Наконец-то приобрел «Джанки» У. Берроуза и «Нейроманта» У. Гибсона. Вполне возможно, что появлюсь не скоро.

...Тьма. Пустота. Звезды. 

- Смерть моя, тебе исповедуюсь я, потому что больше не осталось никого у меня. К тебе я  взываю о помощи. Прошу, прими меня. Потому что я потерял любовь мою. Так, зачем же мне жить без нее. Я злюсь на мир, но больше всего на себя. Я разбит на множество осколков, которые тянут в разные стороны: к разным желаниям, целям и надеждам. Я устал. Приди ко мне, спасительница моя. Поцелуй мое больное сердце. Потому что всех кого люблю, я теряю. И даже когда  нахожу счастье, я держу его дрожащими руками, потому что оно всегда ускользает от меня, сколь бы сильной ни была моя хватка. Почему я всегда упускаю мою любовь? Почему храмы, что я возвожу, навсегда остаются пустыми? Мне надоело быть собакой, у которой мотают костью перед носом, чтобы потом забрать. Хоть мне и стыдно, я плачу. И жизнь мне стала противна из-за жестокости своей, поэтому у тебя смерть, я жду защиты и спасения. В тебе я хочу обрести покой и радость, ведь то, что я считал самым прекрасным на свете, оказалось самым омерзительным. Я бросаю свою жизнь, свою душу к ногам любимой, а она наступает на них. За это тех, кого я люблю, ненавижу больше всего.

 Тихий смешок.

 - Зачем эти высокие речи? – голос эхом отзывается в бесконечности. – Хочешь умирать, умирай. Или ты хочешь сделать из этого подвиг? Тогда ты ошибаешься. В смерти нет подвига. Одно лишь гниение и разложение. Ты не понял жизнь, а уже хочешь познать смерть. Хочешь умирать, умирай, но только не тревожь меня своими сентиментальными речами. Больше всего не люблю забирать детей. Они или неимоверно грубы и жестоки или чересчур сопливы и эпичны. Ты говоришь, что бросаешь свою душу к ногам любимой и удивляешься, почему она топчет ее. Дурак! Разве душу швыряют словно кость? Да и женщина не собака. Хочешь, чтобы, виляя хвостиком, она подобрала твою подачку? Ты ничего не знаешь о женщинах. Ты ничего не знаешь о человеке. Ничего.

 - Женщины слепы к нашим чувствам. Слепы к нашим слабостям, они ищут лишь силы. Но я тоже человек, и хочу, чтобы любили мои слабости. Мне надоело быть романтиком, который смотрит, вздыхая на звезды. Срывать их с неба хочет сердце мое, не боясь ослепнуть от света их, потому что слеп я уже в страсти моей. Тяжелыми оковами весят на мне общественные нормы и приличия, установленные людьми правила. Невзирая на них, я хотел бы целовать ноги любимой моей. Почему так далеки друг от друга человеческие сердца, что ленятся выражать себя в чувствах? Почему я должен сдерживать себя, когда хочу прикоснуться к ее губам, ведь я знаю, что и она жаждет этого? Почему не могу падать перед красотою ее на колени? Почему мое сердце должно молчать о том, что хочет сказать? Зачем эти тысячи «почему»?

 Снова шипящий смех.

 - Хочешь, падать на колени? Падай. Кто тебе мешает?

 - Не знаю. Так не принято.

 - Не принято? – скопление звезд приобрело форму глаз, брови которых саркастически поднялись вверх. – Не принято? – повторил свой вопрос голос. – Тебя это удерживает? Хочешь быть не таким, как все? Вперед, валяй. Хочешь, быть безумцем, пожалуйста. Все к вашим услугам.

 На заплаканном лице смущение.

 - Что? Ты даже не попробовал. Не отвечай, я все знаю. Не окунувшись в жизнь до конца, ты хочешь выйти из нее. Ты думаешь, что ты сумасшедший, но в тебе очень мало безумия. Ты смешон.

 - Почему я еще не безумец? Почему моя голова все еще сдерживает сердце? Оно бьется подобно раненой птице, тесно ему в своей темнице. Безумием своим отпугивал я тех, кого любил, а, прогоняя безумие, я терял саму любовь. Я устал метаться между моими звездами, между тем, что мне дорого и жажду избавления, хочу угаснуть подобно мертвому солнцу. Довольно огня, от холода теперь я жду спасения.

 Мне надоело только говорить о чувствах, я хочу самих чувств. Мне стала противна чистая любовь, человеческой любви хочу я. Хочу касаться тела женщины, чувствовать, как трепещет ее кожа под моими пальцами, ласкать ее своим дыханием. Так сильна страсть моя, что я бы выпил жизнь через губы любимой моей. Жаркими поцелуями хочу выжигать слово «любовь» на теле ее. Но теперь, бросая к ногам свою душу, я жду, что мне бросят взамен свою, потому что мне надоело только дарить, теперь хочу я еще и брать. Я устал прыгать один в глубокие бездны, хочу, чтобы кто-то был рядом. Хочу, чтобы и меня жаждали так же, как и я жажду. Хочу соединения, смерти двух сердец, чтобы родилось одно. Что со мной? Я сгораю в собственном огне. И сейчас этот огонь, эта боль кажется мне слаще, приятнее, чем тот тихий холод, которому я хочу отдаться.

 - О, почему я еще не безумец! – кривляет голос. - И снова высокопарные слова. Почему ты лжешь мне? Думаешь, перед смертью нужно говорить красиво. Скажу тебе вот, что, мальчишка, лучше мне говорить правду заикаясь, чем слагать стихи полные обмана. Ложь хороша и полезна для жизни. Но не для смерти.

 Ты говоришь, тебе надоело только говорить о чувствах. Глупец! Неужели ты сам не видишь, как далеко тебя занесло. Разве ты ничего не чувствуешь? Разве ты не любил, не ненавидел? Зачем этот излишний пафос? Нет, человека не чувствующего. Просто, многие умеют скрывать свои чувства.

 - Но любовь…

 - Что любовь? – перебил голос. - Даже в любви ты жаждешь одиночества, и, тоскуя по своей любимой, ты скучаешь по себе. Ты не понимаешь, что любовь это тайна. Любовь это мост между двумя сердцами, но не их слияние. Ты ведешь себя, как опрометчивый мальчишка, который, назло родителям, готов выброситься из окна за то, что те не купили ему игрушку.

 На зло. Понимаешь?

 Ты хочешь умереть назло всем. Думаешь, что после смерти тебя пожалеют и скажут: «Он так страдал. Бедный мальчик». Ведь так?

 Ты думал, что жизнь принесет тебе все, что ты захочешь на подносе, а, наткнувшись на стену, тут же опустил руки. «Ах, так! Вот вам всем!». Разве не так говорил ты себе?

 Нытики противны мне. Смерть – слишком раннее явление для них, а они лезут ко мне толпами. Тех, кто научился с улыбкой смотреть на жизнь, с готовностью забираю я.

 Их улыбка – это улыбка бога. Бога, который смеется в бороду, наблюдая за шалостями людей.

 Несомненно, есть время для слез, но настоящий человек не заполняет ими всю жизнь. Он оставляет время и для смеха. В то время как нытики по инерции продолжают выдавливать из себя печаль.

 Грусть проходит. Нужно только уметь ждать. Нужно уметь понять, когда она проходит. Нужно уметь принять жизнь. Уметь любить ее без страха смерти.

 Тишина. Улыбка.

 - Да, я нытик! Да, я хочу умереть назло всем! Всем! А теперь и тебе! И вообще, кто ты такой или такая, чтобы учить меня? Что ты знаешь о жизни?! Ты сидишь здесь у себя в темноте, в покое, в то время как люди испытывают боль, плачут, страдают, умирают… - он осекся. – И вообще… - снова осечка. – И вообще хватит сверлить меня своими глазами. Мне это не по душе. Вот! Если б я только мог добраться до тебя, тогда бы мы посмотрели, как могут работать кулаки, когда голова полна пафоса и сопливости. Я б тебе наподдал, ваше смертеосвещенство. И… - он погрозил кулаком и задумался.

 - О чем ты думаешь?

 - Думаю, чтобы еще сказать  такого противного.

 - И как?

 - Не получается, - пробурчал он.

 - Знаешь?

 - Что?

 - Таким ты мне нравишься больше.

 - Не сомневаюсь, - обиженно произнес он. – Это ж вот как получается. Думал, приду, смерть примет меня с распростертыми объятиями, а тут на тебе. Нравоучения. Нытиком обзывается. Да, ну тебя! Я такие речи произнес, а ты возьми, да и обломай. Куда ж это годиться?! Так смерть не поступает.

 - А как она должна поступить?

 - Ну, принять с радостью, выслушать, отправить в ад, наконец. Погоди-ка. А может, ты не смерть никакая? - сощурив глаза, подозрительно спросил он.

 - Может.

 - Может? И это все?

 - Да. Ну, а теперь иди, – невидимые руки подтолкнули его вперед.

 - Я не хочу.

 - А тебя и не спрашивают. Научись улыбаться, и тогда мы встретимся вновь.

 Через несколько мгновений он почувствовал, что падает.

 Я сплю? Или я умер?

 Вокруг пустота.

 И тьма…

(фрагмент из романа "Маленький домик на краю вселенной"; полный отрывок здесь  ) .

 

В мой фотоальбом добавлена новая серия фотографий «Черно-белое настроение». Кому интересно, может зайти по ссылке: http://www.liveinternet.ru/photoalbumshow.php?albumid=116981&seriesid=15690

 

Фотки, на мой взгляд, довольно однообразны. Но на то и черно-белое настроение, чтобы быть черно-белым во всем. :)))

 

 

Имя?
Это тайна. Подсказка: маленький.

 

А сколько тебе лет?
Вроде 24. Постоянно забываю.
Как ты любишь, чтобы тебя называли?
Предпочтений нет.
Как ты НЕ любишь, чтобы тебя называли?
Уменьшительно неласкательно.
Какими глазами ты смотришь на мир?
Иногда голубыми. Иногда серыми. Но чаще не смотрю на него, а слушаю или ощущаю.
Ты веришь в дружбу между парнем и девушкой?
Да. Если это можно назвать верой.
А у тебя есть лучший друг/подруга противоположного пола? Как её/его зовут?
Есть. Ева.
Последняя глупость, которую ты совершил?
Отказался от совершения глупости.
О чём ты думаешь в последнее время?
Думаю о том, как бы остановиться и сделать что-нибудь необдуманное.
Какой вопрос ты часто себе задаёшь?
Я спрашиваю: «можно ли жить, не задавая себе вопросов?»
Где тебе лучше всего размышляется?
В темноте и под музыку.
Ты веришь в любовь?
Не имеет значения. В любом случае, я иду у нее на поводу.
А в романтику?
Глупый вопрос. Что значит, верить в романтику?
Чего ты ждёшь от владельца дневника, который попросил тебя на это ответить?
Беспощадности.
Назови шесть человек, которые должны (по желанию, конечно) ответить на этот вопрос у себя в дневнике:
Не назову. Не стоит маяться дурью. Задачи современного человека: выбросить ежедневник, порезать костюм, сжечь любимый диван, разбить монитор, полюбить жену/мужа и стать белым волком. Если вы еще не волк и не волчица – дерзайте. А дурью не майтесь.

 

(продолжение дневника Дагона)

 

24 июня 1998 год

 

Откровение

 

(Тем, кто прячется за толстыми стенами, не рекомендую читать эту запись, она не принесет вам ничего хорошего, а только навредит)

 

Иногда, наблюдая за тем, как некоторые люди держат себя в обществе, невольно вспоминаешь об одном действенном средстве срывать маски, о способе пробуждения и возвращения к себе, о буйном ветре, что распахивает двери во все темные и забытые чуланы нашего сознания, в такие моменты часто вспоминаешь о сексе. А точнее об оргазме.

 

В городском транспорте можно встретить много необычных людей. Точнее вполне обычных, тех, что мы видим каждый день, но просто не умеем необычно на них смотреть. По пути на работу, я часто вижу зрелых женщин (как правило, лет тридцати), которые настолько искусственны, что напоминают кукол. Волосы тщательно зафиксированы лаком, так что вы не увидите ни одной случайной волосинки, выбивающейся из этого совершенного порядка. Губы накрашены яркой помадой и идеально обведены контурным карандашиком. Густой слой тонального крема и пудры скрывает все неровности и пятнышки на лице. Ничего лишнего. Совершенство искусственности. Такие женщины очень боятся коснуться поручня своей прической. Когда вы нечаянно задеваете их, они недовольно фыркают и легким движением руки поправляют пальто или волосы. Они настолько ненастоящи, что порой мне кажется, если я прикоснусь к их коже, то наткнусь на пластик или латекс. Мне трудно поверить в то, что они живы, что они не куклы на батарейках, а обыкновенные люди. Но когда ты видишь такую женщину обнаженной, покрытой бисеринками пота, совершенно уложенные волосы нелепо растрепаны, помада размазана по лицу, а тушь и тени смешались, образовав черные круги вокруг глаз. Когда ее губы так по живому искривляются, и из груди вырывается стон или крик, когда эта кукла оживает, когда блеск ее похотливых глаз не дает партнеру оторваться от нее, когда страсть превращается в оргазм – вот тогда понимаешь, нет, ты чувствуешь, ощущаешь, что уложенные лаком волосы, тональный крем, тушь и помада – это прикрытие, стена, дверь, за которой прячется живой человек. В обществе он хочет выглядеть идеально, зажимая себя в установленные собой правила, а в сексе эти правила рушатся, тонут в огне, забываются, и человек обретает свободу. Оргазм – это миг свободы. Это песчинка времени в бесконечности, когда человеческое эго растворяется в бессознательном, когда человек достигает своей «самости», «самадхи», «сатори». Называйте это как хотите.

 

А вон девушка, нежная как шелк, ее голос льется словно ручей. Когда она говорит, всегда мило улыбается, а когда говорят другие, внимательно слушает. Эта девушка с прямыми каштановыми волосами и теплым понимающим взглядом по воскресениям ходит на католическую мессу, поет в хоре, а после помогает детям в приюте для бездомных. Эта девушка – пушинка, хрустальная ваза, карточный домик. Она хрупка и милосердна. Но только представьте, как она, одержимая страстью, с диким огнем в глазах, исполняет быстрый танец на своем партнере, впиваясь в его грудь длинными ногтями, как она быстро дышит, издавая глухие стоны, как ее длинные каштановые волосы хлещут мужчину по лицу, а маленькая грудь жаждет грубого обращения. Только представьте, как ее хрупкое тело превращается в туго натянутую струну, объятия страсти, из которых мужчина не может вырваться, становясь узником демона этого благочестивого создания, только представьте и вы поймете – кто она на самом деле. В сексе она готова на все.

 

 А вот эта красотка, жгучая брюнетка с длинными вьющимися волосами и вызывающим взглядом. Она не  стесняется говорить парням: «Тебе нравится моя попка?», «Хочешь потрогать мою грудь?» или «Я вся теку, иди сюда». Она бесстыдна и многие считают ее шлюхой. Но можете себе представить, что как только дело доходит до секса, как только она остается перед мужчиной совершенно голой, ею овладевает смущение. Она уже не так вызывающа, скромно пытается закрыть руками свою пышную грудь и треугольник кучерявых волос внизу живота. Эта девушка с телом жрицы храма Венеры предпочитает заниматься сексом в темноте, она пассивна в постели и не приемлет оральный секс, который очень часто сближает двух любящих людей. В состоянии оргазма она сдержана и не дает воли эмоциям. В обществе она играет роль развратницы для того, чтобы забыть, кто она на самом деле.

 

Вот еще одна красавица. Вон та, с молочно белым цветом лица. Девушка лет двадцати пяти. Стройная, довольно высока, к тому же носит сапожки на высоком каблуке. Резкая в движениях и резкая в жизни. Ее мир построен на общественно установленных правилах, на распространенных принципах о семье, любви, отношениях и морали. Она не склонна к экспериментам в сексе. Она не превысит установленный предел. Она не пойдет дальше. В постели она живет по тем же правилам, что и в обычной жизни. Она не ярка. Лампочка на двадцать ватт. Черно-белый телевизор. Но, по крайней мере, она не врет себе и не носит масок. В оргазме она ведет себя так, как заведено, как она читала в книжках или видела в порнофильмах. Ее действия проецируются с внешнего мира. Она экстраверт, кино, зрителем которого является окружающий мир. Она не врет себе и не носит масок. Она сама – маска.

 

Обратите внимание, на маленькую девушку в зеленом пуховике, которая стоит около парня с козлиной бородкой и о чем-то оживленно беседует с ним. Она не накрашена, ее русые волосы лежат свободно, а не уложены в замысловатую прическу. Маленькие глазки, длинный нос и густые не выщипанные брови. Она некрасива. Но от нее веет некой тайной энергией. Энергией, что залепляет мужчинам глаза, и они словно собачонки, преданно виляя хвостиком, бегут за нею. Она жаждет экспериментов. Она знает, где нужно стыдиться, а где нет. В обществе ее считают некрасивой, но в сексе она – богиня. Есть женщины, которых украшает одежда, а есть женщины, которых украшает нагота. Эта девушка принадлежит ко второй группе. Мужчина чувствует себя рядом с ней как Адам с Лилит. В оргазме она искренна и дает волю эмоциям. Она не стесняется того, что ее груди нелепо скачут, когда мужчина, сжав руками ее слегка пухленькие ягодицы, начинает ускорять темп. Она приемлет оральный секс и готова на все, что нравится ей и её любимому. Она не носит масок ни в постели, ни в жизни, но мужчины по-настоящему видят ее только в сексе. Однако достаточно лишь одного такого взгляда, достаточно одной ночи страсти, достаточно одной лишь мысли, что ради тебя готовы на все, что с тобой искренни, и ты в плену. На таких очень часто женятся. Такие управляют этим миром.

 

Взгляните на эту вялую женщину, что стоит у среднего выхода из автобуса. Еще мгновение и, кажется, она растает. Ее жидкие волосы беспорядочно разбросаны по плечам. На лице ни капли макияжа, на смуглой коже видны нездоровые красные пятнышки, как при аллергии.  Она как-то отрешенно смотрит в пустоту, и этот взгляд делает ее похожей на старушку. Я знаю ее. Не настолько хорошо, чтобы при встрече говорить: «Привет! Как дела?» и далее, боясь молчания, всю дорогу болтать о том, что неинтересно ни ей, ни мне. Я знаю ее, потому что мы учились вместе. В университете. Ее вялость обманчива. Стоит на горизонте появится пристойному парню, и она превращается в охотницу. Она не хочет замуж, потому что считает, что все мужчины потенциальные изменники и со спокойной совестью изменяет своему парню. Она не преданна, не самоотверженна. Она эгоистична и обидчива. Мужчинам зачастую нравится обладать такой женщиной, но они категорически против такой жены.

Она курит в постели. Представьте себе, мужчина стонет, она сверху (почему-то я всегда вижу ее сверху) медленно двигается вверх-вниз, вверх-вниз, а в зубах сигарета дорогой марки. Двумя пальцами, она вынимает её изо рта, выдыхает кольцо дыма и спокойным голосом произносит: «Тебе хорошо дорогой?». Оргазма она достигает, держа свою наполовину выкуренную сигарету все в тех же двух пальцах. Она сменяет направление движения, начиная елозить взад-вперед. Поднимая голову вверх, направляет в потолок негромкие стоны, а потом, замирая, делает затяжку и слегка хрипловатым голосом произносит: «Это было клёво. Ты настоящий жеребец». Далее она встает с мужчины, выпуская его обмякший член из себя, кладет его парню на живот и, вынимая из пачки новую сигарету, направляется в ванну. Парень хочет удержать её, притягивает ее попку к своему лицу и начинает покрывать поцелуями. Она молча отстраняется и исчезает, оставляя его одного.

 

Эта девушка – закрытая книга. Я не знаю ее масок, не могу понять, когда она лжет, а когда говорит правду, где является собой, а где играет очередную роль. Честно говоря, я даже не пытался понять её. Она мне неинтересна. Она – химера. Одно из тех сотен лиц, которые каждодневно проносятся мимо нас и потом стираются в нашем сознании. Я не верю в нее. И не хочу верить. Надеюсь, однажды, кто-нибудь поверит в нее вместо меня, и может быть тогда, секс пробьется через ее толстую стену, а радость оргазма сбросит с нее тысячи одежд, которыми она закрывалась от мира. Может быть тогда, она будет с криком радости двигаться навстречу мимолетной буре, рождающейся в ее смуглом теле. Но пока она равнодушна. А я больше всего не люблю равнодушных. Самые противные краски приятнее моему глазу, нежели бесцветность. Надеюсь, найдется тот, кто смешав в банке всевозможные цвета, как следует размахнется и выплеснет все содержимое на нее – на ее сердце, на ее душу,  на ее холодное равнодушие.

 

Прочитав эту запись в моем дневнике, многие могут воскликнуть: «О чем ты здесь говоришь, парень?! Какой секс?! Какой оргазм?! Любовь прежде всего! Она – самое главное в жизни! Она спасет этот мир от самоуничтожения!». Эх, друзья мои, вы говорите: «Любовь прежде всего», но я считаю, что прежде всего – это всё. Это и любовь, и секс, это и ваши отношения с людьми, это и ваши друзья. Это то, как вы встаете утром и как ложитесь спать. Это то, как вы живете и как вы умрете. Прежде всего – всё. Каждая мелочь, каждый камушек, из которого строится дворец вашей жизни. Это то, как вы говорите и как слушаете людей, то как прикасаетесь, то как любите и как ненавидите, как берете и как отдаете. Прежде всего – всё. Всё. Даже то бреете ли вы волосы под мышками и делаете ли хитрые прически на интимном месте, мастурбируете ли вы или нет, фантазируете или живете только окружающим вас миром. Всё – это то, о чем вы думаете, когда обнимаете жену и то, как вы обнимаете. Всё – это каждый взмах метлы, каждая соринка, которую вы высыпаете в мусорное ведро, каждый миг, который вы проживаете. Наш мир устроен так, что в нем важна каждая мелочь, каждая песчинка, каждое насекомое. Вы говорите: «Любовь – самое главное в жизни». Однажды, на дне рожденье друга, один старый армянин, по-кавказки подняв правую руку, сказал мне: «Самое главное в жизни – это жизнь». Может быть, он был выпившим и не ведал, что говорит, но я запомнил эту простую до абсурдности мысль. Она чертовски верна! «Самое главное в жизни – это жизнь». Жизнь, что слагается из сотен мелочей. Жизнь не в понимании отсутствия смерти, а нечто большее.  Жизнь как великое присутствие. Жизнь, похожая на произнесенные в тихое морозное утро слова: «Я здесь. Я есть».

 

Мне не нравится томность
 

Ваших скрещенных рук,
 

И спокойная скромность,
 

И стыдливый испуг.
 

Героиня романов Тургенева,
 

Вы надменны, нежны и чисты,
 

В вас так много безбурно-осеннего
 

От аллеи, где кружат листы.
 

Никогда ничему не поверите,
 

Прежде чем не сочтете, не смерите,
 

Никогда никуда не пойдете,
 

Коль на карте путей не найдете.
 

И вам чужд тот безумный охотник,
 

Что, взойдя на нагую скалу,
 

В пьяном счастье, в тоске безотчетной
 

Прямо в солнце пускает стрелу.
 

(«Девушке» Н. Гумилев).
 

 

 ОН: Ты любишь Джо Дассена? Никогда бы не подумал, что ты слушаешь такую музыку.

 

ОНА: Какую такую? Печальную? Да, я люблю слушать печальную музыку, музыку одиночества. Я такая.

 

ОН: Гхм. Я совсем не это хотел сказать. Мне кажется, в этой музыке нет ничего печального и одинокого. Для тоски и одиночества лучше подходит  мрачная музыка, музыка уныло-серых и разяще-черных цветов. А мелодии Джо Дассена полны голубоватых и салатовых оттенков, в них нет дерзости и вызова. Эта музыка плавает на поверхности, а не падает в глубину. Она слегка проводит тупым лезвием по запястью, оставляя чуть заметные следы, вместо того, чтобы рвать вены, выпуская на волю фонтаны крови. Она томно наблюдает за облаками, а не становится себе на голову, чтобы достать их. Эта музыка играет острием с твоим соском, вместо того, чтобы погрузить лезвие в твое сердце по самую рукоять. Она – симуляция смерти, а не сама смерть. Симуляция смерти для тех, кто хочет почувствовать себя умершим, но не хочет умирать. Имитация смерти и имитация бессмертия.

 

ОНА: Не знала, что ты можешь так говорить о музыке. Делить на черное и белое – не в твоих правилах. Разве бывает плохая и хорошая музыка?

 

ОН: Нет. Не бывает. И я не против того, чтобы ты слушала этого парня с лицом Рутгера Хауэра и шевелюрой в стиле ретро. Я вообще, не выступаю против чего-либо. Знаешь, один из персонажей, Чака Поланика сказал… точнее сказала: «Я всю жизнь боролась против чего-то, но никогда не боролась за что-то…». Я не хочу бороться против, я желаю сражаться за. Я лишь хотел, чтобы ты понимала, что когда ты в конце своего падения упираешься во что-то твердое, это не дно. Это дверь в другую бездну, еще более глубокую и более таинственную. Всегда есть куда падать. Я хотел, чтобы ты знала, что даже если ты достигнешь крыши вселенной, то достигнешь лишь завершения начала бесконечности. Всегда есть куда лететь.

 

ОНА: Ты романтик.

 

ОН: Это приговор? Ярлык или нашивка на моей одежде? Печать на лбу? Романтик? Нет. Я не считаю себя романтиком.

 

ОНА: Тогда кто же ты?

 

ОН: А обязательно нужно быть кем-то?

 

ОНА: Нет. Но и не быть никем тоже плохо.

 

ОН: Почему?

 

ОНА: Не знаю. (пауза) У тебя такие странные мысли. Ты буддист?

 

ОН: Если Будду можно считать буддистом, а Христа – христианином, то я буддист и… христианин.

 

ОНА: Бред какой-то. Я что-то не могу понять, какова твоя позиция в жизни. Какой философией ты живешь?

 

ОН: Гхм. Это опрос? (улыбка). Моя философия – при всей философичности никаких философий.

 

ОНА: Это как понимать?

 

ОН: Это нельзя понять умом, можно только почувствовать.

 

ОНА: С тобой невозможно разговаривать – у тебя на все есть какой-то «завернутый» ответ. Может, ты просто дурачишься?

 

ОН: Бывает, просто дурачусь, а бывает, дурачусь очень сложно. Когда я просто дурачусь, я – это еще не я. Когда я сложно дурачусь, я – это уже больше чем я.

 

ОНА: Когда же ты – это ты?

 

ОН: Есть одно маленькое мгновение – песчинка времени – еле заметный отрезок жизни, когда я закончил одну роль и еще не перешел к другой. Вот в это мгновение я – это я.

 

ОНА: А сейчас?

 

ОН: А сейчас я просто дурачусь.

 

Уважаемые читатели моего дневника, спешу сообщить вам, что у меня не будет доступа в Интернет с сегодняшнего вечера (пятница 18 ноября) по понедельник (28 ноября), т.е. ровно 10 дней. Поэтому не списывайте мое молчание по отношению к вашим комментариям и сообщениям, на безразличие. Оставляйте комментарии в этой теме, и я, когда вернусь, обязательно отвечу вам.

С уважением Indilhin.

Обрывок ветхого листа, вложенный в дневник Дагона

 

(слова написаны мелким подчерком; судя по всему не автором дневника)

 

 

Из речей безумного пророка…

 

Бьется сердце! К жизни и безумию взывает оно. В гибели своей оно видит избавление от себя, в муках и страдании предвидит свое счастье.

 

Где те крылья, что унесут меня от себя самого, где те шипы, что причинят мне боль? Ведь крови жаждет сердце мое. Напиться хочет и напоить жаждущего. Где те сосуды, что разделят со мной огонь моей крови? Где те, кто в любви своей будут скрывать себя от меня? Ибо сердце мое жаждет тайны. Как же я устал ходить протоптанными дорогами, по терну и камню скучает нога моя, на неизведанные горы хочу я взобраться и там петь песнь свою и танцевать. Пресытившись толпой и одиночеством, к иному стремится душа моя, и трепет чувствуется в ее стремлении.  Страха полна храбрость моя, слабость движет силой моей. От того, что люблю больше всего, убегаю я, пытаясь в печали найти наслаждение. Тайну люблю я и потому удаляюсь от того, что хочу любить. Насколько же коварнее счастье, чем страдание. Оно являет мне все сокровища, в поиске которых обретал я блаженство, так что мне приходится прятать их, чтобы потом искать вновь. И в этом безумство и мудрость моя.                                                        

 

Не для того, чтобы плакать, пришел я, но для того, чтобы смеяться. Смеяться над своей болью, над своим счастьем, над своей любовью и ненавистью. Смеяться как отец, взирающий на шалости своих детей. Не убежище для меня безумие, но полет полный опасности и свободы. Силу желает излить сердце мое, и для этого нужна опасность. В огне любви и страсти желает гореть оно, и для этого необходима свобода.  

Уже вижу я дорогу мою. Сквозь туман страха просматриваются ее очертания. Не только ввысь ведет она меня – к моим звездам, но и вниз – к моим демонам, ибо не существует верха и низа. И падая в бездну, я поднимаюсь на гору, а, поднимаясь в гору, я камнем скатываюсь вниз.

 

О жизнь, как безумна и загадочна ты, и именно за это я люблю тебя! За битву и танец обретаешь ты поклонника во мне, потому что скучен мир без сражения и веселья. Смертью своей высказываю я почтение тебе, ибо ты восхищаешься теми, кто склонен умирать; как женщина, вожделеешь ты больше того, кто не раб красоты твоей. И за это я люблю тебя – за твою женственность, за твою страсть к непокоренным тобою…

 

 

(продолжение дневника Дагона)

 

21 июня 1998 год

 

Разбить окно и прыгнуть вниз,

Взорваться криком, разрывая грудь,

Земли коснуться и уснуть.

Увидеть кровь, любить и жить.

***

Куда-то мчится жизнь,

Мир полон суеты.

А я смотрю, как дождь идет.

Мечты, мечты, мечты...

 

22 июня 1998 год

 

(вольный стих)

 

Молчит весь город.

Тишина. Покой.

Но лишь глаза закрою я,

Как слышу крики, вижу кровь.

Из каждого окна крадется стон,

Из каждой двери слышен вой.

То рвутся Звери тех, что днем смеются.

То крик печали, тех, кто одиноко плачет пред окном.

То зов всего, что душит человек,

Что прячет в клетки, топчет, отвергает.

Стенает...стенает... стенает…

Он любит ангелов своих

И крылья им дарует.

Слагает птицам песни

И любовью их балует.

Ласкает свет, а тьму не любит Он.

Тьма плачет одиноко. Слышен стон.

И узником души голодный Зверь глодает

Стальные прутья разума,

Что болью проникают в ворота черной розы.

И смотрит ночь печальными глазами

Когда рассвет вонзается в нее

Кровавой лужей небо украшая.

Смеются там от боли

А от радости рыдают.

И прахом тело посыпают

Взывая к милосердию Творца.

Но день грядет

И тонут стоны затихая.

Умирая…Исчезая…Тая…

Придите все чудовища ко мне!

Придите, прилетите, приползите.

Я вас люблю, я песни вам слагаю.

Я крылья отниму у тех, кто ползать по земле желает.

И дам их тем, кто о луне мечтает.

Я буду баловать, ласкать, как мать дитя ласкает.

Из пепла новый мир восстанет

Когда разрушу клетки все и буду с вами.

Своим я сердцем всех голодных напитаю.

И с вами утром я растаю.

Придите все чудовища ко мне!

Я умираю. 

23 июня 1998 год

 

(о смерти двух влюбленных)

 

Их сон соединен любовью

За гранью бесконечности,

Где пляшут даже звезды

Под тихую музыку вечности...

 

One Perfect Sunrise feat. Lisa Gerrard

Наконец-то я свободен...

Забегая вперед, выкладываю еще одно сновидение из «Цикла сновидений» дневника Дагона ( роман «Маленький домик на краю вселенной» ). Надеюсь, читатели простят мне мою несвоевременность.

Огромная просьба сообщать о всех найденных синтаксических и орфографических ошибках. Текст еще сырой.

P. S. Перечитал то, что написал.

Бредятина! Точнее задумка хорошая, а вот читателю она будет совсем непонятна. Скорее всего, читатель увидит в основе сновидения эротику и подумает, что этот отрывок должен будоражить человеческое либидо. А текст слаб для этого. Не будоражит он ничего, потому что был написан не с этой целью.

Фу! Дамский роман, да и только. Поплюйтесь вместе со мной, друзья мои.

Итак…

 

 

Сновидение второе

 

            Зеленый туман.

            Перед глазами лишь зеленый туман.

            Я лежу или стою. Не знаю. Вокруг зеленая пустота.

            Все же, наверное, стою…

            Туман начинает приобретать очертания, становясь чем-то до боли знакомым.

            Некая сила подхватывает меня и ставит на ноги.

            На ноги? Значит, я все-таки лежал. Или сидел…

            Зеленый туман, наконец, принял форму. Это уже не туман.

            Трава. Мягкая зеленая травка колышется под свежим дыханием тихого летнего ветра. Я на поляне. Вокруг пятачка земли, покрытого одеялом из травы и фиолетовых цветов, возвышаются могучие сосны и кедры.

            Я один.

            Был…

Передо мной возникает ОНА. Жительница леса. Нимфа.

            Она обнажена. Через мгновение я понимаю, что и сам стою без одежды. Черные как ночь глаза Жительницы  леса устремляются на меня, и в них читается желание.

Нимфа идет ко мне, нежно ступая по траве. Упругая грудь с желанными сосками, медленно поднимается в такт дыханию.

Несколько мгновений и она рядом. Проводит рукой по моей щеке, слегка касаясь кожи. Когда рука оказывается рядом с моими губами, я целую ее. Нимфа вздрагивает как от укуса. Целую еще раз. Она снова вздрагивает. Ее рука отстраняется от моей щеки. Нимфа закрывает глаза, и я вижу, как сильно напряжено ее тело. Я наклоняюсь и нежно целую коричневый сосок правой груди. В ответ тихий стон…

Я исчезаю. Нет, я таю, растворяюсь в вихре образов, которые то являются, тот, так же как и я, растворяются в сладостном круговороте страсти.

Приятная тяжесть женской груди в ладони.

Боже, какая же она мягкая!

 

 

…Мне страшно.

 

            Мне очень страшно, но я запрещаю себе плакать. Бешено стучит сердце и, кажется, вот-вот вырвется из груди. Накрываюсь с головой, но страх настигает меня и там. Главное не открывать глаза. Главное…

 

            Вокруг кошмарные чудовища. Они везде: под диваном, под креслами, за шторой и в темном углу возле двери. Одно из них дышит зловонием над моей кроватью.

 

            Главное не открывать глаза.

 

            Кто-то тихо стучит в окно, что-то нетерпеливо скребется под письменным столом.

 

            Я не выдержу этого кошмара. Боженька, милостивый, добренький Боженька, помоги мне и защити меня. Я шепчу молитву, которой научила меня бабушка, но это не помогает. Чудовища будто смеются надо мной. Закрытыми глазами я вижу, как они скалятся в темноте.

 

            Все. Больше не могу.

 

            Осторожно приподнимаю одеяло. Аккуратно ступаю на пол и, не открывая глаз, иду в комнату родителей.

 

            Страшно. Очень.

 

            Нащупываю дверную ручку и выхожу в коридор.

 

            Чья-то холодная рука хватает меня за лодыжку. Испуг отзывается ударом ножа в сердце. Отчаянный рывок и я на свободе. Быстро преодолеваю расстояние, отделяющее меня до двери в комнату родителей.

 

Она открыта! Слава Богу!

 

- Мама, - в тишине ночи слышится испуганный шепот ребенка. – Мам. Мама.

 

- Что сыночка? – женский голос в ответ.

 

- Можно я буду спать с вами?

 

- Ты опять не можешь уснуть?

 

- Да. Мне… - я боюсь продолжить. Если отец услышит, что мне страшно, он будет ругать меня. – Можно я буду спать с вами?

 

- Чего ты хочешь? – недовольный мужской голос.

 

- Никита хочет спать с нами, - вступается мама.

 

Никита? Кто это? Наверное, Никита это я.

 

- Пусть ложится в свою кровать?

 

- Мне страшно, - еле слышно произношу я.

 

- Что? – папа раздражен. – Тебе страшно? А ну, живо в свою комнату. Здесь ты спать не будешь.

 

- Будет, – решительный женский голос. – Ложись рядом со мной, сынок.

 

- Как хотите, - сдается папа. – Но только молча и без лишних звуков. Я очень устал на работе и хочу спать.

 

Я ложусь в кровать и прижимаюсь к маме. Ее ровное дыхание действует успокаивающе.

 

В моей комнате скребутся и рычат чудовища, а мне не страшно. Я засыпаю…

 

 

Опускаюсь к желанному треугольнику волос внизу живота. Нимфа нетерпеливо прижимает мою голову к себе, и поцелуями я открываю себе дорогу в земной рай.

 

 

…Я поднимаюсь вверх. Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как я оказался у  подножия горы – моей мечты, моей страсти, моей цели. Я потерял счет времени. С тех пор как я начал свое восхождение прошло несколько дней.

 

А может несколько недель.

 

Или месяцев…

 

Какая разница! Время для меня теперь не имеет значения. Я оставил мысли о нем в тот день, когда порвал все связывающее меня с миром.  В тот день, когда я вычеркнул из своей жизни жену, друзей и родителей. В тот день, когда я отрекся от всего ради своей мечты. Мои близкие знали, что я не вернусь. Знали, что восхождение к моей мечте, к моей идее будет также моим последним восхождением.

 

Восхождением к смерти.

 

«Жди меня. Я не вернусь» - сказал поэт.

 

Ждите меня.

 

Ждите.

 

Я не вернусь.

 

В памяти всплыла сцена прощания.

 

Я и жена. В меня впивается ее умоляющий взгляд. Я сопротивляюсь.

 

Моя жена хотела, чтобы я остался. Она не была Нарциссом, который напутствует Гольдмунду следовать за желаниями своего сердца, тем самым теряя друга – единственного близкого человека.

 

Она не была Нарциссом.

 

А я был Гольдмундом.

 

Был…

 

Как только жена узнала о моем намерении, она закатила скандал. Ругала меня на чем свет стоит, говорила, что я эгоист, думаю только о себе и своих мечтах. Я понимал ее, и чуть было не бросил свою затею. Но я также знал, что не смогу остаться прежним, не смогу уважать себя и любить все близкое мне, если теперь откажусь от своей мечты, от своего восхождения. Я понимал, что мне лучше встретить смерть рядом со своей идеей, чем остаться здесь, превратившись в живого мертвеца. Да, именно в живого мертвеца. Я чувствовал, как постепенно умирает мое голодное сердце. Теперь я знаю, чего жаждало оно.

 

Знаю.

 

            Раньше я заблуждался, думая, что любовь и семейное счастье может напитать мое сердце. Не понимая себя, я жил иллюзиями. Я искал удовлетворение от жизни, но не находил его. Иногда мне казалось, что вот оно рядом, остается только взять его. Но когда я брал его, оно словно льдинка таяло у меня в руках, и я оставался ни с чем. Но теперь, с каждым преодоленным уступом я становлюсь более сытым. Каждый день, проведенный в горах, наполняет мою жизнь смыслом… 

 

            …На прощание я обнял жену. Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как сильно бьется ее сердце. Целуя ее губы и щеки, я обещал вернуться. Шептал на ушко, что люблю ее. Она не хотела отпускать меня, но моя мечта звала мое голодное сердце, обещая сытость и духовное  удовлетворение…

 

            Я разжал руки любимой, она не сопротивлялась, только умоляюще впилась своими глазами в мои. По щеке медленно скатывалась слеза, готовясь вот-вот упасть. Я отвернулся, чтобы не видеть этого взгляда. Было очень больно. С минуту простояв спиной к этому жалобному призыву, я собрался с силами, накинул куртку и вышел.

 

            Я быстро бежал вниз по лестнице, потом по знакомым до боли улицам, до тех пор, пока мой дом не скрылся в пелене утреннего тумана. Я боялся передумать. Внутренний голос отчитывал меня, приказывал вернуться. Мысль, что я совершаю ошибку, стучала дикой болью у меня в голове. Я попытался сокрушить это препятствие.

 

И у меня получилось.

 

С каждым новым шагом, удаляющим меня от дома, от жены, от друзей – от всего, что связывало меня с этой жизнью, я становился свободнее.

 

Как же это замечательно – просто шагать!

 

Протестующий внутренний голос затихал. На душе становилось легче. До этого момента я чувствовал себя узником в мире цивилизации, в мире законов и правил, в мире лжи и лицемерия. Теперь же я ушел от всего этого. Ушел, ни с кем не попрощавшись.

 

Ни с кем, кроме жены.

 

Я остановился, сделал глубокий вдох, пытаясь уловить в воздухе запах свободы, запах таинственно-нового приключения, что уготовила мне жизнь. Нет. Не жизнь. Приключения, которое приготовил  для себя я  сам.

 

Сам.

 

Не жизнь. Не судьба.

 

Я сам.

 

Ветер шаловливо играл с моими волосами. Словно по команде вспорхнули голуби. Я проследил взглядом за их полетом и улыбнулся. Скоро я последую за вами! Вверх. А может и выше, так что вы будете следовать за мной, а не я. Слышите, вы – счастливые, умеющие летать!

 

Окончательно оставив прошлое, покинув все, что решил покинуть, я устремил мысленный взор вперед – в будущее. Еще раз, глубоко вздохнув, я бодрым шагом двинулся по аллее. Мой путь был усыпан желтыми опавшими листьями, наводящими тоску и уныние своим печальным видом. Шагая,  я  подбрасывал их ногой вверх, наблюдая за тем, как они, желто-красными звездами, кружась, медленно падают вниз.

 

Мир прекрасен!

 

 Я двигался навстречу своей мечте, своему избавлению. Впервые за долгие годы я был по-настоящему счастлив…

 

            …Теперь я поднимаюсь вверх. Вершина уже совсем близко. Еще чуть-чуть, и я доберусь до нее. Пищи осталось совсем мало, придется долгое время голодать и питаться лишь снегом. Ничего, это пустяк по сравнению с тем, что ждет меня там – вверху. Руки и ноги устали и болят, но это мелочь. С каждым выступом я приближаюсь к концу. Дороги назад нет. Но меня это не страшит, я давно был готов к смерти. Когда пассажирский самолет набирал высоту, я понимал, что это мой последний полет. Последний раз я поднимался над землей так высоко, что даже горы оставались далеко внизу. Всю дорогу я сидел, уставившись в окно и наблюдая за облаками.

 

Но это в прошлом, а теперь я здесь. Совсем немного и я буду наверху. Еще немного и я покорю тебя, моя мечта.

 

Сажусь передохнуть у обрыва. Смотрю вниз. Точнее назад. Смотрю туда, где я оставил все, что было моей жизнью.

 

Внезапно мне становится холодно. Нет, знобило меня уже несколько дней, но только теперь я начинаю ощущать это по-настоящему. До этого я был словно ослеплен желанием. Но сейчас я устал. Теперь…

 

Боже, как же прекрасен мир отсюда!

 

Внизу мирно стелется равнина, одетая в легкую дымку. Где-то там, за снегами и непреодолимыми уступами, прячутся монастыри и домики крестьян. Где-то резвится детвора, влюбленные наслаждаются союзом сердец, прижимаясь друг к другу в теплой постели. Где-то там, внизу, поют птицы, играет музыка, где-то там люди плачут и смеются. Кто-то сражается за свободу, а кто-то наслаждается ею. Кто-то хоронит мертвых, а кто-то приветствует рождение новой жизни. И все это там – внизу.

 

Внизу.

 

Здесь же царит суровый беспристрастный покой.

 

Я оглядываюсь и смотрю вверх, туда, где за последним уступом ждет меня моя мечта.

 

Ничего.

 

Ничего кроме холодного и чуждого снега.

 

А снизу…

 

Оттуда веет теплом. Жизнью.

 

Вспоминаю жену. Нет, «жена» не то слово. Не то.

 

Любимая.

 

Вспоминаю любимую. Ее нежную кожу, глубокие глаза, самую красивую в мире улыбку. Вспоминаю ее горячее тело и жаркие поцелуи, ее…

 

Я чуть не захлебываюсь от внезапно нахлынувших воспоминаний. Я вижу друзей, с которыми я не раз весело проводил время, вижу родителей – самых замечательных людей в мире, и всех-всех, кто хоть раз подарил мне мгновение счастья и любви. Эти образы быстрым ветром проносятся у меня в голове. Теперь и только теперь я понимаю, чего требовало мое голодное сердце, зачем оно звало меня вверх, зачем заставляло все бросить, отвернуться от казавшегося мне скучным мира. Мое сердце устремило меня ввысь, чтобы вернуть мне землю – вернуть способность любить и дружить, подарить мне заново то, что я растерял внизу. Да, никто не смог бы более полюбить землю, чем я, смотрящий на нее с высоты.

 

Никто.

 

Гордая мысль.

 

К черту гордость! К черту эту гору! К черту все! Все! Я хочу домой!

 

Домой.

 

Мое сердце начинает биться чаще. Мне хочется обнять весь мир, стать с ним одним целым, впитать его в себя и исчезнуть в нем. Я становлюсь у края обрыва и, закрыв глаза, шагаю вниз – навстречу зовущей меня земле со всей ее красотой и уродливостью, потому что…

 

Потому что я не могу жить без нее.

 

«Жди меня. Я не вернусь» - сказал поэт.

 

Не ждите меня.

 

Не ждите.

 

Я вернусь.

 

***

 

Над некогда стройным телом того Я, который умер, разбившись о камни, склонился кривоногий крепыш – тот Я, который живет один раз.

 

- Что же ты наделал, – говорит живой Я. – Что же ты наделал, братец.

 

Тишина. И только высоко в небе каркает черный ворон.

 

Тот Я, который живет один раз, поднимает голову верх. Его лицо искажает гримаса презрения, и он плюет в сторону вершины. Плевок не достигает цели, и быстро возвращается обратно, растекаясь по одному из валяющихся у подножия горы  камней.

 

- Дурак! Самый настоящий дурак! – кричит живой Я, угрожающе махая кулаком уныло бредущей по горе тени. Тени того Я, который был у вершины. – Ты думаешь, что вернулся. Думаешь, да? Но это не так. Ты всегда был вверху. Там ты и остался, братец. Остался навсегда. Твои восхождение и свобода, твои птицы и твои танцующие листья полны фальши и самолюбования. Они для тебя лишь зеркало, возле которого ты крутишься, любуясь своим отражением. Во всех вещах мира ты наталкиваешься только на себя. Только на себя, слышишь? Эта гора, это небо, эти камни и Я – это все ты. Ты… В твоем падении был лишь очередной взлет. Ты не научился падать. Ты всегда умел только летать.

 

Вверх.

 

Вверх. Подальше от мира, подальше от всех.

 

Вверх. К себе.

 

К себе?

 

Думаешь, ты летел к себе? Нет, братец. Ты летел к себе, а получалось от себя. Вот, что я скажу тебе, к себе прилететь невозможно, к себе можно только упасть. Упасть, понимаешь? А ты и на это не способен. В падении ты видел лишь полет. Дурак! Бог! Мечтатель! Ангел! Ты все испортил! Испортил, понимаешь? Все твои отражения – иллюзия! Они не ты.

 

Тишина и только холодный ветер воет в вершинах гор. Даже ворона больше нет.

 

- Дурак, - непонятно кому шепотом повторяет тот Я, который живет один раз и становится тем  Я, который  уходит прочь, растворяясь в сумраке.

 

***

 

            Тьма. По пустоте эхом разносятся отголоски с далекого мира.  

 

            - Не уходи. Останься.

 

            - Я должен уйти.

 

            - Останься, прошу.

 

            - Жди меня. Я вернусь, обещаю.

 

            - Я буду ждать тебя, но ты не вернешься, потому что ты не здесь. Ты ушел давно. Тот, кто ушел вернуться не может. Возвращается лишь тот, кто никогда не уходит. А ты ушел. Ты здесь, но тебя нет.

 

            - Я тебя не понимаю.

 

            - А жаль.

 

            - Кто ты? Ты моя жена?

 

            - Да.

 

            - Любимая!

 

            - Да. Любимая.  Я – это ты…

(продолжение сновидения ниже)

...Нимфа начинает стонать громче. Ее пальцы сжимают мои волосы, и я чувствую, как тетивой  лука напрягается ее тело, готовое выпустить стрелу наслаждения…

            Громкий стон. Громкий стон, перерастающий в крик.

            Она отстраняет меня, и я начинаю покрывать поцелуями ее бедра. Поглаживаю мокрые от пота живот и ягодицы.

            Потом тишина. Напряжение спадает. Нимфа улыбается мне и привлекает к себе. Я чувствую, как ее рука сбегает по моей груди к низу живота…

            Ее прикосновение проносится приятной волной по всему телу.

            Девушка прижимается ко мне, обхватывая мои бедра своими ногами, и я…

            Я вижу перед собой дорогу, которая ведет к одинокому осыпавшемуся клену, на одной из веток которого танцуют два единственных золотистых листочка. Это, наверное, рай.

            Я ступаю на дорогу и…

            Фонтан наслаждения  разрывает меня на мелкие кусочки. Я – бессмертен.

Нет. Мы.

Мы – листья старого одинокого клена – мы бессмертны. Мы – боги…

Я люблю…

 

 

...Сегодня я встретил Ее. В юном человеческом создании не было ничего достойного внимания эльфа.

 

Ничего.

 

Большие черные глаза. Глубокие глаза…

 

Тоже мне редкость!

 

Глубокие…

 

Что с того! Мне в них не падать. Это уж точно.

 

Каштановые волосы, как я люблю…

 

Ну и что! Мало ли у кого они такие – эти волосы. Вон, дядюшка Пепе, из нашей деревни, тоже с каштановыми волосами ходит. Так я ж его терпеть не могу.

 

Стройная шея…

 

Ага. И еще торчащие ушки, да к тому же росточком не вышла – маловата.

 

Нежная улыбка…

 

Улыбка? Нежная? Да мало ли чего она улыбается! Может, пакость какую задумала, вот и лыбиться во все тридцать два зуба.

 

Тьфу! И с чего это вдруг Она у меня целый день из головы не выходит. Залезла и сидит, хоть клещами вытаскивай, честное слово!  

 

Самая обычная человеческая девушка. Таких хочется больше жалеть, чем любить. Любая эльифийка превзойдет ее в красоте.

 

Превзойдет?  Не то слово.

 

Затмит!

 

Высокие властные и в тоже время нежные эльфийки совершенны в своей красе. Когда их миндалевидные глаза обращаются к тебе, хочется слагать стихи и петь, хочется благодарить весь мир за то, что живешь.  А женщины людей лишь жалкие отражения красоты бессмертных, тень, яркий пример несовершенства мира. Люди подвержены различным болезням, которые доедают остатки того, чем они могли бы похвалиться. Мы же не знаем никакой хвори. Мы прекрасны. Мы рождаемся совершенными, совершенными и уходим в чертоги Мандоса. Людей же время точит как червь. К концу своей жизни они приобретают жалкий вид: полностью изрытые морщинами, беззубые, часто глухие или слепые, они даже не могут ходить без посторонней помощи. Я бы на их месте предпочел смерть такому жалкому существованию. Но что могу говорить я о старости и смерти, ведь я эльф. Бессмертный.

 

            - Мастер Эарен, возьмите, – мягкий голос вырвал меня из плена мыслей.

 

            Девушка робко протягивала мне венок из васильков. Это была Она.

 

            - Почему вы дарите его мне? – я не мог скрыть удивления.

 

            Праздник весны был в разгаре. Вся молодежь собралась у костров: кто-то плясал, кто-то пел, а кто-то дарил венки своим возлюбленным. Я же устроился в тени, чтобы никто не видел меня. Хотелось побыть одному. К тому же я чувствовал себя не в своей тарелке. Игры людей не для меня.

 

            - Почему ты не подаришь венок кому-нибудь из ваших? Он у тебя только один.

 

            - Я хочу подарить его вам. Возьмите! – ее большие глаза умоляюще смотрели на меня.

 

            Не могу сопротивляться, когда на меня так смотрят.

 

Попался.

 

Зачем Ты делаешь это со мной? Пожалуйста, не надо! Я не хочу видеть Тебя! Не хочу говорить с тобой! Ты – человек! Я не люблю Тебя! Почему же ты не выходишь у меня из головы? Я ведь не люблю Тебя!

 

Не люблю!

 

            Я протянул руку, ожидая, что она отдаст мне венок  и уйдет, но она засмеялась, будто я сотворил какую-то глупость, и сказала:

 

            - Наклонитесь, девушка должна сама надеть украшение на избранника.

 

            Я покраснел от смущения, чем еще больше развеселил девушку.

 

            - Наклонитесь, мастер Эарен. – повторила она.

 

            Я стоял в растерянности и не знал: то ли мне злиться, то ли посмеяться над своим невежеством. Не обращая внимания на мое замешательство, девушка приподнялась на цыпочки и  торжественно  возложила мне венок на голову.

 

            - Вот так, - Она улыбнулась, и в Ее глазах я увидел отражение ночного неба.

 

            Нет. Это бред! Я схожу с ума! В глазах не может отражаться небо. Тем более ночью.

 

            Или может?

 

            Может ведь. Может!

 

            Я стоял с глупым видом и не мог ничего сказать. Слова застряли у меня в горле.

 

Какие же прекрасные у тебя руки! Почему я раньше не заметил этого.

 

Прекрасные?!

 

Нет. Скорее желанные. Руки эльфиек полны призрачной недосягаемой нежной красоты. А твои. Твои руки такие земные, каждый изгиб, каждая неровность, каждое несовершенство заставляют сердце биться чаще.

 

Я хотел погладить их, но поборол желание. Что Она подумает обо мне, если я начну потворствовать своим мыслям. Нет! Нужно собраться и не думать о Ней!

 

Дуб, клен, береза, осина, яблоня….

 

Я, наверное, очень глупо выгляжу. Нужно сказать что-нибудь.

 

            - Hantanyel, - поблагодарил я.

 

            Но ее большие глаза ждали от меня чего-то еще.

 

            Не смотри же на меня так. Уходи! Пожалуйста. Оставь меня. Если ты не уйдешь, я сойду с ума!

 

            Она молчала. Две черные бездны будто читали меня.

 

            - Все, вы можете идти, – несмотря на то, что я пытался сохранять хладнокровие, мои слова прозвучали как отчаянная просьба.

 

            Нет! Не уходи. Коснись меня еще раз. Дай мне дотронуться до тебя. Если ты уйдешь, я умру. Я – бессмертный – умру без тебя!

 

Легкий ветерок донес до меня аромат ее тела. Я стоял словно одурманенный.

 

Не уходи.

 

            Она взяла мою руку в свою. Я почувствовал приятную дрожь во всем теле.

 

            - Я никуда не уйду, – прозвучали Ее слова  в ответ на мои мысли.

 

            Мгновение мы молча смотрели друг на друга. Затем она лукаво улыбнулась и сказала:

 

            - Ведь вы должны ухаживать за мной весь праздник. Да… Раз приняли венок... Таков обычай.

 

            Я попытался улыбнуться в ответ…

 

            Девушка повела меня к кострам, где во всю резвилась молодежь. Я не сопротивлялся. В гуще веселья она остановилась и повернулась ко мне.

 

            - Что ты делаешь? – опьяненный Ее глазами, пробормотал я.

 

            Все-таки я упал в них. Какие же они глубокие!

 

            Она провела теплой рукой по моей щеке и склонилась, приглашая на танец.

 

            - Оо...Нет. Я не могу танцевать. Я не умею. Мы так не танцуем. Наши танцы совсем другие. Тебе лучше найти кого-нибудь другого.

 

            Что я делаю? А если она уйдет?

 

            Дурак!

 

            - Ну, уж нет! Ты мой на сегодня.

 

            Как же приятно звучит это  «ты мой».

 

            Да, я твой! И не только на сегодня. Навсегда!

 

            - Я пока только наблюдаю, изучаю, – примирительно сказал я. – Я ни разу не пробовал танцевать по вашему… Гхм… По человечески…

 

            - Чудный вы, мастер эльф, - она вновь рассмеялась. Ее губы заманчиво блестели в свете костров. – Как можно научиться танцу, наблюдая за танцорами из вашего темного уголка? Вы попробуйте. У вас получится!

 

            - Ну, я не знаю…

 

            Не слушая мои отговорки, девушка  утянула меня в гущу танца. Сотни разгоряченных тел, сотни красных от радости лиц окружили меня, но я смотрел только на Нее.

 

Неуверенно, но с искренним усердием, я принялся повторять за девушкой движения. Я боялся, что получится плохо, и надо мной будут смеяться, но никто не обращал внимания на мои отчаянные попытки. Боясь разочаровать Ее, я старался как мог, но у меня все равно не получалось. В движениях девушки, не было никакого порядка, никакой методики. Казалось, что она кружится влево, но вот уже устремляется в обратную сторону. Я не мог понять, каким правилам она подчиняется, совершая то или иное движение.

 

            В перерыве, когда музыканты, готовились сыграть очередную песню, она сказала мне:

 

            - Зачем ты повторяешь за мной?

 

            - Я хочу научиться танцевать. Хочу, чтобы это было красиво.

 

            - Так у тебя ничего не получится. Может вы, эльфы, и танцуете так, но мы танцуем по-другому.

 

            - Как? В чем секрет? Откуда вы берете свои движения?

 

            Она приложила руку к груди.

 

            - Отсюда. Слушай музыку сердцем. Не пытайся танцевать под нее. Так у тебя ничего не получится. Позволь ей заполнить тебя, дай ей добраться до твоего сердца, и она выльется в твоих движениях. Музыка все сделает за тебя.

 

            Запели скрипки, ручьем полилась мелодия флейт - музыканты начали играть новую мелодию.

 

            - Не так красиво как у вас – эльфов, но для нас…

 

            Последние слова утонули в звуках музыки. А для меня это было так важно. Я хотел узнать, что же людям дают их танцы.

 

Какой же я дурак – мне все нужно знать!

 

Мы вновь закружились, отдавшись музыке, на этот раз вдвоем. Я закрыл  глаза, чтобы лучше слышать и видеть сердцем.

 

Закрыл глаза, но передо мной была по-прежнему Она. Я сделаю все, как Ты хочешь. Я буду видеть сердцем.

 

Нечто отчаянно сопротивлялось во мне. Нечто не желающее давать волю сердцу. Нечто, управляющее конями моей страсти. Я нащупал это нечто. Нащупал и отпустил вожжи. Кони радостно заржали и…

 

Это конец. Наверное, я умер…

 

Во мне поднялась буря. Плотина рухнула, и музыка быстрым потоком устремилось в мое тело. Я оказался в центре вихря и я был этим вихрем. Неведомая сила крутила мои руки и ноги, иногда доводя мои движения до нелепости.

 

О, великий Эру, как же это прекрасно делать всякие нелепости!

 

Сотни юношей и девушек вокруг меня были подхвачены этой же бурей. Словно листья, мы кружились, поднимались и опускались, и было в нашей хаотичности нечто до безумства красивое.

 

Не совершенное. Красивое…

 

Я слился с пляшущими людьми. В  тот миг мы были волнами одного моря, и ничто не могло разъединить нас. Не было больше эльфа Эарена, не было людей, лишь одно бескрайнее море, охваченное бурей музыки.

 

Я открыл глаза. Она была рядом, держала меня за руки. Ее лицо светилось радостью.

 

- Ты прекрасен, – прочитал я по ее губам.

 

- Какая же ты смешная, - подумал я в ответ. – Не я прекрасен. Мы прекрасны. Мы!

 

Ее улыбка сказала мне о том, что она услышала мои мысли.

 

Я был счастлив.

 

Большие черные глаза. Глубокие глаза…

 

Я упал в них. Я тону. Не помогайте мне! Я хочу тонуть. Хочу падать.

 

Каштановые волосы, как я люблю…

 

Дядюшка Пепе – ты лучший!

 

Стройная шея…

 

Ага. И еще самые милые на свете торчащие ушки.

 

Невысокий рост…

 

Малышка моя, с тобой я чувствую себя мужчиной.

 

Нежная улыбка…

 

Улыбайся! Улыбайся, прошу тебя! Ты прекрасна!

 

            Я не хочу просыпаться. Не отпускай меня из сна. Держи меня блеском своих глаз, улыбкой… Держи крепко. Пожалуйста. Не дай реальности забрать Тебя у меня…

 

 

            Говорят, во сне возможно всё. А возможно ли во сне никогда не просыпаться?

            Видимо – нет…

Здравствуйте, уважаемые читатели моего дневника! Больше недели я был в командировке, а потому не мог ответить на ваши сообщения. Теперь я вернулся, и по возможности буду оставлять комментарии.

В моем фотоальбоме появились новые фото (10 шт.). Они выступают под названием «Мои фотоимпровизации» ( по-другому: «Купание в лунном свете» ). Фото выполнены без применения фотошопа и других программ редактирования изображений.

Судите сами. Возможно, цикл «Мои фотоимпровизации» кому-нибудь придется по вкусу. :)

Автор фото: я.

Модель: Ева.

Одно фото из серии помещаю в данном сообщении.

(для пояснения предыдущего сообщения)

У ночи есть рассвет,

А у рассвета тень луны.

У ветра есть волна,

А пена у волны.

 

У дома есть стена,

А окна у стены.

У мужа есть жена,

А страсть есть у жены.

 

Тот Я, который сидит в зале приподнимается с кресла и, нашарив в сумке огрызок яблока, как следует размахнувшись, бросает его в того Я, который стоит на сцене. Стоящий на сцене Я, прекращает читать стихи и пытается закрыться руками от чего-то летящего из темноты зала. Это ему не удается, и подгнивший огрызок яблока попадает ему прямо в лоб. Тот Я, который сидит в зале (нет, уже стоит), начинает кричать: «Долой! Долой со сцены! Уберите этого шута!». Ему отвечает такой же возглас с соседнего ряда. Потом с балкона. Возглас. Еще возглас. И, наконец, весь зал начинает выплескивать на сцену свое недовольство. Кто-то словом, а кто-то первым попавшемся под руку предметом (благо кресла цельные и крепко привинчены к полу). Тот Я, который стоит на сцене, приходит в себя и продолжает читать:

- У боли стоны есть, - очередной огрызок попадает в глаз. – У стонов тишина. – Как же глаз болит! – И у вопросов есть ответ, - от следующего огрызка удалось увернуться. Довольная ухмылка. – А у ответа пустота. У гор есть небо, а у неба есть просто-о-о-ор! – Метко брошенная помидорина попадает в пах читающему. Гады, это ж запрещенный прием! Отдышавшись, тот Я, который на сцене, продолжает. – У человека слава есть, у славы есть позор!

Темнота зала продолжает плеваться «продуктами питания» и ругательствами. Стоящий на сцене Я закипает. Он не видит преисполненных презрения лиц. Перед ним лишь беспощадная тьма. В злобе выплевывает он последние строки своего «уродливого» творения:

 

У песни слово есть,

У музыки аккорд.

У зеркала красавец есть,

А у красавца есть урод.

 

И крест у флага есть,

А у креста Андрей.

И жизнь у смерти есть,

У жизни есть Esc.

 

Закончив читать, тот Я, который стоит на сцене, начинает медленно превращаться в того Я, который гордо уходит за кулисы. Темнота зала провожает его презрительными насмешками.

Тот Я, который в зале, быстро становится тем, который незаметно крадется за кулисы. Там он встречает сидящего на стареньком табурете того Я, который гордо шел за кулисы.

- Я сделал все так, как ты говорил, брат, - говорит тот Я, который крался за кулисы.

- Спасибо, - отвечает тот Я, который стоял на сцене. – Ты сделал меня знаменитым.

- Я? Но ведь они презирают тебя.

- Презирают? Да, это так. Но я еще не закончил читать.

Тот Я, который сидел в зале, придвигает второй табурет и садится рядом с тем Я, который гордо шел за кулисы.

- Прости, но они скоро забудут тебя.

- Я еще не закончил читать… - повторяет тот Я, который стоял на сцене.

- Скажи, брат, почему ты изменил последнюю строчку своего стихотворения? Ты сказал: «У жизни есть Esc». Ты сотни раз читал мне свое творение, и я точно помню, что там не было этой строчки. Что она означает? Что значит: у жизни есть Esc?

- У жизни есть Esc, - тот Я, который стоял на сцене, улыбнулся. И в его улыбке тот Я, который крался за кулисы, увидел радость уходящего. – Это единственная строчка, которую я придумал для себя, - сказал тот Я, который гордо уходил за кулисы, и, достав из кармана пистолет, выстрелил себе в голову.

У ночи есть рассвет,

А у рассвета тень луны.

У ветра есть волна,

А пена у волны.

 

У дома есть стена,

А окна у стены.

У мужа есть жена,

А страсть есть у жены.

 

У боли стоны есть,

У стонов тишина.

И у вопросов есть ответ.

А у ответа пустота.

 

У гор есть небо,

А у неба есть простор.

У человека слава есть,

У славы есть позор.

 

У песни слово есть,

У музыки аккорд.

У зеркала красавец есть,

А у красавца есть урод.

 

И крест у флага есть,

А у креста Андрей.

И жизнь у смерти есть,

У жизни есть Esc.

 

 

(продолжение дневника Дагона)

20 июня 1998 год

 

            Сейчас почти двенадцать часов ночи. Я еду в поезде. Если быть точным, то МЫ едем в поезде. Говоря «мы», я подразумеваю себя и моего друга Равшана. Странное имя, не так ли?

 

            На самом деле это имя вполне может показаться нормальным, если учесть, то немаловажное обстоятельство, что мой друг является татарином.  Я уже писал о Равшане в другом дневнике. Но того дневника нет. Я сжег его два года назад.

 

            Кто же такой Равшан? Равшан – это маленький худощавый паренек со смуглой кожей, черными, как смоль, прямыми волосами и темно-карими глазами. Ну что, представили? Добавьте к сложившемуся образу веселый и одновременно вспыльчивый нрав, а также невинную наглость и вы получите Равшана. Теперь немного поподробнее о моем друге. В школе Равшана часто обзывали «черномазым» и «ниггером». Ну, прямо как в заурядном американском фильме про ущемленных белыми негодяями чернокожих ребят. Самое интересное в этом, что Равшан сильно обижался на такие оскорбления, хотя, конечно же, никаким «ниггером» он не являлся. Помню, как эта обида переросла в манию. Моему другу казалось, что его хотят унизить и оскорбить даже тогда, когда этого и в помине не было. Как-то раз я отказал ему в том, чтобы прогуляться по улице, потому что очень спешил домой, на что Равшан с нескрываемой злостью выпалил: «Я знаю. Ты не хочешь идти со мной гулять, потому что я «черный». Да? Давай, договаривай! Не молчи! Я – «ниггер», да? Убогий нигретосишка. Ты это хотел сказать?». «Нет» - отвечал я. – «У меня дела дома, но если ты хочешь, я пройдусь с тобой». Мы пошли гулять, и Равшан больше не злился. По крайней мере, в тот день.

 

            После моего небольшого рассказа может показаться, что у моего друга было трудное детство, что его постоянно обижали и унижали. Но это совсем не так. Точнее не совсем, но так. В общем, я хочу сказать, что Равшан от этого страдал не меньше остальных. Меня самого часто звали «шлангом» за высокий рост. Я особо не комлексовал из-за прозвищ. Клички в школе были неприятной неизбежностью, пулями, от которых не могли увернуться даже самые верткие дети города Н. Просто кто-то воспринимал прозвища как должное, а кто-то приходил от них в бешенство.

 

            Сейчас же бедненький «ниггер» (надеюсь, Равшан не увидит эту запись) лежит на моей койке и спит мертвым сном.

 

Чтоб ему неладно было!

 

И вообще, сейчас он уже совсем не бедненький. Вместе с учебой закончилась и пора кличек. Равшан уехал в Москву и теперь учился на третьем курсе университета, а я переехал в Минск и тоже продолжил свое образование.

 

Мы изменились.

 

            Хотя Равшан и остался таким же вспыльчивым парнем, жизнерадостности ему было не занимать. Ну, просто кладезь шуток и смеха. Конечно, улыбка время от времени сменялась раздражением и гневом, но это только время от времени. Не чаще. К тому же в моем друге появилась некая невинная наглость. Я имею в виду не похабщину и грубость, а скорее некоторую нескромность, которую Равшан часто позволял себе. При этом мне казалось, что мой друг не осознает, насколько много он на себя берет.  Когда мы впервые встретились после трех лет разлуки (это было вчера вечером) Равшан сразу же показал себя во всей красе. Как только мы зашли ко мне домой, он тут же без излишней скромности отправил мою двоюродную сестру, которая временно гостила у меня, готовить нам ужин. Но самое интересное в том, что моя сестра, не терпевшая над собой никакой мужской власти, покорно повиновалась ему. Мало того, Равшан еще и отчитал ее за то, что, по его мнению, она приготовила скудный, для такого «важного» гостя, ужин. Сестра и это приняла с несвойственной ей покорностью. Я не мог скрыть удивления.

 

Потом, когда мой друг отправился принимать душ, а я зашел на кухню попить воды, сестра сказала, что у меня немного нагловатый друг.

 

«Ха! Немного. Да он же наглый, как черт!» - подумал я, но решил промолчать.

 

После сестра принялась мыть за нами посуду, чем удивила меня еще больше. Сложилось так, что в этом доме готовил и убирал только я. Сестра не занималась этим даже тогда, когда гостила у меня по несколько месяцев подряд.

 

Ай да Равшан! Ай да мужик, честное слово! Не то, что я – тюфяк тюфяком. А тут парень только появился и сразу же поставил мою сестру на место, а та даже и слова не пикнула. Ай да Равшан! Мужчина и только!

 

Спал Равшан у меня, потому что девушка, к которой он наведался в Минск, уехала на неделю к родителям.

 

Да. Равшан приехал не ко мне. Но не стоит думать, что он забыл о приятеле. Нет. Он позвонил мне, и мы встретились. Попили пивка. Вспомнили школьные годы. Поболтали о жизни. А потом выяснилось, что ему негде ночевать, и я повел его к себе. Так он у меня и оказался.

 

Когда мой друг узнал, что я еду в Н., он очень обрадовался и сказал, что хочет поехать вместе со мной. Его там тоже ждали родители. Да  и вообще, в отличие от меня, Равшан обожал Н. Он ездил туда каждое лето. Днем подрабатывал у отца, а ночью веселился с друзьями. Такая жизнь ему очень нравилась. К тому же Н. славился своими красавицами, а в Равшане гормоны бушевали с силой обратной его росту. Мой друг был настоящим бабником. Наверное, поэтому он мог так умело обращаться с женщинами.

 

Сегодня утром мы съездили на вокзал и взяли еще один билет на поезд. Наши места были далеко друг от друга. Я был в первом вагоне, а Равшан в восьмом. Я надеялся спокойно выспаться и отдохнуть от моего суетливого приятеля, но не тут то было. Перед дорогой я закупил продуктов и всю собойку сложил себе в сумку. У моего друга из съестного ничего не было. Я бы, честно говоря, потерпел. Но это я, а то Равшан, который, несмотря на свою худощавость, славился огромным аппетитом. А в сочетании с наглостью «здоровый» аппетит – смертельная штука! В общем, только я прикрыл глаза, как почувствовал, что чья-то рука нетерпеливо трясет меня за плечо. Передо мной вырисовывался худой силуэт голодного татарина.

 

- Давай похаваем, Колян, - сказал он.

 

- Так ты же был в восьмом вагоне, - недовольно пробормотал я.

 

- Был, а теперь нет. Как видишь, я здесь и очень хочу кушать. Что там у нас на ужин?

 

Я полез в сумку и вынул оттуда завернутые в пищевую фольгу бутерброды и пакет с помидорами.

 

- Эй, эй, - Равшан замахал руками. – У тебя, кажется,  курица была. – Он нетерпеливо сглотнул слюну и добавил. – Копченая.

 

- Так мы ж только отъехали. У нас еще двое суток впереди, а ты сразу же за курицу.

 

- Испортится.

 

- Она же копченая. Я специально такую брал.

 

- Тебе жалко? – Равшан пристально посмотрел мне в глаза. – Жалко мне – твоему другу детства? Другу, с которым ты сидел за одной партой с самого первого класса.

 

- Постой Равшан. Ты же сидел с Любкой Кавичевой, а я с Женькой Малышевой. Мальчику с мальчиком нельзя было садиться.

 

- А в старших классах?

 

- Ты же после девятого ушел в техникум, а я сидел с Виталькой.

 

- Ну а до девятого класса? В седьмом, например.

 

- В седьмом классе ты со мной вообще не был. Тебя же перевели в другой за неуспеваемость, помнишь? Один год ты учился в «г»-классе.

 

Равшан почесал затылок.

 

- А в каком классе мы были, когда ты меня постриг машинкой?

 

- Это тогда то, когда мы не могли избавиться от твоих волос?

 

- Ну, хватит…

 

- Нет, ты погоди. Помнишь, твои волосы даже пылесосом невозможно было собрать с пола. Они же как палки – жесткие… И цепляются за все.

 

- Скажешь, как палки, – перекривлял Равшан. – А вот то, что я потом не мог их с ладошек смыть, так это да. Не могу понять, почему они так к вещам пристают. Не отодрать. Другие волосы стряхнул и все, а мои как порча цепляются.

 

- Вот и я о том же. Жесткие…

 

- Погоди, я понял, - мой друг заглянул ко мне в глаза и заулыбался, - Ты хочешь заговорить мне зубы, да? Рассказываешь мне тут про мои волосы, а я лопух и уши развесил. Ну, уж нет. Меня не проведешь. А ну давай сюда курицу по добру по здорову. Давай, а то хуже будет.

 

Я видел, что Равшан шутит, но люди в поезде начали обращать на нас внимание. Этого мне хотелось меньше всего, и я сдался.

 

- На, свою курицу.

 

Я вынул из сумки сверток и положил на столик. Мой друг мигом очутился рядом со мной.

 

- Кушать говоришь пора? Ладно, уболтал, поедим мы твою курицу, - тараторил он, протягивая руку за окороком. – А хлеб ты не брал?

 

Я достал нарезанный хлеб и Равшан тут же схватил кусок.

 

Я смотрел, как друг уплетает за обе щеки, и чувствовал, что тоже начинаю хотеть есть. Странно, а до этого я был абсолютно не голоден.

 

Через несколько минут я присоединился к Равшану.

 

После еды, оставив друга пить чай, я пошел в туалет помыть руки. Туалет был занят, и я около пяти минут простоял у открытого окна под безудержными потоками теплого воздуха. Было хорошо, и поездка начинала мне нравиться. Я отношусь к разряду тех людей, которые всеми силами отбиваются от накинувшихся на них неприятных обстоятельств, а когда эти обстоятельства становятся неизбежными, такие люди перестают барахтаться и, следуя совету сексологов, расслабляются и получают удовольствие. В этом случае события из беспощадных насильников превращаются в страстных любовников, точнее в страстных любовниц, что для меня более естественно.

 

Когда я вернулся из туалета, Равшан лежал на моей кровати и мирно спал. Будить было жалко. Да и что я изверг, в самом деле. Пусть дрыхнет. Без него спокойней будет.

 

Сначала я надеялся, что у моего друга есть совесть и, поспав немного, он отправится на свое место. Но прошел час, потом еще один, и моя надежда начала таять. Через три часа я пришел к выводу, что совесть во сне не действует и, плюнув на все, принялся читать книгу. Прошло еще два часа, а мой друг продолжал спать. Мне тоже захотелось прилечь, и я начал думать, куда бы податься. Попробовал пристроиться рядом с Равшаном, но не ничего не получилось. Спасибо тебе, приятель, дрыхнешь, а мне что тащиться в первый вагон, искать, где ты там расположился. Ну, уж нет. Останусь на своем месте.

 

Вот и остался.

 

Сейчас первый час ночи, двадцать первое июня тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Равшан спит, а я сижу рядом и под тусклым светом ночника делаю записи в свой дневник. Надеюсь, что после выпитого на ужин чаю, мой друг вскоре захочет в туалет, а уж когда он отлучится, я непременно воспользуюсь моментом и займу причитающееся мне по праву место.

 

О, хвала всем богам! Кажется, он встает. Ура! Всем спокойной ночи. Не знаю как вы, друзья мои, но я сейчас буду спать.

 

 

Ева сегодня (еще одно фото)

Ева сегодня...

(продолжение дневника Дагона)

18 июня 1998 год

Доколе это будет длиться. Каждый день, каждый месяц, каждый год – одно и то же.

Каждый день? Месяц? Год?

Каждое мгновение!

Мне кажется, что каждый миг моей жизни проходит напрасно. В моем сознании постоянно бродит ощущение, что я что-то упускаю. Это ощущение не покидает меня даже сейчас, когда я пишу эти строки. Жизнь словно песок сочится между моих расставленных пальцев, и я не могу сжать их. Не умею.

Иногда мне кажется, что я теряю жизнь, потому что мне лень собраться.

Да, именно, лень.

Лень собраться и что-то предпринять. Проще страдать и печалиться о том, что жизнь убегает, чем набраться мужества и схватить ее за хвост.

Лентяй! Я ненавижу себя!

Я схожу с ума.

Я, как и многие иду прямой тропой, которая ведет к смерти. Каждое мгновение расстояние между мной и смертью сокращается, а я сижу, сложа руки.

Нет. Почему сложа руки. Я плачу. Пускаю сопли и сокрушаюсь о бессмысленности своего бытия.

Дурак!

Кругом царит иллюзия, что можно жить вечно. Нет, конечно же, каждый знает, что рано или поздно, он отойдет в мир иной. Знает, да не ощущает.

Не ощущает.

Чтобы полюбить жизнь, нужно ощущать смерть каждой клеточкой своего существа. Нужно постоянно слышать ее злобный смех у себя за спиной. Нужно…

Что я говорю! Полюбить жизнь? Ощущать смерть? Бояться смерти!!! Неужели можно построить радость жизни, основанную на страхе. На страхе перед смертью.

Нет.

Чтобы принять жизнь, нужно очиститься. Освободиться от всяких страхов, предрассудков и горечи. Нужно освободиться от всяких…

От всяких «нужно».

Просто быть. Жить каждым мгновением. Любить, не стремясь к любви. Радоваться без боязни потерять счастье.

Просто быть. Отпустить все, что держал мертвой хваткой и без сожаления смотреть, как это все удаляется от тебя. Забыв себя, раствориться в жизни.

Просто быть.

Улыбаюсь.

Красивая мечта. Иллюзия. В жизни «просто быть» невозможно. Окружающий мир опутывает нас всевозможными страхами, привязанностями и страданиями, запрещая этой красивой мечте воплотиться в реальность.

Разве только после смерти.

Самый странный парадокс жизни заключается в том, что «просто быть» можно только после смерти. Быть там, где быть невозможно. Быть там, где бытия нет.

Или есть? Может, основатели мировых религий правы, и после смерти существует жизнь. Бытие.

Бессмысленный вопрос. Пустые размышления. Как же это глупо: сидеть, мечтая о бытие, которое возможно будет после смерти, когда мимо тебя проходит жизнь - бытие, в существовании которого ты уверен. Бытие, которое ты упускаешь, размышляя о бытие вне этого бытия.

Все пошла тавтология. Нужно прекращать. Заигрался. Это, в конце концов, дневник, а не тайник для всяких бесполезных мыслей.

Хотя нет. Именно тайник для мыслей. И именно для бесполезных.

Улыбнулся. Итак, продолжим. На чем я остановился? Ах, да. Кругом царит иллюзия, что мы живем вечно, все мы идем прямой дорогой к смерти и все такое.

Тьфу, чушь какая! Никому не нужные бредни.

Бывает же такое, начинаешь делать запись в дневник с одним настроением, а заканчиваешь с другим. Будто исповедываясь себе через дневник, ты очищаешься от тяжких мыслей. Бывает и наоборот. Хочешь записать мелочь, которая в результате разговора с самим собой раздувается в глобальную проблему. Нужно почаще общаться со своим «Я». От такого общения становится легче. Ты словно сбрасываешь с плеч тяжелый груз, смываешь всю грязь, которая облепила твою душу за день. «Учитесь у самих себя», - говорил Будда. Воистину, прав был Гаутама. Дожил бы он до наших дней, обязательно пожал бы ему руку. Ей богу.

Толковая мысль, ничего не скажешь.

Итак, мое «Я» преподало мне сегодня небольшой урок. Показало, так сказать, с какой стороны нужно подходить к жизни. Лень и тем более слезы никуда не годятся. Нужно отважиться на прыжок в бездну, осмелиться на потерю этого гнетущего убежища, которое дает общество взамен на твою свободу.

Черт, опять это «нужно»! Ну, никуда от него не деться. Слова – это настоящие ловушки для мыслей, и мудр тот, кто научился не терять мысли в их сетях.

Буду учиться.

Буду мудрым.

Смеюсь.

А мне эта игра нравиться!

Буду мудрым. Буду.

Отважусь на прыжок в бездну. И пусть мое падение будет тяжелым, но я уверен, что оно будет прекрасным, полным свободы и той жизни, что не страшится смерти.

Какие высокопарные слова!

Если быть честным, я простой дурак, изображенный на одной из карт аркана Таро. Шут, который со счастливым выражением лица шагает в пропасть, не обращая внимания на собаку, кусающую его за ногу. Я этот глупец. Я эта собака.

И я эта пропасть.

 

19 июня 1998 год

Сегодня получил письмо от родителей. Они зовут меня в Н. Н. – это маленький городок, в котором я родился. Городок, в котором прошло мое детство и городок, который я покинул, поступив в университет.

Не люблю Н.

Не знаю почему. Может, потому что с ним связано много неприятных воспоминаний или потому, что считаю жителей этого городка грубыми и неотесанными. Не подумайте, что я много возомнивший о себе мальчишка. Я не требователен к людям. Могу ужиться с кем угодно. Но Н. запомнился мне миром полным грязи. Той грязи, которая наполняет не улицы города, а сердца его обитателей.

Возможно, я ошибаюсь, и такое мнение о жителях Н. у меня сложилось из-за моей излишней впечатлительности, от которой я скоропостижно избавился в университете. В школе я был отшельником, нелюдимым подростком. А нелюдимость и замкнутость часто заставляет нас видеть в окружающем мире и людях то, чего там вовсе нет.

Я не доверяю своим впечатлениям детства, но все же ехать не хочется. Не хочется вновь восстанавливать те связи, которые я когда-то оборвал, встречать людей, которых забыл. Не хочется снова попасть под иго родителей. За три года, что я проучился в университете, я обрел ту самостоятельность, которая неизвестна юношам, живущим под одной крышей с отцом и матерью. Я стал свободен. Сам себе хозяин. Сам себе отец и сам себе мать. Не хочу ничего менять.

Не хочу.

Но ехать придется. Я не могу отказать матери. Боюсь расстроить ее своим отказом. Не хочу портить отношения, будь они неладны! К тому же, я вчера обещал себе потерять опору и упасть в бездну. А сегодня представился подходящий случай. Вот она бездна. Стоит только сделать несколько шагов. И я их сделаю.

Все решено.

Завтра отправляюсь в неизвестность.

Вот такой была Ева, когда я встретил ее первый раз

(продолжение дневника Дагона)

17 августа 1998 год

            Сегодня закончил читать «Люси Краун» Ирвина Шоу. Признаюсь, по началу книга нисколько не впечатлила меня. Диалоги главных героев казались мне сухими, а стиль автора немного скованным. Может, все дело в переводе. Вполне возможно, переводчик оказался скупым на слова или же не смог в полной мере передать красочность языка автора. Не знаю. Но чем дальше я читал, тем все больше и больше затягивала меня книга. Теперь произведение уже не казалось мне сухим, а автор скованным. Я восторгался умением  Шоу, который превзошел мои ожидания, сделав из книги не сентиментальный любовный роман, а  не лишенное психологических аспектов творение.

            Люси Краун – это женщина, которая из-за своей слабости разрушила семью. Потеряла мужа, сына, себя. Изменив мужу, Люси изменила, прежде всего, себе. Но не стоит думать, что раз есть измена, то обязательно будет изобличающая ее мораль. Это не так. Книга намного глубже. Она раскрывает нам причины  падения Люси. Причины, которые прятались далеко не развращенности женщины. К тому же Люси не была свойственна распутность. Произведение Ирвина Шоу рассказывает нам о слабости и страхе и о том, к чему все это может привести. Она говорит нам о том, что даже одно несказанное слово, что даже самый безобидный отвергнутый жест может перевернуть всю жизнь вверх дном.

            Вся наша жизнь состоит из мелочей. Они – фундамент, на котором строится наше мировоззрение, наши отношения с людьми, наши отношения с самими собой. Даже самое серьезное событие нашей жизни можно разложить на сотни мелких, которые составляют звенья нашей жизни. Если хоть одно звено окажется непрочным, то наша цепочка может порваться. Жизнь – это сотни, нет тысячи мелочей. Блажен тот, кто умеет видеть их.

            Тема измены вызвала во мне некоторые воспоминание из детства. Те, кто будут читать этот дневник, сразу же скажут: «Так, так. Воспоминания из детства». И, напялив очки (если они у них будут), примутся перелистовать томик Фрейда, который уже давно пылится в самом темном углу их книжного шкафа.

            Не спешите, друзья мои. Не спешите. Не все можно подвергнуть анализу. Мало того, не все нужно анализировать. Поверьте мне. Не всё. Есть вещи, которые лучше оставить непознанными.

            Поверьте мне.

            Итак, измена и мои воспоминания.

            Это было давно. Я тогда учился то ли в шестом, то ли в седьмом классе. Отец был в командировке. Неделю мы не видели его дома. Я скучал.

            Это произошло вечером за день до возвращения отца. Мама вернулась домой с мужчиной – другом семьи – и, похоже, была навеселе. В смысле не радостная, а подвыпившая. Они расположились на кухне и, вынув, из принесенного с собой пакета, бутылочку коньяка, продолжили гулянье. Мама говорила громко (она всегда говорит громко, когда выпьет), а ее собеседник (дядя Костя) изъяснялся сдавленным шепотом. Это было ему свойственно и потому нисколько меня не удивило.

            О чем они говорили?

            Да, ни о чем. Так болтали о пустяках. Смешили и хвалили друг друга. Им, похоже, было хорошо.

            Но не мне. Я чувствовал смутную тревогу. Мне было не по себе. Да, это знакомый. Да, они просто болтают. Казалось, не должно быть поводов для тревожных мыслей.

            Но объясните это ребенку.

            Мало того, что я не любил, когда мама пила, так я еще терпеть не мог всяких непрошеных гостей, нарушающих нашу семейную идиллию. Теплый вечер с мамой у телевизора, показался мне иллюзией, которая, подразнив меня, исчезла.

            Раздраженный, я закрыл дверь в зал (это была «моя комната» и там я спал) и улегся спать. Время уже было позднее, а мне назавтра нужно было рано вставать в школу. Но смутная тревога не давала мне уснуть. Я ворочался в постели, ожидая, когда дядя Костя, наконец, уйдет и я смогу спокойно погрузиться в мир сноведений.

            Уходили минуты, за ними утекали часы, а кошмар все не заканчивался. Насколько я понял, у мамы с дядей Костей была не одна бутылка коньяка, и они все никак не решались оставить свои запасы недопитыми. Или это было лишь поводом, и они просто не хотели расставаться. Не знаю. И не хочу знать.

            Около трех часов ночи они вдруг затихли. Я обрадовался. Наконец-то, непрошенный гость, которого я уже записал в списки своих врагов, оставит нашу семью в покое. Но моя радость быстро сменилась страхом, когда я услышал, как две пары ног тихонько прошуршали в спальню родителей. Через мгновение послышался щелчок запираемой на замок двери. Так делали мама и папа, когда хотели заняться любовью, предостерегаясь таким образом от неожиданного появления ребенка. Дверь в спальню была со стеклом, которое родители завесили плотной шторой, но, несмотря на это, однажды, преисполнившись любопытством, я увидел, чем же они там занимаются. Представляете себе реакцию ребенка при виде отца и матери, занимающихся сексом. До этого я не мог поверить, что мои родители делают это. Секс (тогда я даже не знал, что это так называется) казался мне чем-то грязным и порочным. Но сознание того, что этим занимаются все мамы и папы для того, чтобы произвести на свет детей, пересилило мое отвращение. С важностью ребенка я простил моих родителей, дав себе обещание никогда не мешать им.

            В этот раз было совсем другая ситуация. Моя мама закрылась в спальне с дядей Костей.

Не с папой, а с этим толстым и шепелявым ублюдком!

Мне было очень страшно. Мне казалось, что при моем молчаливом согласии происходит некое святотатство. Я видел тяжелый меч, который угрожающе поднимался над тем уютным мирком, который я считал своей семьей. Я накрылся с головой, но даже это не спасло меня от подозрительного шороха, доносившегося из спальни. Этот шорох холодным лезвием проникал в любую мысль, которой я хотел отвлечь себя. Он открывал моему детскому воображению ужасающие картины. Я покрылся потом. Мое сердце стучало так сильно, что мне казалось еще чуть-чуть, и оно вырвется из груди.

И я не выдержал. Молча, поднявшись с кровати, я, нарочито громко топая, подошел к двери в спальню и постучал. Ответом мне было быстрое шарканье, будто по ту сторону застигнутый врасплох вор, в отчаянии пытался замести следы. Через несколько мгновений мама открыла дверь. Я заглянул в спальню. Дядя Костя в растрепанной рубашке лежал на кровати и недовольно смотрел на меня. Я выдержал его взгляд и что-то сказал матери. Я не помню своих слов, да это и неважно, потому что я говорил нечто не значительное и мой тон был доброжелательным, словно я желал маме «спокойной ночи». Но в моем взгляде, обращенным на мать было столько упрека и ненависти, что она отшатнулась от меня. После этого я уверенно вернулся в свою постель.

Дверь в спальню не закрывали. Дядя Костя быстро оделся и, что-то буркнув на прощанье, ушел. Я ликовал. Ощущение тревоги не покинуло меня, но я чувствовал, что одержал победу. Я спас свою семью.

Мама сходила на кухню и вернулась со стаканом воды. Сев в кресло возле моей кровати, она немного выпила и заплетающимся языком произнесла:

- Ты сердишься на меня.

- Нет, - ответил я, желая, чтобы она побыстрее отстала от меня.

- А я думаю, сердишься. Ты должен понять меня. Думаешь, твой любимый папа в командировке хранит целомудрие? Ха! – она попыталась изобразить саркастическую усмешку, но это у нее совсем не получилось. – Как бы не так. А я? Я должна здесь сидеть одна. Одна.

При этих словах я зло посмотрел на нее и демонстративно отвернулся к стенке.

- Послушай меня, - продолжала мама. Ты должен все понять. Ты должен! Твой отец… Он… Он… Я… А что ты понимаешь! Ты еще ребенок. Мы с дядей Костей ничего плохого не делали. Да, я немного выпила, но я не пьяная, - она отхлебнула воды из стакана и продолжила. – Я не пьяная. Просто немного навеселе. Слышишь?

Я молчал.

Внезапно она вспыхнула и набросилась на меня:

- Ты не любишь меня! Ты любишь своего отца. Ему ты все прощаешь, а стоило мне раз оступиться и ты со мной перестаешь разговаривать. Ты совсем меня не любишь! Я одна! Все меня бросили. Я совсем одна в этом мире. Никто не желает меня понять. Знал бы ты, как тяжело мне живется с твоим папочкой. Если бы ты знал…

- Мама я не сержусь на тебя. Ложись спать. Завтра на работу, - прервал я. – Пожалуйста.

Мама молча встала. Умылась и легла спать.

Я долго ворочался не в силах уснуть.

Утром вернулся отец. Он привез много подарков. Мама выглядела так, будто ничего не произошло. В ее обращении со мной и папой не было ничего необычного. Казалось, что события вчерашнего вечера были лишь кошмаром, который исчез с первыми лучами восходящего солнца.

Только казалось. Я все помнил хорошо.

Но я простил маму. Я ничего не сказал отцу. Ничего.

Ради нашей семьи.

Вот такая вот история. Не знаю, почему я записал ее в свой дневник. Просто…

Это был первый раз, когда меня по-настоящему предали.