Автор  Муромлена

Подробней о Вревских

http://www.liveinternet.ru/users/4000579/post277835959

Юлия Петровна Вревская

 

Юлия Петровна Вревская (25 января 1838 или 1841, Лубны Полтавской губернии — 24 января (5 февраля) 1878, близ г. Бяла, Болгария) — баронесса, урождённая Варпаховская. Друг И. С. Тургенева. Во время Русско-Турецкой войны — сестра милосердия полевого госпиталя Российского Красного Креста.

Родилась Юлия Петровна 25 января (7 февр. по н.ст.); год её рождения указывается предположительно – 1838 или 1841-й. в городе Лубны Полтавской губернии в одном из кавалерийских округов Новороссийских военных поселений, в семье участника Бородинского сражения, командующего Отдельной резервной кавалерийской дивизией, генерал-лейтенанта Петра Евдокимовича Варпаховского (ок.1791 — 1868) и Каролины Ивановны (урождённой Блех) (ок.1805 — 1870). А так как в 1856 году она уже вышла замуж, то родилась она, вероятно, всё-таки в 1838 году.

Училась Юлия Петровна сначала в Одесском институте благородных девиц, а затем, после переезда в 1848 году семьи в Ставрополь, в Ставропольском «Среднеучебном Заведении Св. Александры для воспитания женского пола».

Отец ее, командующий резервной дивизией отдельного Кавказского корпуса генерал-лейтенант Петр Петрович Варпаховский переехал на жительство в Ставрополь с женой, двумя дочерьми и сыном Владимиром, когда Юлии было 10 лет. Многие события из ее жизни происходили в Ставрополе. В это время еще никто не мог предположить, какая ей уготована судьба, сделавшая ее легендой.

В 1856 году вышла замуж за И. А. Вревского. Замуж она вышла по любви. Ипполита Александровича все обожали.

Личный секретарь Вревского штабс-капитан А. Зиссерман в книге «Двадцать пять лет на Кавказе» писал: «В последнее время моего пребывания при нем он женился на дочери генерала Варпаховского, сиявшей молодостью, красотой, образованием и всеми качествами, способными вызвать полнейшую симпатию. С тех пор домашняя обстановка отчасти изменилась... и сам барон стал как будто мягче и приветливее».

После свадьбы они переехали из Ставрополя во Владикавказ. Однако их совместная жизнь продолжалась недолго.

Генерал-лейтенант Вревский в 1855 г. назначен командиром 20 пехотной дивизии и заведующий левым флангом Кавказской линии. Перемещенный в следующем году на должность начальника Кавказской гренадерской дивизии, был произведён в 1856 г. в генерал-лейтенанты и назначен командующим войсками Лезгинской кордонной линии. В 1857 г. Вревский предпринял две удачные экспедиции в землю непокорных дидойцев и в третий раз получил оружие с надписью «за храбрость».

В 1858 году он снова выступил в Дидоэтию и, разорив до основания 40 аулов, взял штурмом три каменных укрепления с орудиями. Но эта экспедиция была роковой для Вревского: 20 августа 1858 года, при штурме капучинского аула Китури (Магинские высоты, ныне Цунтинский район Республики Дагестан) он был смертельно ранен ружейной пулей.

О подробностях гибели Вревского говорится в ныне раритетной книге «История 13-го Лейб-Эриванского его Величества полка за 250 лет 1642-1892». Этот полк, старейший в России, созданный при государе Михаиле Фёдоровиче, являлся самым титулованным полком Русской армии, имея регалий больше, чем прославленные Преображенский и Семёновский полки петровской бригады.

Эриванский полк входил в войска Лезгинской кордонной линии… Генерал-лейтенант Вревский, начальник значительной группы войск, конечно, не был обязан водить в атаку батальоны. Но случалось – водил.

На 20 августа 1858 года был назначен штурм хорошо укреплённого аула Китури, представлявшего собой настоящую крепость (высокая каменная башня и каменные сакли с узкими бойницами, завалы из брёвен). Цель: «уничтожение аула Китури, служившего постоянным сборищем скопищ горцев, грабивших и разорявших Кахетию». При чтении хроник, обращает на себя внимание многонациональность русской армии. Например, в описании одной из атак аула Китури: «…Эриванские и Грузинские гренадеры мужественно пошли на штурм. Перед 6-ю ротою Эриванцев шёл майор князь Абашидзе, поручик Вашкевич, юнкера Спиров и Церетели, а 5-ю роту вёл фельдфебель Ливиненко…» В разгар боя на позиции прибыл генерал-лейтенант Вревский со своим начальником штаба подполковником Гарднером и небольшой свитой. Знамя командующего сразу же привлекло к себе огонь противника. «Надо доказать горцам, - сказал генерал Вревский после неудачной атаки, - что если русские начали штурм, то не отступят, не взявши аула, хотя бы это стоило больших жертв».

Об этом русском упрямстве, уже в другом веке, как о неприятнейшей особенности русского солдата, писали в своих мемуарах гитлеровские генералы, уцелевшие в сражениях 1941-1945 годов.

На штурм, обнажив оружие, пошёл и сам генерал. Очевидец (баварский художник Теодор Горшельт) передаёт нам: «Почти на полдороге упал генерал Вревский, раненый в щиколотку; когда же, неразлучно бывший с ним, казак приподнял его, вторая пуля раздробила ему левое плечо… он был бледен, но ещё бодро держал голову; растерянно смотрели на него солдаты и все его окружавшие, но он принудил себя улыбнуться и сказать: «Ничего, ребята, пустяки: они меня только поцарапали немного…» После этого русские с невероятной яростью обрушились на аул, крепость в тот же день пала, под её горящими руинами погибло триста горцев. Среди русских было убито около тридцати человек, но много было раненых, около 90. У Т. Горшельта есть рисунки с детальной прорисовкой: «Штурм Китури. Раненого генерала Вревского Эриванцы выводят из огня», «Перенесение раненого генерала Вревского на Лезгинской линии»… (восемь человек несут носилки). Солдаты Эриванского полка несли генерала в город Телав (ныне Телави, бывшая столица Ираклия II, подписавшего с Россией Георгиевский трактат).

«Баронесса Вревская, - сообщают полковые хроники, - встретила своего мужа на другом берегу р. Алазань. По прибытии в Телав через сутки генерал Вревский скончался на руках у жены 29 августа 1858 г.. Эриванцы отдали последние почести бренным останкам своего отважного начальника, известного предприимчивостью и личной храбростью».

«Это был чуть не единственный пример в Кавказской войне смерти в бою генерал-лейтенанта, главного начальника отряда», - вспоминал А. Зиссерман.

Грузинская знать настояла, чтобы он был похоронен в Телави. Сам барон, после гибели брата, желал быть упокоенным в Крыму, в Свято-Успенском монастыре, а прежде – во Владикавказе, рядом с храмом, построенным на его средства. В Телаве, Свято-Успенском соборе, над могилой генерала был установлен памятник… 

Во Владикавказе до 10 мая 1935 года существовала улица, названная в честь Ипполита Вревского (сегодня — улица Армянская).  

Оставшись вдовой в восемнадцать лет, Ю. П. Вревская вместе с матерью и младшей сестрой переехала в Петербург, где была приглашена ко двору и получила место фрейлины Марии Александровны. За десять лет придворной жизни (1860—1870) Вревская побывала с императрицей во Франции, Италии, Сирии, на лучших курортах Европы, в Африке, Палестине, Иерусалиме; познакомилась с замечательными людьми. Знакомством с нею дорожил Виктор Гюго. Ее хорошо знал Ференц Лист.Как вдова прославленного генерала она заняла видное место в петербургском обществе. Среди её друзей в России были писатели Д. В. Григорович, И. С. Тургенев, В. А. Соллогуб, поэт Я. П. Полонский, художники В. В. Верещагин и И. К. Айвазовский.

О жизни Вревской «в свете» писатель В.А. Соллогуб вспоминал, что «Юлия Петровна никогда не сказала ни о ком ничего дурного и у себя не позволяла никому злословить, а, напротив, всегда в каждом старалась выдвинуть его хорошие стороны. Многие мужчины за ней ухаживали, много женщин ей завидовало, но молва никогда не дерзнула укорить её в чем-нибудь, и самые злонамеренные люди склоняли перед ней головы. Всю жизнь она жертвовала собой для родных, для чужих, для всех. Юлия Петровна многим напоминала тип женщин Александровского времени, этой высшей школы вкуса, - утонченностью, вежливостью и приветливостью. Бывало, слушая часто незатейливые, но всегда милые речи, я думал: как желательно в нашем свете побольше таких женщин и поменьше других».

«…Я во всю свою жизнь не встречал такой пленительной женщины, – утверждал и писатель В. А. Соллогуб. – Пленительной не только своей наружностью, но своей женственностью, грацией, бесконечной приветливостью и бесконечной добротой…»

Бесконечно добрая и деятельная по натуре, Юлия Петровна действительно старалась, чем возможно, помочь всем, кто в этом нуждался. Большой заботой и вниманием она окружила детей Ипполита Александровича от первого брака, считавшегося в то время незаконным.

Генерал был вдовцом, у которого от терской горянки осталось трое незаконнорожденных детей – Мария (8 лет), Павел (5 лет), Николай (3 года), носившие фамилию Терских. Юлия Петровна, выйдя замуж за Вревского, считала этих детей своими.

Ценой длительных усилий Юлия Петровна добилась, чтобы они были приняты в привилегированные учебные заведения, получили фамилию и титул отца и наследовали земли в Баталпашинском округе, которыми был награжден их отец.

Когда Николай окончил Пажеский корпус, Юлия Петровна женила его на своей сестре Наталии. Он же пропил все состояние, жену бил… В конце концов после очередного загула несчастный пасынок баронессы бросился с моста в Неву. В столе покойного нашли записку, в которой тот признавался, что для жизни у него недостаточно сил и актерской жилки, да собственно и нет никакого смысла оставаться на этой грешной земле…

С 1873 г. Юлия Петровна дружит и переписывается с И. С. Тургеневым. В одном из салонов Петербурга Вревскую представили И. Тургеневу, чьими книгами она зачитывалась. Смелые суждения Юлии Петровны в жизненных вопросах, цельность ее натуры, прямой, честный взгляд, изящная внешность увлекли маститого писателя. После их встречи в Спасском-Лутовинове Тургенев писал: «Я чувствую, что в моей жизни с нынешнего дня одним существом больше, к которому я искренне привязался, дружбой которого я всегда буду дорожить, судьбой которого я всегда буду интересоваться».

Russian writer Ivan Turgenev late in his life

Вревская и Тургенев встречались не только в Петербурге и орловской деревне, но и на заграничных курортах, а также в Париже. В письмах к Тургеневу часто звучат ее теплые воспоминания о милом сердцу Кавказе. Известно 48 писем И.С. Тургенева, адресованных ей.

Иван Сергеевич Тургенев писал: «Дамы ей завидовали, мужчины за ней волочились… два-три человека тайно и глубоко любили ее. Жизнь ей улыбалась; но бывают улыбки хуже слез». Знаменитый романист, как можно судить по его стихотворению в прозе «Памяти Ю. П. Вревской», был одним из тех, о ком сказал: «Два-три человека тайно и глубоко любили её».

Порою Тургенев шутливо упрекал Вревскую, что «через ее жизнь проходят какие-то таинственные незнакомцы». Болгарский писатель Георгий Каростоянов в статье «Памяти Юлии Вревской» писал: «Особенно большую роль в ее жизни сыграла ее дружба с болгарином Стефаном Грозевым, в котором пламенело сильное желание совершить что-нибудь значительное для освобождения своей родины, порабощенной турками. Он помогал Вревской узнать и принять воззрения русских гуманистов – писателей и философов Герцена, Добролюбова и Чернышевского. Горячее патриотическое чувство ее близкого друга коснулось и ее нежного сердца. Не видя Болгарии, она беззаветно полюбила ее». Знал ли Тургенев, что спустя четверть века после романа «Накануне» еще раз в самой жизни, в живой действительности повторяется история Елены Стаховой и Дмитрия Инсарова? Знал ли Тургенев тайну Вревской? Возможно, что-то Ивану Сергеевичу было известно, о чем-то он догадывался, но, судя по письмам, Вревская умела хранить свою тайну. Однако легендарную судьбу Вревской Тургенев предчувствовал, предсказывал: «Это замечательное существо, – говорил он. – Она фанатически готова на самопожертвование. Такой и умрет она».  

В 1876 году на освободительную борьбу болгарских патриотов турецкие поработители ответили жуткой резней, зверским, поголовным истреблением сотен и тысяч женщин, детей, стариков. Волна негодования залила всю Европу. Когда же Россия объявила войну Турции, Тургенев, как и многие его передовые современники, глубоко сочувствуя борьбе славянских народов против турецкого ига, писал Вревской: «...Дай бог нашим смиренным героям в больших сапогах действительно выгнать турку и освободить братьев славян».

Стоит ли удивляться, что Юлия Петровна Вревская – натура деятельная, высокогуманная, наделенная необычной отзывчивостью на человеческую боль и страдание, Вревская, выросшая под воздействием русской литературы, мечтавшая о подвиге тургеневской Елены Стаховой, как только начались военные действия против турок, сразу же решает ехать в Действующую Армию. 

Общество петербургских дам по оказанию помощи армии избрало Юлию Вревскую своим председателем. Решив на собственные средства организовать санитарный поезд, она продала отцовское имение Старицы в Орловской губернии. На деньги, вырученные от продажи орловского имения Старицы, снаряжает санитарный отряд из 22 медицинских сестер. Вместе с другими патриотически настроенными женщинами обучалась на курсах сестер милосердия, которые действовали в Таврическом дворце – главном штабе Красного Креста. Удостоила его своим посещением и императрица Мария Александровна, супруга Александра II, соблаговолив даже сфотографироваться с новообученными милосердными сестрами. Но когда царица увидела, на каком «неэстетичном» тюфяке спала ее придворная дама Юлия Вревская, то чуть не потеряла сознание.

В апреле 1877 года вместе со свитой Александра II Юлия Петровна приехала в Кишинев. Здесь от имени русского Красного Креста и общества петербургских дам она должна была преподнести подарки солдатам Дунайской армии. До наших дней сохранился официальный документ, подписанный Его Императорским Высочеством, великим князем Николаем Николаевичем-старшим, Главнокомандующим Дунайской армией:

«Главная квартира Действующей армии… выражает сердечную благодарность уважаемой баронессе Вревской Юлии Петровне за проявленное ею благородство – решение принять на себя создание отряда, состоящего из двадцати двух сестер и врачей.

Его Величество Александр II, Император Всероссийский, выражает свою личную благодарность за благородный гуманный поступок баронессе Вревской Юлии Петровне и ее сподвижникам и благоволит разрешить присвоить отряду имя августейшей императрицы Марии Александровны.

Просьба и личное желание баронессы Вревской Юлии Петровны, выраженное в письме, разрешить отряду действовать на передовых позициях, будут рассмотрены дополнительно».

Перед отъездом Ю. Вревской в Яссы, где в это время формировался эвакуационный госпиталь, она в последний раз увиделась с И. Тургеневым. Они встретились в Павловске на даче у Я. Полонского в июне 1877 г. Присутствовавший там К. Ободовский так описывает эту встречу в «Рассказах о Тургеневе».

«Тургенев прибыл не один. С ним вместе приехала дама в костюме сестры милосердия. Необыкновенно симпатичные, чисто русского типа черты лица ее как-то гармонировали с ее костюмом.

Меня ей представили, причем назвали и ее фамилию. Это была баронесса Вревская.

Тогда начиналась война за освобождение Болгарии, и баронесса спешила на театр военных действий, чтобы посвятить себя деятельности сестры милосердия. «Я утешала себя мыслью, что делаю дела, а не сижу за рукоделием, я скоро уезжаю в Яссы с другими сестрами Святотроицкой общины и буду работать там, в 45-й военной больнице», - объяснила она нам.

Ее самоотвержение в деле ухода за ранеными и больными и ужасная смерть от тифа, без всякой помощи, среди безлюдной степи, слишком известные, чтобы о них распространяться, причисляют ее к числу тех русских женщин - героинь, которые положили душу за други своя. В тот вечер, когда я ее видел накануне отъезда, она была очень оживлена и, разумеется, не предчувствовала того, что, уехав в Болгарию, уже больше не вернется на родину».

Виктор Гюго и Жюльетта Друэ, узнав, что Юлия Петровна собирается ехать в Болгарию, прислали ей теплое письмо. Просили беречь себя, так как она сильно напоминала дочь писателя Леопольдину, утонувшую вместе с мужем. Брат Вревской – гвардейский офицер В. П. Варпаховский – отговаривал сестру от подобного шага, но она осталась непоколебимой в своем решении. Сестра Наталия в письмах постоянно звала ее домой, на Кавказ. Юлия отвечала, что не имеет права оставлять раненых и больных…

19 июня 1877 года Вревская вместе с другими сестрами милосердия приехала в Яссы для работы в 45-м военно-временном эвакуационном госпитале, который размещался в огромном каменном привокзальном складе, весьма плохо приспособленном для медицинских целей. Уже 21 июня сюда пришел первый поезд с тяжело раненными и больными. 

В июле 1877 года она записала в своем дневнике: «Чего-то мне не хватает. Поеду. Конечно, никто не согласится меня отпустить. Все же я баронесса Вревская, сам император дважды спрашивал обо мне. Императрица звала в Петербург. Князь Черкасский передал мне ее слова: «Не хватает мне Юлии Петровны. Пора уж ей вернуться в столицу. Подвиг совершен. Она представлена к ордену».

Как меня злят эти слова! Они думают, что я прибыла сюда совершать подвиги. Мы здесь, чтобы помогать, а не получать ордена».

Юлия Петровна Вревская

С 20 ноября 1877 г. Юлия Петровна Вревская находилась в 48-ом военно-временном эвакогоспитале близ г. Бяла в Болгарии - она выпросилась в прифронтовую полосу. Сюда она попала в самый разгар боев под Тырновом, где мужественно сражались плечом к плечу с болгарами Орловский и Севский пехотные полки.

Из Бялы Вревская в декабре добирается до перевязочного пункта в деревне Обертеник, вблизи которой идут тяжелые бои. Под пулями она помогает раненым. Живет в крошечной комнатушке без стола и стульев. Умывается снегом, потому что воды не хватает. С утра до темноты – перевязки, операции. Вечерами тоже труд – Вревская шьет кисеты для солдат. Трудно, неимоверно трудно. Но Юлия Петровна и не помышляет об отдыхе, тем более о возвращении в тыл. Ее терзает другое – положение раненых, больных солдат, которых прибывает ежедневно от 30 до 100 – «оборванные, без сапог, замерзшие». «Я их пою, кормлю, – пишет Вревская. – Это – жалости подобно видеть этих несчастных поистине героев, которые терпят такие страшные лишения без ропота; все это живет в землянках, на морозе, с мышами, на одних сухарях, да велик Русский солдат!»

Она писала Тургеневу: «Родной и дорогой мой Иван Сергеевич. Наконец-то, кажется, буйная моя головушка нашла себе пристанище, я в Болгарии, в передовом отряде сестер… Тут уж лишения, труд и война настоящая, щи и скверный кусок мяса, редко вымытое белье и транспорт с ранеными на телегах. Мое сердце екнуло, и вспомнилось мне мое детство и былой Кавказ… Всякое утро мне приходится ходить за три версты… На 400 человек нас 5 сестер, раненые все очень тяжелые…»

Сестре Наталии пишет: «Хотя я терплю тут большие лишения, живу чуть не в лачуге, питаюсь плохо, но жизнь мне эта по душе и мне нравится. Я встаю рано, мету и прибираю сама свою комнату с глиняным полом, надеваю длинные сапоги, иду за три версты в страшную грязь в госпиталь, там больные лежат в кибитках калмыцких и мазанках. Раненые страдают ужасно, часто бывают операции. Недавно одному вырезали всю верхнюю челюсть со всеми зубами. Я кормлю, перевязываю и читаю больным до 7 часов...» Последнее письмо Юлия Вревская написала своей сестре Наталье 12 января 1878 г. «Труд здешний мне по сердцу», – писала она.

Юлия Петровна со всей свойственной ей решимостью отправляла своих помощниц идти отдыхать, а сама дежурила за них до утра. Ее видели всюду – в операционной, перевязочной, дежурной комнате, прачечной… Ей самой приходилось и операции делать, бывала и на передовой, стреляла. Но когда раненых начал валить сыпной тиф, слабый организм Вревской не выдержал. А 17 января заболевает тяжёлой формой сыпного тифа. «Четыре дня ей было нехорошо, не хотела лечиться… вскоре болезнь сделалась сильна, она впала в беспамятство и была все время без памяти до кончины… очень страдала, умерла от сердца, потому что у нее была болезнь сердца», – писала сестра Юлии Петровны со слов очевидцев.

Скончалась 5 февраля 1878 г. Её похоронили в платье сестры милосердия около православного храма в Бяле.

О некоторых обстоятельствах её жизни и смерти рассказывает в своём письме военный врач Михаил Павлов – в ответ на запрос знакомого Тургенева, А.В. Топорова (1831-1887), который в ту пору выполнял многие поручения писателя. Павлов ему сообщает: «Покойная баронесса Вревская в короткое время нашего знакомства приобрела как женщина полную мою симпатию, а как человек – глубокое уважение строгим исполнением принятой на себя обязанности… Баронесса Юлия Петровна состояла в общине сестер, находящихся в Яссах, но, движимая желанием быть ближе к военным действиям, взяла отпуск и приехала к нам в Белую, около которой в то время разыгралась кровавая драма, и действительно имела не только случай быть на перевязочном пункте, но и видела воочию самый ход сражения. По возвращении в Белое после 10-дневной отлучки, хотя стремление ее было вполне удовлетворено, она отклонила мой совет ехать в Яссы (в тыл), пожелала еще некоторое время пробыть в Белой и усердно занималась в приемном покое 48-го военного временного госпиталя, в самый разгар развития сыпного тифа. При этом условии и при ее свежей, по-видимому, здоровой натуре, она не избежала участи, постигшей всех без исключения сестер госпиталя, и заразилась. Неоднократно посещал я больную, пока она была в сознании; все около нее было чисто, аккуратно… Казалось, болезнь уступала, и температура понизилась, так что все мы верили в благополучный исход, но на 10-й день, как объяснили врачи, вследствие порока сердца у нее сделалось излияние крови в мозг, паралич правой половины, и на 7-й день она тихо скончалась. Как до болезни, так и в течение ее ни от покойной, ни от кого от окружающих я не слышал, чтобы она выражала какие-либо желания, и вообще была замечательно спокойна. Не принадлежа, в сущности, к общине сестер, она тем не менее безукоризненно носила Красный Крест, со всеми безразлично была ласкова и обходительна, никогда не заявляла никаких личных претензий и своим ровным и милым обращением снискала себе общее расположение. Смерть Юлии Петровны произвела на всех нас, оторванных, подобно ей, от всего нам близкого, тяжелое впечатление, и не одна слеза скатилась при погребении тела покойной.

При описи ее имущества, находящегося с ней в Белой, кроме денег (около 40 полуимпериалов), деловых бумаг, нескольких фотографий и носильного платья, были между прочим найдены два небольших пакета с надписью на них карандашом: «В случае моей смерти прошу сжечь». Эта воля покойной была тут же, в присутствии свидетелей, мною выполнена, деньги и имущество сданы на хранение уполномоченного Красного Креста кн. Щербатова. Впоследствии наезжал ко мне брат баронессы гвард. офицер Варпаховский, распорядился имуществом и взял у меня свидетельство для беспрепятственной перевозки тела в Россию, но о том, когда это будет исполнено, мне неизвестно…»

Она была похоронена в общей могиле у православного храма в г. Бяла в Болгарии с другой сестрой милосердия, Марией Нееловой. На надгробном камне выбит текст: «СЁСТРЫ МИЛОСЕРДИЯ НЕЕЛОВА и БАРОНЕССА ВРЕВСКАЯ / ЯНВАРЬ 1878 г.»

На могиле скромный памятник с надписью: «Сестры милосердия Неелова, баронесса Вревская. Январь 1878 г.

Несколько дней спустя Тургенев писал П. Анненкову о Вревской: «Она получила тот мученический венец, к которому стремилась ее душа, жаждая жертвы. Ее смерть меня глубоко огорчила. Это было прекрасное, неописуемо доброе существо. У меня около 10 писем, написанных ею из Болгарии».

Позже, уже после гибели Вревской, Иван Тургенев, мучительно размышляя о тайне этой женщины, поймёт главное и обронит, что свой подвиг она совершила «пылая огнём неугасимой веры»

Юлии Петровне Вревской посвятили свои стихи Я. Полонский - «Под красным крестом», В. Гюго - «Русская роза, погибшая на болгарской земле». И. Тургенев откликнулся на ее смерть одним из самых замечательных своих стихотворений в прозе - «Памяти Ю. Вревской».

Люди необыкновенной судьбы, Юлия и Ипполит Вревские, словно две звезды, встретились в этой жизни на мгновение. Но свет их подвигов продолжает жить.  

Бяла. Русенская область. Памятник Юлии Вревской.