совершенна и лишает воздуха, хлеща ветром. Горы. Трубы гор. Кубы и своды. Квадратные колонны, каменные кресты. Из тумана, снега, льда - белая фигура у алтаря, белые ручьи поземки. В этом - белом - соборе когда-то играли то же и думали спасти и прояснить этим отваром, но вышло - со ступеньки на ступеньку, вверх, по витой горной лестнице, за рукой, звонкой рукой вожатого; вверх, вверх - опорой для хищной лозы, тут же обвивающей, плетущей листья и усики, закрывающей глаза, шелестящей, чеканной; вверх - по камням, по воде, по воздуху, по красному меду; как медленна смерть, как благословенна, что медлит; как одно она с жизнью; как уплываешь, зарастаешь, как блуждаешь по снежным горам. Он машет крыльями, вьет нить, крутит веретено, подхватывает мяч... он исполняет обряд, смеясь, выколдовывает голос, груды серебра, пыль далекой лавины у льнущей к нему, как ручной голубь, скрипки. Как спасешься? как сможешь жить в тесной ласковой долине, у Неккара, среди вишневых деревьев? мальчики, девочки, вечные дети, игры дни напролет... ветер с гор или с моря, прорастающее зерно, мокрый луг; прятки и прыгалки музыки - сады, города, соборы, сирень; ей не трудно цвести - и она цветет у самых глаз, разворачиваясь граненым светлым стеблем, жилками, зубцами листа, темнея к острию, проводя бороздку для росы; хрупкие округленные лепестки, копья бутонов, вырезные с белым пушком листья... а когда налетает ветер, сад ловит его, поворачиваясь, как корабль под парусами; он, кому хватило бы капли, чтобы вымокнуть, и луча, чтобы загореться...

Настроение сейчас - покаянное

У Элиота прошение на Пепельную среду: Teach us to care and not to care. Teach us to sit still... Перед дверью часовни охватил ужас. Слышатся молитвы Розария и - музыка. Неужели и это испохабили своим типа прославлением? Никогда не думала, что буду бояться музыки в церкви. Никогда не думала, что буду отчаянно не хотеть приходить в церковь, в эту часовню, в мою часовню. Бежала туда через цветущий или морозный парк, повторяя слова известного хоббита: ну вот я и дома... Наивно. Глупо. Да? Что ж, как всякая любовь.
Ладно, пристыдила себя, вошла. Уже закончили, слава Всевышнему, начали мессу. Блаженненький опять солировал. И - радуйтесь, кого это касается! - вся проповедь была о Ф. Таки достал он многочтимого вице-пророка (от себя добавлю - рановато все-таки ссориться с начальством на третьей неделе монастырского жития). Конечно, святая фразеология вся была на своем месте - Великий Пост, "людей не ешь", милостыню твори, "настоятель сейчас станет перед вами на колени" (и примечание - "он так честолюбив, что даже это сделает"), все мы грешники... Как сказал бы kalakazo: надо же превратить огненножгучее Слово в эту морализаторскую жвачку... Усё. Пеплом посыпали, причастились, "карету такого-то. Разъезд. Конец". Конец...

Настроение сейчас - веселое

Идя на мессу, просила у Господа, чтобы было весело. И весело, действительно, было. Хор фальшивил, как только мог. Как терпела бедняжка Кайетана? Потом она сама вышла на Первое чтение. С истинно МХАТовским драматизмом - как скажет Мазарини. На Второе чтение вышел А. и, сказав: "к Кефиринянам", привел форму в соответствие с содержанием. Было-то там: братья, не много из вас знатных, не много мудрых... Как всегда, истину речет Святое Писание, думала я, - так немного, что и текст прочитать-то некому. Проповедь была вообще не из этой жизни. Начали со Святого Августина, и далее последовали со всеми остановками. Пожалуй, это месть со стороны падроне, - а, не хотите по-простому, по-хамски-рабоче-крестьянски, - так мы и вон што могём! Глубокая духовность в моем взгляде поддерживалась только книжкой на коленях - все-таки Мандельштам жжот! Аффтар пеши исчо! Жаль, оттуда это невозможно... Что касается содержания проповеди, то не стоило тратить так много слов и тревожить Св. Августина, - достаточно было сказать: "Равняйсь! Смиррр-на! На козлов и овец рассчитайсь!" Потом я показывала малышу-министранту И., по какому месту надо стучать молоточком, чтобы хорошо звенело. Бедняга помирает от скуки в пресвитерии, так что был весьма благодарен. Потом в честь именин Блаженненького было его ритуальное целование. Всем он подставлял небритую из соображений мужественности щечку, а мне удалось повернуть его и поцеловать в губки. Неплохо - почти как целовать мою кошку. Надеюсь, Бл. проведет тяжелую ночь и будет умерщвлять недостойную плоть по полной программе... Ну вот, разве не весело?

Он привел скрипичного мастера в комнату, где были собраны все его лучшие инструменты и те, что он купил задорого, ибо они прельстили его. От огромных, как корабль под парусами, до до крохотных, как драгоценное украшение, виол, от охотничьих рогов, выложенных серебром, до тростниковых дудочек - музыка охот и свадеб, моря и пастбища скопилась и отстоялась в комнате, как неяркий сентябрьский свет. Не вторгаясь, не навязывая себя, не потрясая - вот музыка, сказал он, - цветет, когда на нее не смотрят, лучась, как цветок, из сердцевины, и разворачивает не торопясь все свои лепестки без сожаления о том, что их не больше. Она не льнет и не душит - о ней забываешь, в ней дышишь. Холодом, легким ветром - я ведь годы провел в дороге... Помнишь наши уроки латыни, наших кроликов и ящериц, кусты смородины и реку сразу за садом дубильщика - сколько лет ты о них не вспоминал? Сколько лет не звучали эти инструменты, а музыки оттого не убыло...

Настроение сейчас - усталое

Вот правильно намекнул мне Мазарини - не ходи в церковь! Но - обещала пани Регине освятить громничные свечи, noblesse oblige, - пошла. Свечи в порядке; правда, когда я их достала - 4 штуки толстенных - прихожане решили, что искушения и страхи мне прямо-таки проходу не дают, и я надеюсь спастись пылающею благодатью. Ладно, это на всю семью и на всех друзей пани Регины.
Была же и проповедь, как без нее. Наш Блаженный вице-провинциал так, видно, до самого конца и не понял сам, что хотел сказать. То "бойтеся", то "расслабьтеся", то "Бог вас любит", то "так любит, что съесть готов", - в общем, не его день. Да ведь и подустал за неделю; особенно воскресная проповедь стоила многих сил. А в зале - наше молодое поколение, альфа и омега наша, - слушают завороженно, открыв рты... С такой аудиторией и готовиться не надо, мыслишки там по порядку раскладывать. Скучно на этом свете, господа...

Настроение сейчас - деловое

Завела журнал. Написать, что ли? Уже пишу, перевожу бумагу.
Каждый год ждать первую звезду - того вечера, когда на светлом уже небе покажется чистого серебра, и неожиданно, грозно, ново - только распустилась как будто, завтра увянет, еще влажная, еще ледяная, плывущая воздушным шариком, длящаяся нотой; город-логово зверей-созвездий, соцветия, гроздья, письмена - живое, холодное, точно вычерченное; не увидеть бы, если бы не воздух-линза, вкалывающий в хрусталик все это острое, хрупкое, вихри веточек, клочок голубого неба на горизонте, корки застывшего сиропа, сильнее, гибче, быстрее - до срыва - закруженные отростки, как если бы он слоился и дрожал, но он втискивает, врезает все это голубое, серое, серебряное - до боли! до блеска! Двинувшаяся карусель, вспыхнувший флажок, оброненная капля - живой ледяной воды, извива бистра, мазка акварели...

Я совсем обычный человек. Не уверена, что мои излияния будут кому-нибудь интересны, но попробуем.