Весь последующий день прошел в беготне, бумагах, мелких ссорах, перебранках, растворимом кофе, подбором музыки, помещения, коротких мыслях о провальности своего предприятия и полнейшей бездарности как танцора.

- В чем должно заключаться мое преподавание? Элементы или комбинации? Классические или современные?
Анри задумался и глянул в завешенное жалюзями офисное окно.
- Снег не стаял.
- Эээ... Я вообще-то не об этом говорил...
- Да? Ой, я, наверное, прослушал...

Так и вышло. Потому что Анри прослушал все остальные вопросы, включая вопросы о его здоровье и психической адекватности...

- С вами все в порядке?
- А? Я не успел разобрать эти бумаги вчера...
- Анри, что случилось?
- Вам кажется? А что, что-то случилось? Расскажите, а то я пропустил утренние новости...

В конце концов, Джон встал и ушел на первое занятие танцев, когда он был в роли учителя, а не ученика, но...
Оказался самым младшим в группе.
Вопреки нервозности и раздражению, он спокойно провел разминку, начал отрабатывать элементарные сочетания движений, совершенно нормально исправлял ошибки, отдохнул на растяжке и попрощался с девушками, пришедшими на занятие...
Уже стемнело и небо отливало морской волной, а машины проносились мимо, не останавливаясь ни на секунду...
Снег летел с неба и хлопьями прилипал к ресницам, припорошил медные волосы и поспешил дальше, к земле, где его уже ждали лужи в свои горячие объятия... Он махнул рукой, поймав машину, откинулся на сиденье и задремал. Таксист закатил глаза.
- Эй, господин, куда ехать-то?
Джон провел рукой по глазам и рассмеялся.
- Эх, дружище, если бы я знал!
- А если серьезно?
- Я только так помню, визуально.
Он опять рассмеялся, а таксист только проворчал себе под нос что-то невразумительное...

Если стоишь под луной, на тебя глядит черное небо, падает снег, холодно жжет щеки ветер, тогда ты думаешь, чего тебе стоит вот так стоять и смотреть на звезды холодные и далекие.
Джон еще раз взглянул на месяц и поморщился, он стоял под фонарем и снег кружился медленно и падал на распахнутые ресницы...
Он курил, задумчиво сбрасывая пепел под ноги зиме. В вышине горел свет, таким далеким светлячком выделяясь в ночи: блондину тоже не спалось этой ночью...

А что будет завтра? Что будет потом, когда взойдет ледяной солнце и прозрачными лучами обнимет землю?

Может он останется прежним, но что-то безвозвратно уйдет в даль к звездам. Проходят год за годом, и что-то меняется. Луна уже по другому смотрит на тебя и только ехидно улыбается в ответ на вопросительный взгляд... Он думал о чем-то своем, и мысли стройной чередой выстраивались, прохаживались по утоптанной бессонницей дорожке...
«А этот мир, знаешь, маленький, только кажется неохватным, а так... Глянешь - а вот и мы все как на ладони... И если тебе кажется, что ты идешь вперед, опережая других, то твое боковое зеркало просто кто-то снес на эстакаде... Снег вот падает, ты радуешься, а через минуту плачешь и вопишь о мировой несправедливости, а все потому что... А действительно почему? Ты уничтожаешь взглядом то, что не в твоих интересах и истеришь, когда тебя подводит это умение... Кривишься при виде неприятных тебе личностей и просто подонков, от которых у тебя сносит крышу, а потом кусаешь локти от комплекса неполноценности... Так ты проводишь досуг. Интересно, да...
А небо смотрит на тебя, высокомерно синими глазами ночи и смеется про себя, а этот мир, он, знаешь, необхватный, если все-таки смотреть на него в увеличительное стекло...
Люди идут мимо тебя, потому что они не видят, они вообще многое не видят, а тебе хочется крикнуть им вслед: «Вот он я, оглянитесь!» Они не слышат твои мысли, прости...
Ты вот на тротуарах танцуешь пляски Святого Витта для самоутверждения, а в итоге оказываешься балетмейстером-самоучкой, и не шибко радуешься этому... И если смотреть на небо влюбленным взглядом (ты, кстати, знаешь, что такое влюбленный взгляд?), тогда видно, что оно неповторимо прекрасно и этот снег белыми мотыльками кружится вокруг твоей рыжей шевелюры и запутывается в кудряшках... Ты вот стремишься к чему-то большему, чем жизнь и тебя несет по течению вперед, по крайней мере ты так думаешь, а может, вовсе и не по правильному пути, а? И ты никогда не задумываешься над чем-то серьезным больше минуты, потому что с детства привык мгновенно захлопывать неприятные для тебя темы, и теперь со скрипом закрываешь очередную, наболевшую, а она не поддается так просто... Тогда ты бежишь наперегонки с автобусами, набитыми до такой степени, что тебе чисто физически не удается туда влезть даже с третьей попытки... Поскальзываешься на льду, ругаешься, потом бросаешь опять беглый взгляд на небо и понимаешь: оно вечно. Да, черт возьми, это небо вечно! Представляешь? Ты так долго шел к разгадке, а решение вдруг оказалось простым... Вечность – это всегда так просто... Поэтому нам ее никогда не понять...»
Джон тряхнул головой, отгоняя странные бессонные мысли.

Блондин не смотрел прямо ему в глаза, его синие глаза горели изнутри каким-то пустым страшным немного пламенем.
- Я не знаю, Джон. Когда моя сестра умерла, я был мальчишкой. В детстве мы часто играли вместе, ходили гулять, а потом... Она решила стать взрослой. И умерла от передозировки,- он подошел ближе. – Слушай, Джон, это больно, сначала очень, и страшно оставаться одному, каждый раз при взгляде на небо ты спрашиваешь: «Как там тебе, друг? Не холодно?». У тебя щиплет глаза и сжимается все внутри. Вчера ты говорил ему, как было бы здорово пойти в тот парк, а сейчас его нет. Навсегда. Он не ушел в кино с мамой, не гуляет с собакой, а навсегда исчез и никогда уже не вернется, не прозвучит его веселый смех, не тряхнет он темными волосами, не улыбнется тебе и не скажет: «Привет, как дела?». А потом... Потом уже ничего... Помнишь, что мобильный недоступен, что телефон молчит, но уже не страшно, хочется жить дальше. Вот так я думаю.
Джон отвел взгляд: он не мог видеть провал синей бездны перед собой.
- Думаете? А вот мне кажется, что прекрасно знаете. Ну ладно, у вас есть кофе?
- Ну, это я точно прекрасно знаю, - он лучезарно улыбнулся и повел гостя на кухню.
Они сидели друг напротив друга, и каждый гадал, что творится на душе у собеседника.
- Мучаешься? – Анри спокойно смотрел на звезды за окном, на серп луны, который заглядывал в комнату. – Не надо. Все проходит. Иногда случается так, что некоторые люди делают тебе больно, а ты не можешь им этого простить и начинаешь мстить... Это лишнее. Люди слабы, поэтому не стоит становиться еще слабее. Ни к чему хорошему это не приводит.
- Да? А к чему приводит это ваше спокойствие? А? Вы замкнулись ото всех, спрятались в своей скорлупе, как в крепости. Вам легче?
- Нет. Мне проще сделать вид, что это меня не касается. Улыбнуться и снова идти дальше по жизни.
- И вы действительно такой правильный?
Анри закатал рукава джемпера – на оба запястья опоясывали рубцы. Джон дернулся – Анри улыбнулся. Горько.
- Не всегда.
С этими словами он поднялся и вышел из кухни, оставив Джона допивать кофе в одиночку...

Утро подкралось сзади и обняло его холодными руками, задушило голую шею ледяными объятиям или же просто заставило проснуться в незнакомой квартире, незнакомом городе, у незнакомого человека... Джон криво улыбнулся сквозь сон, потом нехотя приоткрыл один зеленый глаз и снова улыбнулся, потому что солнечный луч щекотал ему нос. Как давно он не спал? Этого он уже не в состоянии был вспомнить. Все эти дни безумной беготни по притонам, остановкам, отели или лавочки в парке... Он сознательно убивал себя. Он физически не мог уснуть: накатывали мысли одинаковые и совершенно справедливые и заставляли думать, пока не наступал рассвет, не открывал глаза на новый день, не заставлял бежать дальше...
Тишина мертвая, тикают часы где-то над ухом, будто утекает время, приходит конец всему... Так было в тот день, в ту ночь и еще долгое время после... С рассвета до заката тикают часы в голове и не останавливаются, чтобы сменить батарейки на новые...
Джон нахмурился, тряхнул головой, кудряшка упала ему на нос – он сдул ее на глаз и успокоился.
Тихо встав с кровати, он натянул джинсы, набросил рубашку. Накануне вечером он ужасно долго любовался ванной в квартире Анри: она была больше, чем зал в его лондонской квартире. В комнате, которую Анри уступил Джону, обои были кофейного цвета, несмотря на черно- белую гамму всех остальных комнат, и окно практически во всю стену. Никаких картин, вазонов с розами.
Джон, прикрыв за собой дверь, окунулся в новое утро и застыл на пороге от неожиданности, когда ключ в замке повернулся и вошел хозяин квартиры.
- Добрый день, Джон. Я не думал, что вы не спали на протяжении пары недель,- он повесил пальто на вешалку и убрал в шкаф, сбросил остроносые туфли и ушел.
А Джон долго не мог понять, как такая огромная квартира помещается в стандартном доме.
***
Он рисовал на запотевшем стекле узоры и смотрел сквозь собеседника.
- У меня модельное агентство здесь, в Париже. Раньше был моделью, совсем недавно... Долгая история в общем, но неважно, сегодня поедем документы оформим. Я все устрою. Джон, вы меня вообще слышите?
Юноша вздрогнул и непонимающе уставился на Анри. Он не мог понять, почему вчера вечером ему казалось, что мужчине около сорока, а теперь едва больше двадцати...
- Знаете, Анри, лучше не носите классические костюмы, так вам немного лучше, - только и ответил Джон. Мужчина закатил глаза.
***
Он писал уже на протяжении нескольких часов, после того как они вернулись. Писал письма в никуда, писал, чтобы сжечь их в камине, чтобы не забыть тех слов, которые нужно было сказать или оставить при себе. Скрипнула дверь – он вздрогнул, на пороге стоял Джон, в электрическом свете его волосы отливали огненным...
- Не спится?- блондин приподнял левую бровь.
- Анри, вы считаете себя взрослым, а как ведут себя взрослые, когда у них умирают друзья?

Пустую жизнь роняя тихо в бездну,
Ты говорил, что музыка – слова,
С уст оброненные едва ли не случайно.
Им ценность придала молва,
Разнесшая по миру их звучанье.

Ты называл симфонией стихи,
Новеллу – увертюрой и концертом - прозу...
Я обдирал увядшую мимозу,
От скуки сыпал на пол лепестки.

Я не поэт, мне это незнакомо,
Что значит в жертву приносить
Творенье музе черноокой
И в миг агонии просить
Лишь вдохновенья у жестокой.

Ступеньки, снова ступеньки серой каменной лестницы: я спускался вниз, к поездам. Метро... Я медленно варьировал среди разношерстной толпы, и мне было безумно интересно разглядывать разные лица, оценивать стиль. Поезд с грохотом затормозил у платформы - я шел... К дальнему концу залы. Навстречу мне направлялся красивый мужчина в светлом модного покроя костюме, у него волосы почти до плеч и светлые, пряди выбелены полностью - говорил по телефону... Я смотрел ему в большие глаза, не отрывая любопытного взгляда, пока он не пролетел мимо...
Я шел дальше. На мое плечо опустился холодный взгляд, и я вздрогнул... И почувствовал, как этот красавец стоит в миллиметре от меня, не спуская глаз... Резко развернулся – он моментально схватил меня за руку и потащил к путям...
Я закричал, пытаясь дозваться до всех людей вокруг, но они лишь равнодушно смотрели на нас... Он очень силен, этот блондин, – я вырывался безрезультатно...
Все ближе и ближе черный провал, неяркий отблеск от металла, тоннель... Мне показалось, что приближается поезд... Я задрожал и... Мне не было так безумно страшно, только возмущение от подобной кощунственной наглости... Сбросить меня под поезд... Тук-тук колеса стучат... Я кричал и бился... Ближе, снова ближе провал... Я завопил слишком громко и сорвал голос, а он зажал мне ладонью рот...
И я впился острыми зубами в крупную ладонь... Мужчины выдернул руку, с злобой на лице – капала кровь...
Не теряя мгновений, я рванулся вперед и толпа поглотила меня с головой...
Поезд грохотал мне вслед...
Потом я проснулся...

Джон устало воззрился на официантку и хмуро заявил:
- Девушка, а нельзя ли поаккуратнее? Вы меня даже напугали.
Анри укоризненно глянул на парня, а официантка что-то защебетала на французском, хотя Джон был уверен, что она поняла претензию, несмотря на непонимающее выражение лица.
- Она говорит, что можно, но ты спал, и она решила тебя импровизированно разбудить.
Официантка улыбнулась Анри и убежала, цокая каблучками по паркетному полу.
- Мда, а у вас в Париже все такие заботливые?
Он залпом выпил виски и теперь его больше волновал вопрос с работой.
- Нет, наверное, только ночная смена официантов,- он тряхнул волосами.- Что-то ускользнуло в разговоре... Ах да, так вы согласны на предложение?
- У меня нет ни денег, ни работы, так что - да. Только недвижимости в Париже мне по наследству не досталось и жить мне только на вокзале или в аэропорту... Хотя... Может эта официантка найдет мне комнату, а не будет будить вечно бряцаньем стаканов.
- Могу предложить мою квартиру на время.
- А вы?
- Ну... Я тоже должен входить в комплектацию квартиры?- блондин приподнял бровь и усмехнулся.
Джон закатил глаза и стукнулся головой о стол... Его больная голова не выдерживала этих глупых шуток и намерений.
- Я освобожу вам комнату, молодой человек. Ваше решение?
- Хорошо. Я действительно странен, потому что только ненормальный мог согласиться.
- Тогда поехали, а то уже скоро солнце взойдет.
У него был серебристый автомобиль, но Джон абсолютно не разбирался в марках. Его передернуло: Франц увлекался машинами, затрачивая часы на изучение каждой новой модели.
Лифт бесконечно долго полз вверх, и Джону казалось, что он никогда не остановится, как и пульсирующая головная боль.
- На крыше живете? Гнездо французского орла?
- Почти. Но я думаю, скорее кукушки.
Он грустно улыбнулся, и шатен понял, что связался с очередным ненормальным типом.
Двери разъехались, открыв проход в большой холл с выбеленными стенами и алыми розами в вазонах.
- Вы дизайнер? Неплохой интерьер.
Мужчина усмехнулся, указав рукой на огромный портрет Бьёрк во всю стену коридора.
- Она сказала бы, что и так знает. Но, по секрету сказать, для этого портрета позировал я.
С этими словами он исчез где-то в комнатах, а Джон заворожено изучал тщательно прописанные черты Зимней королевы. «Хм... А ведь тот, кто дал ей это имя был чертовски наблюдателен»,- впервые за этот вечер он задумался над этим странным прозвищем

Анри глянул из-под темно-русых бровей - сверкнули синие глаза.
- Хорошо, Джон. Я отвечу, потому что ваше право знать, что такое эта Бьёрк. Хотя... Этого никто не знает, даже она сама, потому что запуталась в беготне, философиях различных, самолюбовании. Она безобидная на самом деле, только кажется Зимней королевой. По-моему только один человек остерегался ей доверять полностью, но не будем об этом. Я смотрелся в ее лицо, словно в зеркало, но никогда не знал, откуда она возникла и моя жизнь намертво переплелась с ее поисками приключений. Да-да, она не живет, а ищет вечно острых ощущений. Спасая или губя жизни. Я ведь был влюблен в нее, пока она не сбежала куда-то оставив на прощание ноющую боль где-то в душе. Потом моя мать умерла, были проблемы серьезные, но это все неважно, не правда ли? И вот она снова ворвалась ко мне, в этот раз она уже спасала меня от реальности. Позже я не раз вспоминал, сколько сил она потратила на то, чтобы вернуть меня к жизни. И вот видишь, живу, стараюсь радоваться каждому мгновению.
Джон скривился от подобных заявлений.
- Радуетесь? А вот мне невесело. Так почему она ушла?
- Ей было скучно после теплых вечеров за чашкой кофе перед прозрачными окнами ресторана, они выходили на освещенные улицы и отражали свечи на столах... Я сказал, что понял, как важно жить... Она рассмеялась, зло сверкнув глазами. Мне внезапно стало обидно, потому что прозрачные глаза смеялись надо мной.
«- Важно? Именно для этого ты резал вены? Оригинальный способ поиска смысла жизни.
- Ты тоже хотела выброситься из окна, не помнишь? Я не искал смысла, потому что он был для меня не важен.
- Считаешь себя королем, да? Оглянись – я королева. Ты похож на идиота, потому что делаешь глупый вид и веришь, что так действительно правильно. Ха! Правильно! Да кто придумал это слово? Такие же недоумки вроде тебя, потому что стыдно было назвать свои доводы полным бредом. Новое слово оказалось так кстати. Я не бросалась из окна, лишь хотела доказать, что не боюсь ничего кроме безумия. Странно? Да я же верх сумасшествия... Кто знает... Может мой психолог и знает, однако. Только молчит и улыбается загадочно. Ты обвиняешь меня во лжи? Не говоришь, но думаешь. А что есть ложь? Правда-то у всех разная. Ты веришь одному, они другому. Их больше – вот твоя правда и зовется ложью. Закон Дарвина: выживает сильнейший. А умный его нарушает и гибнет от засилия глупцов.
- Ты говоришь, что все вокруг глупцы? А ты? Гений?
- Гениев нет. Есть разные глупцы. Вот я, например, художник». Сказав это, она встала резко, тряхнула волосами белыми и ушла, оставив кофе дымиться на столе. А я с тех пор не пью кофе.
Джон глядел на чашку, ложечкой размешивая коричневую гущу.
- У нее волосы короткие.
Только что и сказал он в ответ. Прямо перед его длинным носом о стол бряцнул стакан виски.

Он вновь и вновь вглядывался в знакомые и в то же время совершенно чужие черты.
Ему было около тридцати, может меньше, но на его лоб падала серебристая, одинокая среди золотых, прядка. Светлые волосы средней длины – она поднимала их сзади дыбом – аккуратно уложены, синие глаза смотрят тепло – прозрачные ледяные ее всегда замораживают, приковывают... Гость обладал приятной внешностью, нет, он был удивительно красив. Особенно синие глаза. Джон тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и непонимающе взглянул на посетителя.
-Простите? Я не говорю по-французски.
Он улыбнулся, сверкнув зубами, откинул прядь со лба и продолжил уже на английском.
-И как вы, молодой человек, оказались в Париже, не понимая языка?
Джон вспомнил пару уроков французского с мадам Руж... И мечтательная улыбка расползлась по его чуть сонному лицу. Конечно, он мог сказать пару фраз, но... В большинстве случаев частные уроки с молодой француженкой заканчивались далеко не изучением лексики... Франц тогда еще ужасно подтрунивал над ним... Джон тут же вновь стал хмурым и бездумно уставился на гостя.
-Вы сказали в Париже? – он даже и понятия не имел, где проводил эти одинаково бессонные ночи.- Не думал, что так далеко занесет судьба, да и вообще никогда на будущее загадываю.
Он улыбался опять, как-то немного по-детски, и его дорогой светлый костюм странно смотрелся на фоне этой бесшабашной улыбки.
-Странно вы улыбаетесь,- Джон смотрел на незнакомца поверх собранных домиком пальцев и уткнувшись в них носом.
-А что в этой жизни не странно? Вот вы, молодой человек, разве не странный? Прекрасно танцуете, в Париже в дорогом ресторане пьете вечером крепкий кофе, а сами не знаете, что здесь делаете и зачем. Мое имя Анри и я хотел предложить вам преподавать танцы в балетной школе при моем агентстве.
-Балетной? Я не танцую балет, простите. Можно вас спросить один вопрос.
-Отделение спортивных танцев. Я слушаю.
Джон на мгновение задумался. Перед его глазами вновь возникли широко распахнутые шоколадные. Только бы не возвращаться, не пропадать среди сумасшествия, не оставаться одному снова и снова...
Он небрежным жестом подозвал официантку.
-Можно виски с содовой,- он обратился к Анри.- На данный момент я согласен, но вы не знакомы с девушкой по имени Бьёрк?
Мужчины опять улыбнулся.
-Эта колючка уколола и вас, молодой...
-Мое имя Джон и меня нереально бесит, когда вы называется меня молодым человеком.
Потому что вы так растягиваете слова, что хочется броситься к вам на шею и целовать, целовать, целовать...
Этого Джон уже не сказал.

Уходя - уходи... Или просто исчезай, растворяясь среди дождевого марева.
Удивительно безразлично скользил ее бесцветный взгляд по потолку, напрасно ища там солнечные зайчики. Этот блуждающий немого страшный безжизненный взгляд наткнулся на лампу дневного света, ожегся и пропал. Она устало прикрыла глаза. Среди череды пролетевших дней незаметно исчезла ее непринужденность, скованные нервные движения и чуть вздернутый острый нос, синяки под глазами... Бессонные ночи и краской измазанные пальцы, мольберт и листы, листы, листы... Обрывки, клочки бумаги, и неразборчивые записи на каждом из них...
-Что произошло?
-Мне страшно...
-Из-за чего?
-Мне страшно скучно.

***
Ступенька за ступенькой вниз. Вниз и прочь.
Свет сменялся темнотой, музыка – тишиной, люди – одиночеством.
Он забывался, потом вновь замыкался в себе, внутри выросла стена, отгородившая его от прохожих. И внутрь свет она тоже не пропускала.
Чистый стол. Один стул. Окно напротив. Чашка кофе дымится рядом. Запах щекочет нос, а внутри инеем все покрылось и жжется холод. Там где касается души, остается рана, и ноет, и болит, а зализать ее он не хочет: знает, что виноват и жить дальше уже не хочется.
За окном горит закат, и приглушен свет в зале, музыку включают громче. Люди танцуют, а он смотрит на них и видит только ухмыляющиеся лица.
-Пошли потанцуем?
Он даже не взглянул на приглашенную девушку, потому что его звал танец... Танец и музыка.
Поворот головы, шаг, легонько на мыски, поворот и снова шаг, обхват, она наступила на ногу – он дернулся, и снова поворот вокруг, слегка отклониться в сторону от партнерши, преступить, провести рукой вдоль ее тела... Бесконечные легкие скользящие шаги, шуршание туфель по паркету...
На последней ноте он заглянул ей в глаза, но смотрел мимо, в догорающий закат.
Он вновь сел за одинокий столик и устало взглянул на остывший кофе.
-Прекрасно танцуете, молодой человек.
Он вздрогнул и вскинул голову, скривился в вежливой улыбке, но тут же распахнул глаза от удивления.
На него смотрел незнакомый мужчина... Незнакомый, но до одури похожий на Бьёрк...

Стоило так сильно кричать, чтобы потом хрипеть сорванным голосом что-то невразумительное? Странник поправил капюшон...
Он кричал в темноту...
Долгую ночь пытаясь вернуть этих безумцев, что хотели так быстро добиться свободы...
Он улыбнулся... Свобода... Это слово сладким привкусом застыло на грубых губах, он скривился.
Огоньки уже не плясали впереди, да и силы оказались неравными... Быть может, и не все восставшие погибли, да только Судьба ему не скажет: промолчит, украдкой смеясь над черноплащником. Он запахнул полу длинную и пошел прочь.
Остановившись на дороге в никуда, он взглянул на звезды. Они затуманено смотрели на него немигающими глазами, шел снег, падал на глаза, нос, капюшон.
Странник вновь улыбнулся и прошептал безнадежно:
-Не старайся, я настолько черен, что не стать мне белее хоть и на чуть-чуть.
-Почему ты так себя коришь за все, чего изменить не смог?
-Как бы тебе объяснить, Судьба... Может, и не смог, а голос сорвал. Я вообще много чего не могу... Но я в это не верю. Внушаю себе, что стоит только попробовать и – раз – чудо... Только не всегда срабатывает, а ты не волнуйся, Судьба, я за свои поступки отвечать готов, потому что невозможное возможно и таким его делаем мы.

Эдипов комплекс - All that I can see

4:48 мин, 4.41 Мб.

Чужой город неприветливый, немного хмурый и смотрит свысока, да только не легче от этого и не проще плутать в незнакомых переулках темных и даже пустых, потому что нет выхода и спрятаться негде. Хотелось убежать – вот и убежала, а что взамен получилось, судьбы уже не касается...
Там светил одинокий фонарь и фигура, что возвышалась обелиском, мрачно нависла прямо над ней и сунула ей в лицо что-то белое...
Земля поплыла и пропала, стало темно и чуть холодно...

Она не взвыла, нет, просто прикусила губы до крови и не проснулась.

Та же улица, та же ночь, даже тени и те такие же, вчерашние... Серые, неродные.

Поднялась, голова закружилась, пошатнулась, еле удержалась за стену грязную, челюсти свело от боли, да кричать не стала, с губ кровь вытерла и поплелась в комнату вещи паковать. Домой.

Жжет за спиной, режет прямо ножом между лопаток и выть хочется... А сил-то и нет, лишь молча стиснуть зубы и приподнять майку – а там...
Две раны симметричные, зарубцевавшиеся по краям, и боль въедливая, прямо терпкая...
Глаза расширились, и перед глазами поплыло, потом ничего, успокоилась. Сбросила одежду, под душем смывала кровь застывшую, оделась и дальше разгребать все и в сумку бросать без разбора, а по спине мурашки бегут.

Рассвет на вокзале встречать пришлось среди толпы разношерстной... Толчея, все носятся туда-сюда... И мысль лишь одна в голове крутится: «Только не спина, не троньте, пожалуйста». Задел все-таки, она так и скривилась, опять губы до крови прокусила, дернулась да как зыркнет... Он быстренько удрал сквозь реку людей.

Свет не гасят, а в глаза-то как бьет, аж слезятся, а спиной повернуться страшно: так и тянет вниз на стол, потом об пол... Мурашки опять поползли, зажмурилась – а свет еще ярче. Так и металась в жару, с лица откидывая мокрые волосы, а полусон-полубред щекотал нервы и жгло за спиной сильнее прежнего.

Притоны, вокзалы, лица недобитые или перебитые, а то и вовсе законом разыскиваемые, все мелькает, гремит, орет, да только все в гул единый сливается и домом-то назвать этот балаган нельзя. Просто так. Предбанник.
И не обнял он ее – не далась, вырвалась, легла рядом, е раздеваясь. Обидится – ну и пусть. Руку протянул - отскочила, как ошпаренная, нахмурился – скривилась и ушла в ванную. Там под душ и – опять боль... Пошатнулась, но устояла, кое-как оделась и легла аккуратно на кровать. Ни слова не сказав. И чуть не заорала в голос. Он наклонился поцеловать, но она и ему губу прикусила. Случайно.
Не спала. Слезы немые текли, и глаза щипало, да только подушка их себе на память оставила и никто о них так в большом мире не услышал. Может, и говорить-то она не умела? Говорила ведь когда-то... Да сил не осталось. Или желания...
Утро серым маревом повисло, фонари скучали, тихо поднялась, дверь отворила, босиком по полу бетонному прокралась на чердак. Пыльно и грязно, но ей не до этого было: губы сжала плотно и вылезла через окошко маленькое заплеванное на крышу.

И ветер дул, и дождь хлестал, а она руки раскинула и...
Взметнулись за ее спиной два белоснежных огромных крыла и взмыла она в воздух перышком, легким таким, пушистым и пряди мокрые и ночи бессонные позади остались... А впереди лишь небо, серое, невзрачное но все-таки прекрасное зимнее небо...

Я пропадаю среди улиц темных, почти неосвещенных улиц мрачного и холодного города...
Падаю вниз с мостов на полосы асфальта и растворяюсь среди бесконечных дождей...
Я, похоже, начал забывать, что такое солнце и улыбка...

И там под колесами исчезла зима... Ее просто растоптали и забыли собрать обратно...

Я пропадаю и снова появляюсь, пытаясь заставить себя вспомнить, что я еще живу на этой земле и мокну под холодным снегоподобным дождем... Я видел полную луну...
Она взглянула на меня и рассмеялась едко прямо мне в лицо, а я...
Рассмеялся ей в ответ...

-Где я?- одними губами сухими, потрескавшимися прошептал Франц, безумным, чумным взором обвел белые стены... Нет, только не говорите, что это был сон... Молчите, пожалуйста...
Острая боль вновь пронзила маленькое тело...
-Миссис Беннигстен, доктор, он очнулся! Идите скорее...
-Почему?- Франц чуть не плакал...
Не надо все сначала... От бессилия он до крови прикусил губу...
Мать наклонилась над ним, на ее лице застыла усталость и радость в то же время.
Доктор нахмурился, холодные глаза глянули из-под чуть сдвинутых бровей.
-Вы плохо перенесли операцию, молодой человек. К сожалению, это была единственная возможность вернуть вам возможность ходить. Больше я вам ничем помочь не смогу, разве что постараться научить вас жить по-новому. Прости меня, Франц.
Он нежно потрепал волосы мальчика и грустно улыбнулся.
Франц хотел кричать или даже выть... За что? Это просто страшный сон... Верните жизнь обратно...
Провод капельницы щекотал нос...
Джон выглядел ужасно: синяки под красными глазами, морщина на лбу появилась так отчетливо, и взгляд... Тяжелый-тяжелый...
Мать казалось плакала... Но на самом деле она слишком устала... Чтобы расстраиваться из-за приемного сына.
-Франц, я хотела тебе признаться, что на самом деле ты не мой сын.
С этими словами она развернулась и ушла, не проронив ни слова больше. Доктор хмуро глянул в ее сторону.
Потом тихо вышел, притворив за собой дверь.
Джон снова обнял Франца. Он тихо всхлипывал.
-Джон, - прошептал мальчик,- я до безумия любил жизнь... А теперь... Я видел сон... Там я жил, ты возмущался, почему я так много курю...
На бескровных губах расползлась улыбка.
-А получилось-то все... Родная мать сказала до свидания и ушла на свое очередное дефиле, у меня вместо ног месиво из крови и костей, и ты какой-то мертвый... Верни мне сон, пожалуйста... Джон...
Перед глазами заплясали белые пятнышки... Жарко... Слеза покатилась по щеке...
Джон поднял глаза.
-Франц... Не надо.
-Выдерни капельницу, Джон.
-Я не могу, я люблю тебя, малыш.
-Пожалуйста, Джонни.
Он прикрыл шоколадные поблекшие глаза.
Джон дернул вилку из розетки.
-Прости, Джон.
Франц затих, его дыхания больше не было слышно.
Джон выбежал из палаты, хлопнув дверью.
Для этого мира он тоже умер.

The dream within

4:43 мин, 6.49 Мб.

Фонарем – луна, прожектором - солнце.

Под ногами скрипел снег и падал хлопьями с небес бархатно-черных.
Франц приоткрыл один глаз. Он как-то незаметно заснул прямо на деревянной скамейке в парке, среди высоких мрачных деревьев.
На снегу подле его ног сидел человек и играл на гитаре. Молча перебирал расстроенные струны.
Франц поморщился.
-Это ужасно, правда. Давай лучше я.
Он машинально заправил волосы за уши и протянул руку за гитарой.
Гость обернулся - Франц застыл.
На него из-под капюшона смотрели ярко-голубые незнакомые глаза. Серьга в брови, черная челка с сиреневыми перьями, длинный острый нос, слишком тонкий, с маленькой горбинкой.
-Спасибо за комплимент, бродяга. Но я сама знаю, поэтому не играю на публике. Вот сижу тут обыкновенно вечерами и думаю о жизни, на звезды смотрю, иногда музыку слушаю. Вот и сегодня пришла – а тут ты... Думаю, девочка какая-то, потом пригляделась... Нет, думаю, мальчик. Ты когда спишь, похож на котенка. Маленького такого, пушистого.
Незнакомка как-то немного криво улыбалась, показывая подпиленные под клыки зубы.
Франц опешил, увидев насколько экстравагантна ночная гостья...
-Ты кто?
-Новогодний подарок, бродяга. Зови меня Стеллс. А теперь сыграй что-нибудь мне, потом я тебе тоже сыграю.
Франц задумчиво взял гитару, попытался настроить. Тронул струны.
Он неплохо играл, а теперь тихая мелодия наполнила ночной парк, заблудилась среди тоненьких дорожек-лент.
-Знаешь, это как в сказке. Снег кружится и падает на наши лица, ресницы длинные, чуть опущенные, тени вытянутые, холодно...
Она прижалась к нему плечом. положила голову на колено. А он все играл. Потом гитара замолчала.
-Твоя очередь.
Он отдернул полу куртки, она вздрогнула.
-Тихо, бродяга, тихо. Сказка она и есть сказка, не спугни ее неосторожным движением.
Такой игры он никогда не слышал. Что-то дернулось в его душе, да так и замерло перед неукротимой магией музыки.
-Научи меня играть, Стеллс.
-Я новогодний подарок, а не инструктор.
Она отложила гитару, тихонько припала к нему, взяла его ладони в свои.
Он вздрогнул и... Проснулся в объятиях Джона.

Ветер, ветер и снова ветер...

Джон ушел, оставив теплый взгляд на его щеке, растворился в темноте промозглой, дождливой ночи.

Дует в лицо, забирает из души что-то такое мягкое, какие-то остатки тепла, клочки или просто крапинки. Мерзнут руки, костяшки пальцев белеют, потом холод исчезает. Он ничего не чувствовал. Вообще ничего.
Волосы трепетали на сквозняке, вставали дыбом, лезли прядями в глаза; он отработанным движением заправлял их за уши, снова и снова сбрасывал снежинки, похожие на пыль, с длинных ресниц, сверкал шоколадными глазами во мрак. Не смеялся. Плотно сжав светлые губы, прикусил до крови верхнюю...
Выругался сквозь зубы, натянул воротник почти на нос.
Снег хлопьями летел в лицо. Франц огляделся: кругом царила ночь. Какие-то незнакомые дворы, улицы, блеклые фонари, единичные машины...
Он сел на мокрую холодную скамейку и, уставившись в одну точку, ждал, пока взойдет выцветшее солнце...

Ритм, табачный дым и горячий воздух...

Франц остался в дверях, закутавшись в золотую гирлянду, он смотрел в потолок.

Жарко, музыка стучит в ушах, ударами ритмичными выбивает мысли. Джон стоял возле барной стойки и курил. Он ненавидел сигаретный дым при Франце, но здесь... Она пускал пыль в глаза...
Однажды проснувшись, Джон понял, что красив, как бог. В это утро он познакомился с Францем.
Легкая улыбка играла на тонких губах. Вальяжно присев на стул, он наблюдал за людьми, танцем, томными движениями, красивыми глазами...
Он скучал, но уходить не хотелось.
Просто поманил пальцем какую-то глянцевую танцовщицу. Она заманчиво опускала черные накладные ресницы и улыбалась, сверкая белоснежным зубами. Джон вдыхал запах ее духов, каких-то неимоверно сладких.
Жарко... Слишком...
Он не увидел встающего над городом солнца...

Падая вниз...

Ухожу,хлопая дверьми... За что?
Дамневсеравно уже ничего не страшно...
Поэтому не отвечай.
Тшшш... Тихо, ты спугнешь снежных бабочек на моих ресницах... Не двигайся, они такие легкие, боюсь, что улетят... Их привлекает свет в конце тоннеля... Где их замысловатые пируэты видны отчетливее... Едва заметные колебания холодного кристаллического воздуха в тишине утренней, декабрьской...
Аккуратно прикрываю за собой последнюю дверь...
Не говорите бабочкам, что я ушел в ночь ловить звезды...

Франц сидел на подоконнике, обмотав шею золотой мишурой, и сбрасывал пепел вниз, на парапет.
Джон закашлялся и отошел чуть подальше.
-Зачем куришь-то так много?
-Привычка.
-Чего ты хочешь от нового года, Франц?
-Не знаю
-А к чему ты идешь?
-Не вижу.
-Как?
-Волосы поправить надо....
Джон вздохнул и рассмеялся.
-Ты меня напугал, Француаз.
Франц потушил сигарету и, улыбаясь, подошел к Джону. Он смотрел снизу вверх, стоя почти вплотную.
-Прям такой уж я страшный?- он смеялся, сверкая шоколадными глазами...
-Черт, Франц, ты мне нравишься!
Франц громко рассмеялся, уткнувшись в бежевый свитер Джона. Тонкие губы изящно изогнулись. Он обнял друга, который весь пропах сигаретным дымом.
-Эх, пепельница ты моя, почему ты мне кажешься таким маленьким и беззащитным?
-Я таким всем кажусь, и всем это почему-то нравится...
Он подмигнул левым глазом и убежал выключать кипящий чайник.