Благодарю неизвестного, который послал мне симпатию с поздравлениями. Не знаю даже кому адресовать свою благодарность.

Всем поздравившим меня с днем рождения,

Благодарю вас и приношу извинения за то, что ответил не сразу.

Спасибо за открытки и за хорошие слова!

 

Напевая «Вальс цветов» из балета Чайковского «Щелкунчик», Никита сел за письменный стол и положил перед собой толстую книгу в зеленой обложке. На лицевой стороне книги золотистым тиснением большими буквами было выведено Мэнли П. Холл. Энциклопедия, которую Никита, наконец-то, взял у Вадима, была из серии «Антология мысли». У Никиты тоже имелись книги из этой серии. Они были ему особенно дороги. Когда-то он почерпнул из них много полезных знаний. Этими книгами были: «Философия йоги», где публиковались труды великих гуру востока Рамакришны, Вивекананды, а также французского писателя Ромена Роллана; сборник литературы  по буддизму, включавший работы профессора дзен-буддизма Судзуки; сборник трактатов даосских философов и два тома Агни-Йоги.

С кухни доносился частый стук посуды о раковину, слышалось громкое шипение масла в сковородке и непрестанные завывания учуявшего пищу кота. Ева жарила рыбу. В зал стал быстро проникать соблазнительный аромат, который щекотал ноздри и мешал сосредоточиться.

Этот день был замечательным для Никиты. На улице ярко светило вечернее солнце, готовясь спрятаться за горизонтом. Из открытого балкона веяло запахом весны. Он был дома с Евой, которая, как и ее муж прибывала в хорошем настроении. Это было превосходно и очень сильно отличало этот день от двух предыдущих. Никита не бежал от воспоминаний и потому быстро восстановил в памяти события вчерашнего дня…

 

…Ева была грустной и молчаливой уже второй день. Если вчера Никита еще не сильно беспокоился, так как на улице уже неделю держалась пасмурная погода, и его возлюбленная склонная к депрессии могла на некоторое время завянуть, то на следующий день, когда выглянуло солнышко, и улицы заполнились радующимися весне людьми, Никита забеспокоился. Они пошли прогуляться. Никита думал, что свежий воздух и волнующие запахи весны поднимут Еве настроение, но этого не произошло. Ева мрачнела с каждой минутой все больше и больше, пока полностью не ушла в себя, отдавшись во власть каких-то ведомых только ей мрачных мыслей.

Никита несколько раз спрашивал жену о причине ее печали, прекрасно зная, что Ева время от времени беспричинно впадала в такое состояние. Но, несмотря на это, он отказывался верить в следующие за его вопросами чуть заметные движения головы из стороны в сторону, означающие, что причины никакой нет, просто у нее плохое настроение. Никита начинал сходить с ума. Надумывая себе различные причины, и не находя им подтверждения, он начинал раздражаться. Его бесило то, что все люди радуются и веселятся, бесило то, что так задорно светит солнце, и что так по-весеннему волнующе чирикают птицы, а он вынужден ходить с этой кислой миной, изводя себя в поисках причины печали Евы. Он посмотрел на осунувшуюся жену и впервые в жизни ее маленький рост, который Никита просто обожал, показался ему недостатком. Чтобы не закричать в бешенстве, он крепко сжал челюсти.

Когда они заходили в метро, Никита сказал:

- Ты больше не любишь меня? Да? Ты поэтому сегодня такая? Если не любишь, то скажи.

Он знал, что все, что он сказал – неправда.

Ева посмотрела на него, ее глаза сузились, и она произнесла:

- Какой же ты жестокий.

После этих слов она вновь погрузилась в себя, закрывшись от мужа стеной печали.

Никита почувствовал себя виноватым и непонятым и потому захотел объясниться.

- Ева.

Она даже не взглянула на него.

- Ева.

Снова пустота.

- Ева!

Она подняла на него большие черные глаза и тихо сказала:

- Не кричи.

Никита, никак не прореагировав на ее слова, начал:

- Ева, ты должна понять меня. Ты грустишь и почти не разговариваешь уже второй день. Понимаешь, я схожу с ума. Я просто схожу с ума от этого. Войди в мое положение. Нет, я, конечно, не против твоей тоски. У каждого бывает плохое настроение. Но я хотел бы знать причину или хотя бы, чтобы ты сказала: «Все нормально Никитка, просто у меня плохое настроение». Я бы все понял. А так я извожусь в поисках причины, думая, что я чем-то не угодил тебе. Если я виноват, то скажи. Я исправлюсь. Но только не изводи меня.

- Разве, я не имею права на плохое настроение?

- Имеешь. Имеешь, любимая. Но ты не должна забывать, что нас двое. Ты сделала свой выбор. Ты решила жить с другим человеком, а не одна и потому ты должна с ним считаться. Ты теперь не одна. Нас двое…

- Почему же тогда, зная все это, ты сказал мне, что я не люблю тебя? Зачем было обижать меня?

Подъехала электричка, и они вошли в полупустой вагон. Ева села, Никита опустился на сиденье рядом с ней.

- Я не хотел обижать тебя. У меня и в мыслях такого не было. Я просто хотел докопаться до тебя. Хотел вынудить к действию. Хотел, чтобы ты начала защищаться и все рассказала мне. Это был хитрый ход, малышка. – Никита говорил дружелюбным тоном учителя, который разъясняет ученику его ошибки. В такие моменты Ева чувствовала себя ущемленной, потому что, что бы она ни возразила, ее муж переворачивал все так, что всегда оказывался прав. – Я хотел, чтобы ты, на худой конец, закричала, принялась бранить меня, но только не молчала. Только бы не молчала… Сегодня такой замечательный день. Все веселятся, а мы должны грустить. Не стоит портить такой замечательный день. Может, он последний в нашей жизни. – Никита всегда приводил этот довод в ссорах с женой. – Последний, понимаешь, может, я не доживу до завтра, попаду под машину и все. Или на наш дом упадет бомба, и мы не проснемся. Где мы будем тогда искать друг друга, чтобы попросить прощения?

- Знаю, я все это. Не раз рассказывал. Только меня уже этим не возьмешь. Сначала обидит, а потом «не проснемся», «не проснемся», - саркастически улыбнувшись, сказала Ева.

- Малышка, ты войди в мое положение. Вот, если бы я пришел с работы печальный, молчал бы и на твои вопросы отвечал бы только жестами и мычанием, как бы ты себя чувствовала? Но я не могу себе такого позволить, потому что я не один. Я с тобой. Так поступай и ты также. То, что ты делаешь – это не справедливо.

- Да, я знаю, что ты у меня добрый и справедливый, а я у тебя дура.

- Постой. Ты опять все переворачиваешь. Я не это хотел сказать. Я хотел тебе объяснить, хотел показать, как я поступаю в таких случаях…

- Да, и показал, что я несправедливая дура.

Никита замолчал и попытался отрешиться, чтобы не совершить чего-нибудь необдуманного. Да, что-то он сделал не так. Не ту тактику он выбрал в борьбе полов. Не ту. Но он знает, как поступить. Он знает…

Электричка подъехала к конечной станции. Никита и Ева вышли. Поднявшись по ступеням, они миновали двери и оказались в подземном переходе, который был полон людей, толпившихся у киосков и маленьких лавочек. Ева сказала, что хочет купить витамины, и скрылась за дверями аптеки. Тем временем, Никита, подошел к ряду, где продавались цветы.

- Помочь выбрать? – обратилась к нему цветочница – женщина лет сорока с крашеными под блондинку волосами, жующая бутерброд.

- Да, - Никита потер подбородок. – Подскажите, какие у вас цветы с плотненьким бутоном.

Он знал, что следует выбирать именно такие розы, потому что они дольше стоят и выглядят богаче.

- Разрешаю потрогать, - цветочница медленно работала челюстями, поглощая колбасу со ржаным хлебом.

Никита помнил, что Ева любит больше постельные тона. Ей не очень нравились яркие розы. Бардовые, алые, черно-красные с развалившимися бутонами – это все не для нее. Здесь нужно что-то чистое и изящное. Никита нашел цветок с легким розовым оттенком. Аккуратно сжав бутон двумя пальцами, он убедился в его прочности. То, что надо.

- Давайте этот.

Цветочница, быстро дожевав остатки своей трапезы, сказала:

- Шесть тысяч.

Никита вынул из внутреннего кармана кошелек и отсчитал деньги.

- Спасибо, - сказал он, принимая цветок из рук женщины.

- Вам спасибо.

Никита нашел Еву в аптеке у витрины с витаминами. Она увидела цветок в руках мужа, но никак не прореагировала.

- Ну что, нет ничего? – поинтересовался супруг.

- Нет, - сказала девушка и направилась к выходу из аптеки.

Когда они оказались на улице, Никита протянул жене цветок.

- Это тебе.

Ева бережно взяла розу. В ее лице ничего не изменилось. Она не улыбнулась и не повеселела, на что муж и не рассчитывал, но ее глаза были уже не такими пустыми, они больше не смотрели внутрь, а были обращены к цветку. Никита добился своего.

- Вот блин! В подземном освещении эта роза смотрелась краше. Так всегда, - изобразив разочарование, сказал он. – Я думал, она будет выглядеть лучше.

- Она красивая, - тихо сказала Ева. – Она самая красивая.

- Кстати, малышка, как мы будем добираться домой? Может, на маршрутке?

Ева флегматично пожала плечами, что означало «не знаю».

- Конечно же, поедем на маршрутке, - продолжал Никита. -  А все знаешь почему? Все потому что ты моя кто?

- Королева, - тихо сказала Ева и улыбнулась.

Вечером они уже забыли о том, что когда-то ссорились и ругались. Они смеялись, обнимались, любили друг друга с такой силой и страстью, словно этот день был последним в их жизни.

Так было всегда. Их отношения были подобны морской волне, которая поднимается и, набирая силу и мощь, несется к берегу, чтобы там растаять и  потом возродиться вновь в былой силе и мощи. Их любовь была полна подъемов и спадов. Когда Никита и Ева ссорились, они знали, что эта ссора лишь начало большого счастья, они знали, что скоро жестокое пламя погаснет и на его место придет теплота и нежность. Они умели быть друг с другом. Они любили, они ругались – они жили…

 

Да, это было вчера. Пора раздора и печали миновала. Сегодня он счастлив. Прейдя с работы, он быстро порезал рыбу, предоставив жене дальше действовать самой, потому что никто не мог так вкусно готовить как она. Воспользовавшись моментом, он вынул из сумки книгу, которая теперь лежала перед ним на столе.

Никита прочитал название: «Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцеровской символической философии».

            Неплохая книга. Такую полезно иметь на своей книжной полке.

Никита открыл оглавление и, быстро пробежав по нему глазами, нашел главу, которую он приметил еще когда перелистывал книгу у Вадима: «Братство Розы и Креста» страница 607. Вот оно. Вот Роза и Крест. Возможно, это те ROSE и KREUZ, о которых говорил в электронном письме неизвестный. Посмотрим.

Никита открыл нужную страницу. Его глазам предстала черно-белая иллюстрация, на которой был изображен седой длинноволосый старец. Он сидел за столом в свете одинокой свечи и что-то писал. «Философ розенкрейцер» - прочел Никита надпись под картинкой. Он всмотрелся в старика и не нашел в нем ничего, что могло бы приковать его внимание. Ничего необычного.  Никита перевел взгляд на другую страницу и принялся читать: «Кем были розенкрейцеры? Кто был тот таинственный человек, которого называли наш Прославленный Отец и Брат C.R.С.? Кто был основателем ордена? Нельзя считать достаточно достоверными ни одну из версий, связанных с происхождением и ранней деятельностью братства Розы и Креста. Такое заключение было вынесено после тщательных исследований и изучения документов герметической мудрости, накопившихся за время деятельности тайных обществ в Европе. К такому выводу пришли и исследователи, занимающиеся вопросами проникновения древнего Учения мистерий в просвещенные века…» Через несколько мгновений Никита утонул в книге.

«Согласно записям Книги тот, кого впоследствии назвали Христиан Розенкрейц, появился на свет в 1378 году в Германии. В возрасте пяти лет он был отдан в монастырь, где изучал греческий и латинский языки, а также другие предметы по книгам, находящимся в библиотеке монастыря. В юности Христиан с одним из монахов отправился в Святую Землю. На пути к Иерусалиму его спутник умер, а Христиан направился в Дамаск, где неожиданно проявились его природные способности к целительству и медицине. Христиан со своим открывшимся даром привлек к себе внимание старейшин города, которые передали ему тайные знания по астрологии, математике, алхимии и фармакологии... Путешествуя по арабскому Востоку, он посетил столь же таинственный, сколь и мифический город магов и мудрецов — Дамкар, изучил секреты арабских адептов, естественную историю, метафизические трактаты древних мудрецов Востока, познакомился с толкованием Библии, принятым в средневековом иудейском мистическом учении, известном под названием «Каббала». Христиан бывал в марокканском городе Фесе, где обучался магии – общению со стихийными духами природы. Во время путешествия он начал переводить на латинский язык древние манускрипты, которые чудесным образом ему попали в руки. Среди них и священная Книга Мунди и свитки, относящиеся к книгам Гермеса, которые избежали огня при пожаре Александрийской библиотеки. Так, в учении, прошло более пяти лет, после которых Христиан решил вернуться на родину».

Далее говорилось, что Христиан вернулся в Европу, где преподнес ученым мужам приобретенные им интеллектуальные сокровища древних мистерий и новые знания. Те отказались их принять, высмеяв его и пригрозив покарать как еретика. После этой неудачи Розенкрейц переехал в Германию, где в 1400 году вместе с тремя сподвижниками провозгласил рождение братства Розы и Креста. Из устава братства следовало, что:

·        лечение должно было проводиться не за плату, а руководствоваться велением сердца и гуманными принципами;

·    каждый должен подготовить себе достойного ученика с тем, чтобы в случае ухода из жизни наставника ученик продолжил бы служение братству;

·        братья ордена не должны иметь никаких внешних отличительных знаков и специальных одеяний, чтобы ничем не выделяться среди других;

·        все члены ордена должны ежегодно приходить в Дом Святого Духа. Их отличительным символом стала монограмма R.C.

Члены братства должны оставаться неизвестными миру, а все знания, приобретенные и накопленные орденом, сохраняться в тайне сто лет.

Для ускорения написания основных документов братья привлекли еще четырех человек, которые обязались чтить законы ордена и работать на благо получения знаний Природы. Так их стало восемь.

Окончив постройку дома, который они назвали Домом Святого Духа, братья завершили создание секретного шифра, которым записывалась трактовка Книги Мунди. Затем они решили разойтись по свету, чтобы сравнить свое учение с другими и исправить возможные ошибки, существующие внутри их системы.

Братья свято чтили законы ордена. Они продолжали собирать сокровенные знания, делились ими друг с другом, пополняя тем самым новые страницы Великой Книги Природы. Учились преодолевать ограниченные возможности материального мира, овладевали сверхъестественными способностями, которые позволяли им пребывать одновременно в двух мирах: их физические тела были материальны, в то время как сами они обитали в астральном, не подверженном ни временным, ни пространственным ограничениям. Именно в таком теле они могли проникать в неведомый мир Природы, и именно там, в духовном воздухе древних — археусе, они, не доступные для непосвященных, находили свой Храм…

По истечении получаса Никита разочаровано отодвинул книгу. Здесь описывалась история братства, его основные принципы и постулаты, теории и мистерии, но о пеликане ни слова. В другое время он был бы доволен, почерпнув такое количество интересных знаний, но не теперь. Сейчас у него была иная цель. И он ее не достиг. Возможно, те слова и вправду были посланы незнакомцем лишь для того, чтобы запутать его. В то же время Никита не исключал возможность своей ошибки. Может, подсказка была верной, а он просто неверно истолковал ее или не там искал.

            Никита в задумчивости теребил пальцами подбородок.

Неужели он что-то упустил. Возможно, если незнакомец и указывал на какую-то книгу, то она не обязательно должна быть именно этой. Мало ли книг существует о розенкрейцерах и их философии. Но с другой стороны, если «пеликан» - это некий символ, используемый этим братством, то в книге по символической философии он должен хотя бы упоминаться.

            Никита еще раз терпеливо просмотрел оглавление. Его внимание привлек раздел, в наименовании которого не было ни слова о розенкрейцерах, зато упоминались птицы. Наименование раздела гласило: «Рыбы, насекомые, животные, рептилии и птицы».

            Никита открыл этот раздел и начал просматривать. В первой главе говорилось о мифическом ките, который проглотил библейского пророка Иону, о рыбьих символах Христа, о жуках скарабеях, о мухах, змеях и крокодилах, и он быстро пролистнул ее. Когда же Никита открыл первый лист второй главы, он невольно замер. Перед ним была иллюстрация, центральную позицию которой занимало большое гнездо. В этом гнезде сидел один большой пеликан, а вокруг него было семеро детенышей. Птенчики смотрели на родителя, разинув клювы, словно прося пищи. Из гнезда, воздымался белый крест, который был опутан кустом розы с одним большим цветком. Над крестом возвышался циркуль, который упирался ногами в противоположные края гнезда. Верхушка циркуля была увенчана короной. Под гнездом была изображена, развевающаяся на ветру ленточка с начертанными на ней латинскими буквами I N R I. Иллюстрация была подписана как «Философский камень Розы и Креста».

            Никита принялся за текст и почти сразу же наткнулся на то, что искал. «Жестокость символизируется птицей канюк, храбрость – орлом, самопожертвование – пеликаном…». И далее: «…в Средние века христиане считали, что пеликан от безвыходности вырывает из своей груди сердце, чтобы накормить им своих голодных детенышей. Эту птицу отождествляли не только с самопожертвованием, но даже и с самим Христом».

            В зал вошла Ева.

            - Что ты читаешь?

            - Я нашел, Ив.

            - Что ты нашел? – девушка склонилась над мужем.

            - Я нашел значение «пеликана».

            - Да? В этой книге?

            - Да. Хотя признаюсь, благодаря некоторой случайности. «Пеликан» - это символ самопожертвования. Христиане считали, что эта птица разрывает себе грудь и отдает свое сердце на съедение голодным птенцам. Это о многом говорит, Ив. Ты понимаешь?

            - Кажется, да. Ты хочешь сказать, что это доказывает твою версию о самоубийстве? Тот парень покончил с собой? Принес себя для чего-то в жертву?

            - Все указывает на это. Он отдал мне этот кулон специально. Видимо, самоубийца хотел, чтобы хоть кто-то знал о его жертве.

            - О жертве? Но ради чего? Ради кого? И почему он выколол себе глаза?

            - Я пока не знаю. Это предстоит выяснить.

            - Будешь искать ответ, милый? – с опаской спросила Ева.

            - Да. Раз эта смерть не дело рук кровожадных убийц, мне нечего бояться? Ведь так?

            - Не знаю. Может, ты ошибаешься. Как ты нашел это значение «пеликана»? А, да, помню, ты говорил. Тебе пришло электронное письмо от неизвестного, и по тем трем словам, что там написано ты вышел на эту книгу. Да? А может, тебя подталкивают к неправильному решению? Может, тебя хотят запутать?

            - Я тоже думал об этом, - мрачно произнес Никита, уставившись в стену напротив. – Но не исключена возможность, что этот неизвестный помог мне, и теперь я на верном пути.

            - На верном пути к чему? Неужели для тебя так важно знать ответ?

            - Да, я хочу знать, почему он сделал это, - твердо сказал он. – Я часто вижу его лицо, его безумные глаза с некой неведомой мольбой. Я хочу знать ответ. Не знаю почему, но хочу.

            - Я с тобой, - тихо сказала Ева на ухо мужу.

            - Спасибо.

            Девушка бросила взгляд на зеленую обложку книги и спросила:

            - Это в этой книге ты нашел ответ?

            - Да.

            - А в прошлый раз ты его упустил?

            - Я тебя не понимаю. – Никита удивленно посмотрел на Еву. – О чем ты говоришь?

            - Ну, ты ведь уже брал эту книгу недавно.

            - Я? Да, не брал я ее. Вы что с Вадимом сговорились? Он доказывал мне тоже самое. Я взял ее первый раз. Это я знаю точно.

            - Ты уверен? Мне казалось, что ты уже просматривал ее около двух недель назад? Ты искал в ней значение «пеликана» после сатанинской «вечеринки»? Помнишь?

            - Ты, наверное, что-то путаешь. Вы с Вадимом что-то путаете. Эту книгу я взял первый раз. Тогда я просматривал другую: «Историю магии и оккультизма».

            - А мне кажется, у тебя была именно эта книга. Я запомнила обложку. Ты и название мне зачитывал. Оно было очень длинным и этим въелось в память. Это та самая книга.

            Никита сдвинул брови. Казалось, он отчаянно пытается что-то вспомнить.

            - Если я ее брал, то почему же я тогда этого не помню? Ничего не понимаю.

            - Не знаю, как у тебя могло вылететь это из головы. Хотя, я уже начинаю сама сомневаться. Может, это я ошибаюсь…

            - Ладно, – внезапно сказал Никита бодрым голосом. – Черт с ней с этой книгой! Скажи лучше, как там наша рыба.

            - Получилось очень вкусно. Будешь есть? Я и Бэнджамину дала небольшой кусочек.

            В дверном проеме появилась облизывающаяся мордочка кота. Он что-то промяукал хозяевам и, как ни в чем ни бывало, прошел мимо. Плюхнувшись посередине зала, Бэнджи начал тщательно вылизывать себя языком.

            - Похоже, нашему коту понравилось, - Никита обращался к Еве.

            - Да. Пойдем и мы поедим.

            - Пошли.

            Никита встал из-за стола и последовал за женой. Когда она накладывала, источающую приятный аромат, рыбу, он нежно поцеловал ее в шею и сказал:

            - Я тебя люблю, малышка.

            - И я тебя люблю, - услышал он нежный голос своей возлюбленной.

           

            После сытного ужина Никита надел тапки, и собирался выйти на лестничную площадку для того, чтобы выбросить мусор. Когда он открыл дверь, к его ногам упал клочок бумажки, который, по-видимому, торчал между дверью и косяком до тех пор пока, человек не потревожил его. Никита удивленно поднял листок и, развернув его, прочел: «Настоятельно не советую вам лезть не в свои дела». Там же была и подпись: «Ваш недоброжелатель». Текст записки был распечатан с компьютера, а не написан от руки. Наверное, этот самый недоброжелатель опасался быть узнанным по подчерку.

            Никита позвал Еву и показал ей листок.

            - Ты посмотри только. Уже любовные письма пишут.

            Девушка прочла текст, и он увидел, что ей не до смеха.

            - Тебе угрожают, - дрожащим голосом сказала она.

            - Нет, малышка, не угрожают. Пока только советуют, - Никита осматривал лестничную площадку. – Пока только советуют.

            - Может, это какая-то шутка?

            - Не исключено, - он отогнал все мрачные мысли  – Это вполне может быть просто чья-то шутка.

            Никита взял записку у жены.

            - Наш шутник не очень осторожен. От записки так и разит какой-то туалетной водой. Видимо, ее очень долго продержали в кармане. Не бойся, мы найдем этого шутника.

            Он выбросил мусор, и они вместе с Евой вернулись в квартиру. Никита вымыл руки и осмотрел записку еще раз. Никаких зацепок кроме запаха. А запах-то знакомый! Только Никита не мог вспомнить, откуда он его знает. Ничего он то уж точно вспомнит. Потому что в запахах он хорошо разбирался с самого детства. Хорошо запоминал и распознавал даже самые легкие и чуть ощутимые ароматы.  Он вычислит этого недоброжелателя по запаху, если ему когда-нибудь доведется столкнуться с ним. Обязательно вычислит.

            Ах, да, и еще одно! Недоброжелатель обращался к нему на «вы», что означало проявление некоторого уважения. Это же говорило и об эстетичности незнакомца. Он явно человек обходительный, даже со своими врагами. Конечно это все: и стиль записки, и запах могли не означать ровным счетом ничего или вести по ложному следу, но это можно проверить.

            Никита улыбнулся. Он тоже не лыком шит.

            Оставшуюся часть вечера они провели у телевизора. Шел фильм: «Дом из песка и тумана». Ева лежала, спрятавшись в объятиях мужа. Никита ощущал приятный запах, исходящий от ее волос и время от времени нежно целовал ее шею. Бэнджамин тихо сопел, развалившись на кресле. Несмотря ни на что, они были счастливы.

            А затем пришла тихая весенняя ночь, и тени двух влюбленных растворились в темноте.

Для удобства, предоставляю читателям ссылки на отрывки романа «Маленький домик на краю вселенной»; советую читать фрагменты в следующем порядке:

 

Отрывок №1    http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post4935414/

 

Отрывок №2    http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post4966252/

 

Отрывок №3:

                        Часть 1  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5039601/

                        Часть 2  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5039464/

 

Отрывок №4    http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5082924/

 

Отрывок №5:

                        Часть 1  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5154198/

                        Часть 2  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5153991/

                        Часть 3  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5153861/

 

             Отрывок №6    http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5240428/

           

Отрывок№7:    http://www.liveinternet.ru/journalshowcomments.php?journalid=754872&jpostid=5343581

Отрывок№8:     http://www.liveinternet.ru/journalshowcomments.php?journalid=754872&jpostid=5376470

Отрывок№9:     http://www.liveinternet.ru/journalshowcomments.php?journalid=754872&jpostid=5405143

 

Продолжение следует...

 

ВНИМАНИЕ: Я буду отсутствовать до пятницы, и потому прошу извинить меня, если я не смогу вовремя ответить на ваши комментарии.

 

С уважением Indilhin.

- Что этот бильярд? Толкание шаров палкой и все.

Никита, Лёха, Сергей и Аня ехали в такси. Девушка сидела спереди, а парни на заднем сидении.

- Позвольте с вами не согласиться, - в шутливой манере сказал Сергей Никите.

- Позволяю, - подыграл Никита.

- Я очень люблю бильярд. Я мог бы сказать, что я фанат этой игры.

- Да, ну?

- Да, да.

- А мне не важен сам бильярд. Эта игра лишь дополнение к хорошему вечеру. Повод встретиться, попить пива и пообщаться…

- Я тоже не согласен, - перебил Никиту Алексей. – Бильярд это круто! Игра меня затягивает. А посмеяться и пообщаться можно в другом месте.

- Можно, - Никита обращался к обоим приятелям. – Но смогли бы вы одни ходить в бильярд? Играть ради самой игры?

- Не знаю, - Лёха почесал затылок. – Нужно играть хотя бы вдвоем. Так интереснее.

- А я бы с удовольствием играл один, - стоял на своем Сергей. - Было время, когда я хотел научиться забивать шары и ходил тренироваться в одиночку.  Я люблю забивать, и потому ходил учиться это делать.

- Забивать? – разом воскликнули Никита и Алексей, подумав об одном и том же.

Сергей вопросительно взглянул на приятелей.

- Забивать, говоришь, учился? Забивать на работу, торча в бильярде, - выразил Лёха шутку, что родилась у него одновременно с Никитой.

Все трое расхохотались.

- Чего вы гогочите? - Аня повернулась к коллегам.

Она не слышала их легкого спора.

- Да, так. Это мы о своем о женском, - пошутил Лёха.

- О женском? Ладно, дамочки соберитесь. Мы подъезжаем, - шуткой на шутку ответила Аня.

***

Зазвонил сотовый телефон. Никита отдал кий Сергею и, вынув телефон из кармана, вышел на улицу. Это был Вадим.

- Да?

- Привет, Никки!

- Здорово, Вадик!

- Как дела?

- Да, так ничего. Вроде замечательно. Сейчас в бильярде отмечаем вливание трех новых сотрудников в коллектив.

- Классно вам! А я хотел предложить пивка попить сегодня или завтра. Сегодня ты уже занят.  Как насчет завтра?

Никита задумался. Он бы с удовольствием предпочел провести вечер с Евой, а не шатаясь по барам с приятелями. Другое дело с коллегами. От них никуда не денешься. Корпоративная вечеринка – закон для всех. Идти надо. Что-то вроде маленькой неприятности. Это не означало, что Никита скучал на подобных мероприятиях. Если уже приходилось идти, то он отдавался вечеру полностью без остатка. В компании его считали очень веселым и находчивым.

- Нет, завтра не могу, - изобразив сожаление в голосе, соврал он, - Есть одно дельце, которое нужно сделать.

- Ладно, тогда как-нибудь в другой раз. Нужно обязательно встретиться, а то давно уже не виделись.

За что Вадим нравился Никите, так это за то, что он никогда не выпытывал причину Никитиных отказов. Нет, так нет и все. Больше всего Никита не любил когда его уговаривают; в особенности в тех случаях, когда он выдавал ложную причину отказа, которую приходилось обосновывать, все больше и больше погрязая во вранье.

- Юра предлагал, когда потеплеет съездить к нему на хутор на пару деньков, - продолжал Вадим, - Шашлычок поесть, да и просто отдохнуть на природе. Помнишь, как в позапрошлом году?

- Конечно! Здорово тогда время провели. Даже покупаться получилось.

- То-то же. Ну, ладно, иди играй. Увидимся!

- Постой, Вадим! – Никита вспомнил про книгу. – Я хотел у тебя взять одну книженцию.

- Какую?

- Энциклопедия масонской, розенкрейцеровской и еще какой-то там философии. Ну, зеленая. Толстая такая. Автор – Мэнли П. Холл.

- А, эту! Опять, понадобилась?

- Что значит опять? – удивился Никита.

- Ты же брал ее у меня  недавно.

- Я брал? Ты, наверное, что-то путаешь. Я видел у тебя эту книгу. Смотрел, хотел взять почитать, но так и не довелось.

- Почему-то мне казалось, что я тебе ее давал. Ладно, может, я перепутал. Или ты.

- Нет. Ты же знаешь, как я отношусь к книгам. Я бы такого не забыл.

- Да, знаю, конечно. Не брал, так не брал. Когда ты ее хочешь взять?

- Зайду как-нибудь на днях. Может, послезавтра.

- Хорошо. Только звони предварительно, а то меня может не оказаться дома.

- Само собой.

- Ну, ладно. До встречи!

- Да. Счастливо! Увидимся.

Вадим отключился.

Никита положил сотовый телефон в карман кожаной жилетки и вернулся в бильярдный зал. Сергей стоял с кием готовый для удара и целился в белый шар. Лёха и Аня напряженно следили за ним. Начальник и Владимир о чем-то оживленно разговаривали с  тремя только что подъехавшими женщинами – остальными сотрудницами Никитиного отдела.

Сергей ударил по шару и тот, покатившись беспрепятственно вперед, врезался в бортик и, оттолкнувшись от него, ударился о другой шар, который закатился в лузу.

- Вот это да! Уже четвертый подряд! – воскликнул Алексей. – Мастер!

Сергей тем временем сосредоточенно выискивал другой шар для удара, ходя вокруг стола.

- Какие наши шары? – спросил Никита у Ани.

- Полосатые. Сержи загнал уже четыре подряд. Мы выигрываем, - как всегда улыбнулась она.

- Ого! А это парень умеет играть.

***

Никита, Сергей и Лёха быстро шагали по песочной насыпи.

- Ты посмотри, на что похожа наша обувь. Прямо, как бомжи какие-то, - Алексей обращался к Никите.

Сергей услышал его слова и, выйдя из транса, в который он часто впадал после выпитой в этот вечер бутылки водки, громко залепетал:

- Все не умеют играть… Никто не умеет играть в бильярд… Бьют куда попало… Махают кием! Меня это бесит! Хочу играть! Давай вернемся! Хочу еще играть! Хочу!

- Тише, Сержи. Не буянь. Какая игра? Уже почти полночь.

- А мне наплевать, хочу играть и все. Хочу! Ой…

Сергей не совладал со своими ногами и чуть не зарылся носом в песок. Приятели помогли ему справиться с управлением и он, посмотрев на них, пьяно улыбнулся.

- Вы не умеете играть… Не умеете…

- Хорошо, хорошо. Только держись на ногах.

Никита опасался за Сергея. Тот был сильно пьян, и, казалось, туго соображал. Конечно, и Никита пил, но он крепко держался на ногах и из троих был самым трезвым.

В этот вечер водку пили все, даже женщины. Потому игра в бильярд, в конце концов, переросла в застолье, а застолье в пьянку. Когда они уходили, выяснилось, что начальник потерял свой номерок, и поэтому ему не хотели отдавать куртку в гардеробе. Он был настроен решительно и если бы Владимир вовремя не уплатил штраф – десять тысяч рублей – то дело, скорее всего, дошло бы до драки.

Женщины, покинув мужскую компанию, быстро скрылись в первом попавшемся троллейбусе. Затем, уехал Владимир. Виталий вызвал такси. Он всегда возвращался домой на такси. В итоге Никита, еле держащийся на ногах Сергей и Лёха, проводив всех, остались на остановке одни. Как назло, транспорта в их сторону не было. Прождав около получаса, они решили добираться до Пушкинской площади своим ходом, а оттуда было намного проще уехать. Так они шагали, пока не забрели на эту поганую стройку, через которую, теперь, пыхтя и ругаясь, пробирались.

- Вот, блин надо же! Достанется мне от жены! – пожаловался Лёха.

- Это почему? – Никита посматривал за Сергеем, который то и дело отставал от своих более трезвых приятелей.

- Скажет, напился, приперся поздно. Будет ворчать. Ай, ну ее! А тебе что, ничего не будет?

- Мне? За что? Вроде, не напился. На ногах держусь. Да и не часто я выпиваю.

- Повезло тебе. Ты – единственный из нас, кому не достанется сегодня.

- А ему? – Никита, кивком головы указал на плетущегося за ними Сергея.

- Ему-то? Ему достанется от родителей. Он ведь с предками живет. Но нашему Сержи, по-моему, сейчас на это наплевать.

- Да, наплевать! – очнулся Сергей. – На все наплевать! Хочу играть в бильярд! Хочу!

- Вот, видишь, что ты наделал! – Никита в шутку накинулся на Лёху. – Он опять за свое.

А Сергей продолжал:

- Как меня это все заколебало! Хочу играть! Все меня просто бесят! Не умеют играть… Не умеют…

- Тише! – Никите показалось, что за ними кто-то идет.

Он быстро обернулся и увидел, как какая-то тень скрылась за кучей металлического хлама. При этом, что-то лязгнуло и приятели от неожиданности замолкли.

- Кто там? – шепотом спросил Лёха у Никиты.

- Не знаю, не успел рассмотреть.

- Может, придуривается кто?

- Наверняка, этот кто-то не умеет играть в бильярд, - встрял Сергей. – Пойдем набьем ему за это морду.

- Лучше пойдем отсюда, - предложил Никита. – Может, это сторож.

- Сторож? Тогда какого хрена он прячется? – казалось, что Алексей начинает трезветь.

- Пойдем отсюда, - повторил Никита, и приятели зашагали дальше.

Сергей опять впал в транс и стал путаться в собственных ногах. Алексей хотел помочь ему, но тот вяло отстранился от него со словами:

- Я сам.

После этого он стал шагать более уверенно и больше не болтал чепухи. А когда приятели увидели, как подъезжает троллейбус, Сергей, не отставая от остальных, добежал до остановки. Через несколько минут, они были на Пушкинской площади, откуда их пути расходились. Никита с Лёхой заботливо усадили Сергея в маршрутку; тот не сопротивлялся и напоследок крепко пожал приятелям руки. Затем подошел автобус и Никита, оставив Алексея дожидаться своего транспорта, уехал…

Он сел возле окна. Ноги сразу же стали ватными, голова слегка закружилась. «Все-таки и я немного пьян» - подумал Никита. Он решил, во что бы то ни стало, не закрывать глаза, чтобы не уснуть. Хоть ему и надо было ехать до конечной, так что пропустить ее было невозможно, все же он хотел не терять бдительности. Никите казалось, что за ним наблюдают. Он обежал глазами пассажиров и не нашел ни одного подозрительного лица. Этим наблюдающим мог быть любой из них, а мог  и не быть никто.

Может, это из-за того, что он выпил? Может, поэтому ему кажется, что за ним следят? Тогда как же та тень на стройке? Не знаю, как Сергей, но Лёха ее точно слышал. Слышал? В том то и дело? Только слышал. А слышать мы могли кого или что угодно. Может, это ползали крысы или от ветра обвалилась какая-нибудь железяка? Все так запутано. Нет, такие вопросы лучше решать на трезвую голову.

Напоследок Никита все же решил хитрым способом выяснить, кто из пассажиров не сводит с него взгляда, а кто просто смотрит сквозь него, думая о чем-то своем. Он решил изобразить зевоту. Она, как известно, заразительна. И если кто-то будет смотреть на него, то обязательно тоже зевнет.

Никита смачно зевнул, лениво закрывая рот рукой. Вместе с ним зазевало пол автобуса.

«А, к черту все!» - в сердцах выругался он и демонстративно уставился в окно.

- Доброе утро! – Никита вошел в офис, здороваясь с коллегами.

Две женщины лет сорока беседующие друг с другом молча кивнули и продолжили свое занятие. Никита прошел за перегородку, разделяющую комнату на два сектора, и, приблизившись к первому столу, пожал руку сидевшему за ним тучному начальнику.

- Здравствуй, Виталий!

- Здорово, Никита! - начальник на мгновение поднял свои серые с длинными ресницами глаза на своего подчиненного, а потом вновь утонул в своем ноутбуке.

Никита не мог разглядеть, чем именно так увлечен Виталий, потому что экран был повернут в сторону, и никто кроме начальника не мог видеть, что на нем происходит.

Второй стол был не занят, так как являлся рабочим местом самого Никиты.

- Доброе утро, Анна! – сказал Никита девушке сидевшей за третьим столом.

- Привет, Никки, - Аня добродушно улыбнулась.

Она редко говорила и всегда улыбалась, потому никто из окружающих не мог понять, что у нее на уме.

Никита пожал руки Сергею и Владимиру – программистам, а потом вернулся к своему рабочему месту. Поставив рюкзак возле стола, он включил компьютер. Машина скрипнула и начала загружаться. По экрану забегали числа. Никита всегда ходил с рюкзаком, а не с пакетом или дипломатом, как другие. Он был сторонником удобства и практичности. В такую сумку можно было положить и книгу, и собойку, и еще много чего. К тому же он помнил слова Дона Хуана – знаменитого персонажа произведений мистика и мага Карлоса Кастанеды. Шаман южноамериканских индейцев говорил, что при ходьбе руки должны быть свободными, так как являются очень важными энергетическими центрами. Этим изречением Никита оправдывал свою склонность к подобного рода сумкам.

На экране монитора появилось окно для ввода пароля. Никита быстро набрал имя и фамилию Евы. Нажав ввод, он откинулся на спинку стула в молчаливом ожидании… Работать не хотелось. На улице было пасмурно, о подоконник бились редкие капли дождя, издавая печальные звуки. Из приоткрытого окна веяло свежестью. В такие дни Никита любил запереться дома с какой-нибудь толстой, не менее, чем на шестисот страниц, книгой, и провести весь день за чтением, слушая какую-нибудь грустную музыку.

Когда система была загружена, он запустил Outlook для просмотра писем. Внизу экрана что-то замигало – пришло сообщение от Алексея, рабочее место которого находилось за перегородкой.

«Здорово! Поиграть не желаешь?» - прочел Никита и хитро улыбнулся.

Неделю назад он предложил Лёхе – так звали Алексея друзья и приятели – поиграть в шахматы по сети, чтобы внести в работу некоторое разнообразие и разогнать скуку. Почему в шахматы, а не, скажем, в морской бой? Дело в том, что незадолго до этого Никита закончил читать «Фламандскую доску» и был очень увлечен этой загадочной игрой, на основе которой был построен сюжет книги известного испанца Артуро Перес-Реверте.

Приятели скачали с Интернета игру и, установив ее на свои машины, принялись за дело. Никита был не силен в шахматах. Он знал, как может ходить каждая фигура, знал основные правила и все. Практики у него не было никакой. Поэтому когда он увидел, как фигуры Алексея выполняют рокировку, он очень удивился.

- Э, ты же говорил, что не умеешь играть, - сказал он, когда приятели столкнулись в коридоре.

Лёха самодовольно усмехнулся и ответил:

- Разве я умею играть. Было дело, баловался одну другую сотню раз.

- А я вообще ни разу не играл.

- Будешь учиться, - на лице Алексея вновь появилась самодовольная ухмылка.

Раз за разом Лёха умело обыгрывал Никиту, жесткой атакой не оставляя ему никаких шансов на победу. Когда приятели выходили подышать свежим воздухом, и Никита видел ухмыляющееся лицо Алексея, ему становилось не по себе. Не то, чтобы он завидовал. Нет. Просто он никогда не видел своего приятеля таким самоуверенным. К тому же Никита любил выходить победителем из любого соревнования, к которому он прикладывал усилия. «Или победить, или вообще не брать оружия в руки» - таким был его лозунг. В результате он решил пойти на маленькую хитрость. Тайком, скачал с Интернета шахматы для профессионалов, где можно было устанавливать уровень сложности игры, и где компьютер играл настолько умно, что превзойти его было почти невозможно. Когда Лёха просил его поиграть с ним, Никита запускал сразу две игры: одну – для борьбы с приятелем, а вторую – ту, о которой Алексею не было известно. Когда противник делал ход, Никита делал аналогичное действие в другой игре, воспроизводя в игре для профессионалов ту же  ситуацию, что и в игре с приятелем. Далее он смотрел, какую фигуру и куда перемещает компьютер, и поступал точно так же. В итоге получалось, что Алексей играл против компьютера, думая, что сражается с человеком.

Когда Никита победил в первый раз, Алексей сказал:

- Тебе повезло. Я просто не заметил одну из твоих фигур.

Когда Никита выиграл следующую партию, его соперник говорил:

- Блин, сегодня не мой день! Занят. Обложили делами, и поэтому не могу сосредоточиться. Все дело в этом… И только в этом!

Когда же он выиграл в третий, четвертый, а потом и в пятый раз подряд, Лёха вообще отказался комментировать. С тех пор коллега кипел и пыхтел, прилагая максимальные усилия, чтобы обыграть своего приятеля. А Никита после каждой победы довольно улыбался. Когда-нибудь он расскажет Лёхе о своей хитрости, но даже тогда, когда его приятель поймет, что пытался победить компьютер, причем с установленным самым высоким уровнем сложности, даже тогда он будет доволен собой. Доволен тем, что нашел выход и вышел победителем.

«Привет! Поиграем позже. Хорошо? Я пока просмотрю почту» - ответил Никита на Лёхино сообщение.

«Не вопрос» - не замедлил с ответом Алексей.

Писем было как всегда много. Кое-что по работе; большой список оповещений с сайтов, на которых был зарегистрирован Никита. Была также реклама, различные рассылки и прочая чушь. Внезапно, он заметил письмо с пометкой открытка, что незамедлительно привлекло его внимание. Гадая о том, кто же и с чем решил его поздравить в этот ничем не примечательный день, Никита запустил просмотр этого таинственного письма.

Через несколько мгновений его взору предстала черно-белая картинка, на которой был изображен мальчик. Он заразительно смеялся, закрывая глаза пухленькими ручками. Справа от картинки была надпись, состоящая из трех слов, разделенных точкой. Слова были выполнены крупным шрифтом и потому сразу же бросались в глаза.

ПЕЛИКАН. KREUZ. ROSE.

Пеликан? Если бы не это слово, то Никита просто удалил бы непонятную открытку. Но…

Пеликан?

Никита поискал адрес отправителя; интересующая его строка была не заполнена. Значит, неизвестный отправил открытку непосредственно с сайта. Он и сам поступал так не раз, когда хотел подшутить над коллегами по работе, указывая их собственный адрес в строке отправителя. Получалось, что они сами шлют себе открытки.

Никита огляделся. Все заняты своими делами. Начальник поглощен ноутбуком. Владимир куда-то вышел. Сергей разговаривал с Лёхой, о чем свидетельствовали обрывки диалога, доносящиеся из-за перегородки.

«Тьфу!» - выругался в сердцах Никита. Его коллегам ничего не известно о кулоне, который всунул ему тот сумасшедший. Он никому, кроме Евы не рассказывал о нем. Никто из них даже не знает, что он ходил на сатанинскую вечеринку. Нет. Это не может быть шутка коллег. Открытку послал кто-то другой. Кто-то, кому было известно о медном пеликане. Может, Юра? Он знал, что Никита был на той вечеринке. Но тогда, откуда ему известно про кулон? Нет. Что-то к нему это не вяжется. Да и к чему вся эта муть на непонятном языке? Может, это просто случайная открытка, отправленная кем-то с сайта по ошибке? И слово «пеликан» случайно оказалось в тексте сообщения?

Никита почесал затылок.

«Что-то с трудом верится. Не похоже это на ошибку. Так выделить пеликана. Кто-то хотел, чтобы он обратил на этот текст внимание. Но кто? И почему? Что известно этому незнакомцу о том жутком убийстве?

Может, Александр?

Возможно. Тогда зачем это ему? Почему он отправил мне это сообщение? Надо выяснить, что означают два других слова. Так, посмотрим».

Никита сосредоточился.

«Первое: слово «пеликан». Написано по-русски.

Второе: «Kreuz». Язык неизвестен. Значение не ясно.

Третье: «Rose». Язык может быть и английским, и немецким и даже латинским. Значение предположительно – роза.

Причем тут роза? Что за бредовая загадка?

Роза? Роза…

Имя? Цветок? Тогда какое отношение к розе имеет птица пеликан?

Стоп! Нужно выяснить значение слова «Kreuz».

Попробуем для начала найти ответ, используя стандартный электронный переводчик».

Никита загрузил многоязычный словарь ABBYY Lingvo 9.0 и, набрав в строке поиска  «kreuz», начал по порядку проверять все имеющиеся языки.

«Английский – ничего нет. Так и ожидал.

Испанский – ничего.

Итальянский – снова не то.

Немецкий – есть. В яблочко! Так, посмотрим».

Никита нажал ввод, и на экране появилось окно, в котором были представлены все значения этого слова. Крест, бремя, мука, крестец, поясница, круп (лошади).

Никита проверил французский и португальский языки, но там ничего не нашел.

Да-а-а! Неоднозначно. Интуиция подсказывает, что уместней всего значения «мука» и «бремя». Ведь в центре загадки все-таки убийство. Ну, на худой конец – «крест».

Крест? Ясная мысль молнией блеснула в сознании.

KREUZ. ROSE.

«Крест. Роза.

Крест – немецкое слово. Слово роза пишется по-немецки как rose. Значит оба слова предположительно немецкие.

Крест и Роза.

Крест и Роза.

Братство…

Братство Розы и Креста! Точно! Почему у меня сразу не возникла эта ассоциация.

Братство Розы и Креста зародилось на территории средневековой Германии. Основателем братства был легендарный Розенкрейц.

Розенкрейц?

Роза и Крест.

Значит, неизвестный отправитель открытки хотел указать на Братство Розенкрейцеров. Но причем тут пеликан? Эта птица никак сюда не вяжется. Возможно, она является неким символом братства? А, может, я ошибаюсь? Слишком очевидно.

А почему бы и нет!

Слишком очевидно, что бы быть правдой? А, может, ловушка как раз и заключается в том, что правда очевидна и потому сразу же отметается ввиду своей простоты и очевидности? Или неизвестный рассчитывает на то, что я буду думать именно так и выберу то, что кажется очевидным? Как все запутано!

Постой-ка! Я принял за данное, что неизвестный отправитель пытается заманить меня в ловушку. Но почему? Очевидно, что он помогает мне…

Очевидно?

Опять это долбанное «очевидно»!

Помогает? Или подталкивает к какому-то неверному решению?

В любом случае открытка есть. Я могу принимать ее подсказку, могу отвергнуть. Но факт остается фактом. Есть кто-то, кому известно про пеликана и, возможно, про то, что произошло на сатанинской вечеринке. Этот некто помогает мне или же наоборот запутывает. Так.

Но никто не мешает мне посмотреть, к чему приведет использование этих подсказок. Постараюсь быть скептичным и не очень доверять очевидным выводам. А проверить это Братство можно. Думаю, ни к чему плохому это не приведет.

Братство Розы и Креста… Откуда я знаю про него? Не могу припомнить книгу, в которой было подробное описание постулатов и основных символов братства. Вылетело из головы.

Хорошо. Не буду этим морочить себя. Помню, у моего приятеля Вадима была книга оккультиста Мэнли П. Холла.  «Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцеровской символической философии». Кажется, так она называется. Нужно обязательно поискать там.

Неясным остался еще один момент – картинка. Почему неизвестный отправил мне подсказки, назовем их так, именно с этой открыткой? Почему улыбающийся мальчик? А, может смысл не в этом? Может, картинка была выбрана случайно?»

Никита еще раз просмотрел картинку и не нашел ничего необычного. Странно…

«Ладно. Хватит ломать голову. Подумаю об этом позже, а пока нужно работать».

***

Тишину мрака разрезал злорадный смех.

ОН был доволен собой.

Марионетка заглотила наживку. Игра продолжается…

ОН сел за компьютер. Пальцы уверенно забегали по клавишам, сливаясь со мраком, царившим в комнате. В адресной строке Интернет Эксплорера появилась запись: www.yandex.ru.

Короткий щелчок указательным пальцем по клавише Enter и загрузка пошла…

ОН был доволен. ЕГО игрушка, или марионетка, как ОН любил называть ее, когда испытывал величайшее удовлетворение от себя самого, оказалась довольно сообразительной и быстро перешла на следующий уровень игры. Точнее перешел…

Неплохо для простого человека. Очень неплохо… ОН мысленно похлопал в ладоши, аплодируя своей марионетке.

Ах да, ОН совсем забыл, что игрушка считает себя не просто человеком, а претендует на роль интеллектуального писателя и независимого мыслителя. Конечно, этот мыслитель, мучимый чувством вины, сомневается в себе и нисколько не чтит себя совершенством, но при всем при этом думает, что все в его жизни зависит от него самого и от его выбора.

Интересно, что бы было, если бы этот умный, образованный, уважаемый людьми человечек узнал, что он всего лишь чья-то игрушка? Моя игрушка!

Ехидная ухмылка и блеск глаз…

Яндекс загрузился, и ОН запустил раздел открыток…

Письмо должно быть отправлено именно с этого раздела. Тогда марионетка не сможет узнать обратный адрес и выйти на НЕГО. Этого допустить нельзя, иначе игра сможет обратиться против самого игрока, а этого ОН никак не мог позволить. Пока ОН поступал очень разумно, и ЕГО игрушка ни о чем не подозревала.

На экране высветились первые картинки.

ОН был очень доволен собой и своей новой идеей. В темноте под блеклым светом монитора его лицо было похоже на лик сатаны. Да, именно так, в сумраке, наедине со своими коварными замыслами, с такой же злобной улыбкой и хищным блеском в глазах, отец зла расставлял западни и ловушки людям… Именно так дьявол играл с людьми…

И ОН играет. ОН и только ОН придумал эту игру. ОН тщательно продумал все до мельчайших деталей. ОН подобно шахматному магистру предугадал каждый ход своей игрушки и направил ее по нужному ЕМУ пути. ОН – великий режиссер театра жизни. ОН – творец и игрок. А люди, в том числе и этот молодой писатель, который думает, что сам решает свою судьбу, лишь ЕГО марионетки, фигуры, которые ОН умело передвигает по клеткам жизни в стремлении обыграть само бытие…

 Да, ОН – игрок.

Дьявольская улыбка…

На стене пляшут тени от бегающих по клавишам пальцев. Они напоминают беспощадные щупальца кровожадного чудовища, которое, почувствовав добычу, ползет из бездны. Темнота словно хищник следит за ночью голодными глазами. Внезапно она обнаруживает сидящего за компьютером и начинает медленно тянуть к нему свою костлявую лапу…

ОН выбрал наугад открытку. На ней был изображен симпатичный мальчик лет пяти-шести; малыш смеялся, закрывая глаза руками. Ха! Пусть марионетка помучается в поисках значения этой картинки не имеющей смысла…

Костлявая лапа медленно приближается к шее будущей жертвы…

ОН принялся заполнять форму, необходимую для отправления открытки. Когда очередь дошла до адреса отправителя, ОН, не колеблясь, пропустил строку, оставив ее не заполненной. «Эта маленькая хитрость не даст МОЕМУ дорогому интеллектуалу никаких зацепок» - упиваясь собственной находчивостью, подумал ОН…

Лапа алчно подрагивала в  предвкушении добычи…

Быстро введя в строку текстового сообщения открытки три слова и выбрав для них крупный шрифт, ОН злобно улыбнулся, и нажал кнопку: отправить…

Лапа почти касалась ЕГО шеи…

Лицо преисполнилось злорадного торжества, и ОН захихикал…

Лапа отдернулась от НЕГО, словно обжегшись, и подобно избитому щенку попятилась обратно в ночь. Через несколько мгновений она полностью растворилась в темноте.

Сделано! Ловушки расставлены, игра продолжается…

ОН выключил компьютер – единственный источник света – и комната погрузилась во тьму.

Несколько мгновений из ночи доносилось злобное хихиканье и шуршание, а потом стихли и они. Мир погрузился в сон…

Для удобства, предоставляю читателям ссылки на отрывки романа «Маленький домик на краю вселенной»; советую читать фрагменты в следующем порядке:

 

Отрывок №1    http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post4935414/

 

Отрывок №2    http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post4966252/

 

Отрывок №3:

                        Часть 1  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5039601/

                        Часть 2  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5039464/

 

Отрывок №4    http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5082924/

 

Отрывок №5:

                        Часть 1  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5154198/

                        Часть 2  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5153991/

                        Часть 3  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5153861/

 

          Отрывок №6 (New)    http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5240428/

 

Продолжение следует...

 

ВНИМАНИЕ: Я буду отсутствовать до пятницы, и потому прошу извинить меня, если я не смогу вовремя ответить на ваши комментарии.

 

С уважением Indilhin.

Вчера я задался простым вопросом: Кто я? Не знаю, почему этот вопрос пришел мне в голову. Был прекрасный весенний день. Ярко светило солнце. Над полем кружили птицы. Небо было таким ясным и чистым, что мне казалось, будто весь мир таков, как это небо. Я чувствовал некое умиротворение, тихий покой, какие испытывает человек, достойно проживший долгую жизнь.

Закончив пилить дрова и, оттащив их под навес, я вышел в поле. Там я уселся на мягкую зеленую траву и, положив слегка ноющие от работы руки на колени, следил за аистами, которые дружно стрекотали в своем гнезде. Как правило, эти грациозные птицы сплетали свои гнезда на столбах и водонапорных башнях. Вот и теперь небольшая семья о чем-то беседовала на забытом покосившемся от времени и непогоде сером столбе. Внезапно, один из аистов расправил крылья и устремился в небо. Он кружился словно большое перышко, а я зачарованно следил за его полетом.

Вот тогда-то мне и пришла в голову эта мысль: кто я? Мне показалось будто это не я, а кто-то другой спрашивает меня об этом.

Я погрузился в размышления, продолжая следить за парившим в небе аистом.

Кто же я на самом деле? Да, я понимаю, что человек. У меня есть руки и ноги, есть сердце, которое движет по сосудам кровь, снабжая все органы питательными веществами. Да, я – человек.

Этот ответ нисколько не удовлетворил меня.

Кто я? Если бы какой-нибудь психоаналитик задал мне этот вопрос, что бы я ответил? Я добрый и веселый? Но это неправда, я очень часто веселюсь, чтобы другим было весело, я поступаю хорошо, чтобы не обмануть ожидания других или чтобы избежать конфликта. Но это лишь внешние проявления. Кто же я на самом деле? Каковы же мои настоящие чувства? Чувства, не замутненные окружающими меня людьми, чувства, что исходят из самой глубины моего сердца?

Я очень часто говорю не то, что думаю, и делаю не то, что более близко моим желаниям. Я, словно слепой, отправился в голодную пасть общества, которое проглотило меня, заставив позабыть о себе.

Что я говорю? Это же я виноват. В порыве сохранить свой покой я растратил себя. Так кто же я?

Я не веселый бодрый парень, каким меня знают на работе, и я не вдумчивый и погруженный в собственные мысли философ, каким знают меня близкие родственники. Я не безвольный «подкаблучник», как считают друзья, и я не талантливый писатель, каким кажусь моим читателям. Все эти маски, я надеваю, чтобы жить в этом мире, чтобы быть достойным членом общества, чтобы быть полезным и тем самым оградить себя от опасностей подстерегающих того, кто смеет плевать обществу в лицо. Кто я? Шарлатан, растративший себя ради того, чтобы избежать невзгод и горестей? Или, может быть просто трус?

Когда меня обижают, я улыбаюсь обидчику в глаза и не признаю его злобы. Когда же он идет просить прощения, я с радостью прощаю его. Почему? Я прощаю его, потому что так надо. Потому что тогда я буду спокоен, буду плыть по течению и мне не нужно будет бороться. Я представляю себя невозмутимым небом, которое нельзя оскорбить или обидеть, которое нельзя замарать ни одним плевком. Но так ли это на самом деле? Кто же я? И что я думаю в такие моменты? Что думает тот, кто не дорожит своей умиротворенностью? Что думает тот, кто не боится конфликтов? Я посмотрел и увидел, что такого человека во мне нет…

Меня нет…

Я всего лишь та рубашка, которая подойдет каждому в этом мире, потому что она умеет быть и маленькой, и большой…

Меня нет…

 Я лишь сгусток чужих эмоций и переживаний, я страх, я инстинкт самосохранения, я примитивный организм, который живет лишь для того, чтобы жить, который растрачивает себя в мире для того, чтобы мир не уничтожил его.

Я!

Я!!

Я!!!

Все это говорит о том, что меня нет. Я потерял себя…

Не спорю, возможно, таких, как я общество называет полезными, добрыми и общительными. Таких, как я ценят за их бесконфликтность, за их сострадательность и порядочность. Такие, как я приятны в общении и очень часто уважаемы. Но, скажите мне, кто полезен? Кто добр и общителен? Кто бесконфликтен и сострадателен? Кто уважаем? Скажите, кто? Кто, если меня нет? Есть лишь доброта, любовь, сострадание, бредущие своим путем через мое сердце, но меня нет. Меня нет…

Есть лишь муравей, что трудится не покладая рук, чтобы остаться в живых, но нет мотылька, который одиноко устремляется к свету, чтобы погибнуть, потому что так велит ему его сердце. Я – машина, робот, маленький винтик одного великого механизма, актер бесконечного спектакля, жертва беспощадного розыгрыша, но я хочу быть бесплотной идеей в голове мыслителя, хочу быть тем, кто стоит вне всякого спектакля и вне всякой игры.  Я хочу быть завершенным, хочу быть одним целым, а не дополнением к чему-то.

Я ищу себя и не нахожу. За каждым моим стремлением и желанием скрывается связь с миром, но где же я сам. За причиною моих действий всегда прячется ветхое «должен», но когда же я увижу прекрасное «хочу». Когда? Когда я буду поступать так, а не иначе, не потому что надо, а потому что того желает мое сердце? Когда?

Аист, покружив над полем, приземлился в гнездо и о чем-то застрекотал своей возлюбленной. Я вслушался в этот звук, принесенный внезапным порывом теплого ветра. Неожиданно, я почувствовал некую легкость, словно моя душа покинула тело и устремилась в небо. Я улыбнулся и необъяснимая радость, словно пролитое молоко, заполнило каждую клеточку моего сознания. Это ощущение трудно описать, но мне кажется, что именно так чувствуют себя люди в ожидании чуда. Какими же смешными теперь я вижу свои проблемы. Кто я? Я еще раз улыбнулся той внутренней улыбкой, которая обращена не ко внешнему миру, а к себе – внутрь – в свой мир; улыбка, которая теплой волной опускается к сердцу и заставляет каждого человека почувствовать себя счастливым.

Я почувствовал, как на меня снисходит озарение. Кто я? Моя душа уносилась все выше и выше, но мне казалось, что я падаю…

«Я – песок у дороги» – пришел ответ. Да, маленький желтый песочек, что сочится между пальцев, когда его берешь в ладошки. Я этот маленький песочек, мимо которого за день проносятся десятки машин, спеша куда-то вперед и не замечая, что этот песок у дороги это огромный мир. Огромная вселенная…

Я подошел к дороге и лег в песок так, что мои глаза оказались очень близко к золотистой поверхности. Я смотрел в эти желтые глаза и видел себя. Прополз какой-то жучок, а потом, расправив крылья, с громким жужжанием унесся в небо; подул ветер, и несколько песчинок сместились в сторону. Передо мной ползали какие-то мелкие букашки, для которых эта кучка песка была целой вселенной. Они рылись, что-то строили, закапывались в песок и уносились в высь. В своей суете, они так сильно походили на людей, что я рассмеялся. Да, наш мир это лишь одна маленькая кучка песка у дороги. Как же ты необъятна и велика вселенная, сколько тайн и мудрости заключено в тебе! Как же можно все это выдержать и не разорваться на части! Я закрыл глаза и медленно провел ладошкой по песку. Ощущение словно гладишь саму бесконечность… Я – песок у дороги…

Я почувствовал невидимые вихри, которые подхватили мое эфирное тело и словно разбросали его по всему миру.

Что я такое?

Я – камень. Да, я камень лежащий в поле. Большой поросший мхом и травой булыжник, который служит креслом деревенскому пастуху и прибежищем множеству букашек.

Я – маленькая травинка, что так умиротворенно колышется под дыханием ветра, и я – этот ветер, что носится по всему миру и секретничает с облаками.

Я – тот покосившийся столб, на котором расположились аисты. Тише… Мне кажется, что я чувствую тепло их гнезда и слышу топот маленьких лапок.

Я – птица, парящая в небе; я ощущаю как, расправив крылья, бросаюсь в объятия синей пустоты, и эта пустота несет меня вперед.

Я – небо; не то, что безропотно сносит оскорбления и плевки, а то, что принимает в себя облака и птиц, то небо, что дает мечтателю на несколько мгновений соприкоснуться с его мечтой и что плачет вместе с плачущим. Я – то небо, что вмещает в себя грозные тучи, что бранится громом и карает молнией, я – небо по которому проносятся капли дождя, и в тихой пустоте которого, танцуют снежинки.

Что же я такое?

Я – те маленькие аккуратные домики у речки, что весной и летом выглядят такими жизнерадостными и веселыми, а осенью и зимой словно засыпают.

Я – та речка, что играет с лучиками полуденного солнца, и где, нерестясь, танцуют рыбы.

Я – тот одинокий дуб в поле, который в своей задумчивости похож на мудрого старца.

Я – сама мысль, сама идея, что разносится по всему миру и прячется в умных головах и книгах.

Я – чувство, что соединяет всех любящих и радующихся, скорбящих и плачущих. Я и есть любящий и радующийся, скорбящий и плачущий. Господи, что же я такое? Неужели я бог этого мира? Кто я?...

Я лежал, устремив все свое внимание на золотистый песок перед глазами. Мимо меня проносились машины. Некоторые сигналили сумасшедшему, неизвестно почему улегшемуся в этом месте. Неужели, я и вправду сошел с ума? Я сумасшедший… Я сумасшедший бог этого мира…

Был прекрасный весенний день. Ярко светило солнце. В небе медленно плыли белые гиганты – облака. Над полем кружили птицы.  Ветер танцевал с ветвями одинокого старого дуба. Откуда-то доносилось журчание ручья, которое, сливаясь со стрекотом аистов и жужжанием насекомых, приятно ласкало слух. В сухой прошлогодней траве прятались маленькие белые цветочки. Мир оживал, а я был всего лишь маленькой кучкой желтого песка у дороги. Я был богом этого  мира...

От автора.

            А теперь, уважаемый читатель, предлагаю немного отдохнуть от «маленького домика на краю вселенной» и потешить свое внимание рассказом «Пустынник».

«Пустынник» был написан достаточно давно; тогда я учился на первом курсе университета, поэтому тех, кто найдет в себе сил и терпения прочесть это творение, прошу не строго судить его.

Язык повествования довольно скуп. Само произведение сжато и суховато. Чего же было еще ожидать от рассказа, который написан буквально за час, да к тому же ради забавы? В то время я увлекался средневековой историей. Тогда я читал некоего арабского историка (имя не помню) времен крестовых походов. Некоторые строчки, описывающие зверства крестоносцев в Иерусалиме, послужили основой для моего произведения. Как-то неожиданно они обросли рассказом, правда, еще в уме. Я решил записать его. Зачем пропадать труду мысли J? И вот, как я уже сказал, буквально за час получил бумажный вариант «Пустынника».

            Недавно я натолкнулся на него и решил перевести в электронный вид. Все-таки часть моей жизни…

            Рассказ написан в стиле готической новеллы. Простотой выражения и примитивностью ужаса напоминает сказку. В нем нет описаний глубоких чувств и нет необычных мыслей. Герои довольно абстрактны. Главный сюжет немного банален и предсказуем. Зачем же я выложил его?... Хороший вопрос. В этом рассказе есть второй неявный смысл, который легко распознается благодаря одной фразе, которая присутствует в произведении, но которую я нарочно оставлю неизвестной. Собственно можно было и не писать всего рассказа, а лишь привести эти слова… Какие? Ищите и найдете.

            Кому-то это произведение покажется средненьким мистическим рассказом (не отчаивайтесь я с вами), а кто-то увидит в нем нечто большее. В конце концов, куда бы мы ни смотрели, мы всегда видим лишь отражение своей сущности.

            Удачи! Надеюсь эта сказка доставит вам удовольствие!

Пустынник.

 

Зачем аскеты уходят в пустыню? Чтобы спрятаться от мира? Или чтобы уберечь мир от себя?

(Куда уходят пророки. Гл.3)

 

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем. И если долго смотришь в бездну, то и бездна смотрит в тебя.

(Ф. Ницше)

 

В 1099 году от Рождества Христова, после длительного путешествия и долгой осады, мы, наконец, овладели Иерусалимом. Позади была тяжелая дорога и множество смертей…

В 1096 году наше десятитысячное войско покинуло Тулузу под предводительством графа Раймонда Тулузского. Нам мерещилась наша будущая слава. Мы – крестоносцы, слуги Господа – шли на освобождение Иерусалима – Великого Града Господня.

Около года наше войско шагало по Европе: сначала в Женеву, потом в Верону, пока, наконец, оставив Фессолонику, мы ни добрались до Константинополя. Там, весной 1097 года, мы соединились с армиями: нормандского герцога Роберта, Готфрида Бульонского из Лотарингии и Боэмунда Тарентского, прибывшего из Южной Италии.

В то время императором Византии был Алексей I Комнин, который, боясь такого огромного войска на территории своей страны, помог нам успешно переправиться в Малую Азию. Здесь мы столкнулись с большими трудностями. Перед нами была огромная раскаленная пустыня. Одетые в тяжелую броню, от страшной жары и болезней ежедневно гибли десятки наших товарищей. Временами будто из ниоткуда появлялась сельджукская легкая кавалерия. Такие набеги уносили немало жизней наших воинов. Армия, выступившая из родных мест в гордом величии, всего за несколько месяцев превратилась в измученную болезнями и голодом озверевшую толпу.

Солдаты нередко ссорились друг с другом за кусок хлеба. Дракам не было предела, некоторые доходили и до убийства. Наши военачальники жестоко расправлялись с такими убийцами, дабы хоть как-то поддерживать дисциплину.

В сердцах наших воинов росла огромная ненависть ко всему окружающему: к сельджукам, к этой пустыне, к этому беспощадному солнцу. Они рвались к Иерусалиму, будто там ожидало то, что могло утолить их злобу.

Быстрым налетом мы захватили Эдессу, но разбились о толстые стены Антиохии, настолько огромные, что по ним свободно проезжала колесница, запряженная четверкой лошадей. Осада длилась несколько месяцев. Взять город приступом нам не удалось. Тогда наши военачальники подкупили одного из командующих вражеским гарнизоном, пообещав ему жизнь и ящик золота, и тот ночью открыл ворота для наших войск. Крестоносцы ворвались в город, неся смерть мусульманам. Закованные в латы, рыцари не жалели ни детей, ни женщин, ни стариков. По улицам рекой текла кровь, утоляя проросшую в сердцах солдат ненависть. Тем, кто был убит на месте, повезло; более неудачливые подверглись жестоким пыткам и насилию. Охваченные плотским желанием и злобой, воины насиловали женщин, перерезая им горло после утоления страсти. Другие врывались в дома и, вырезав целое семейство, рыскали в поисках золотых монет.

Я пытался остановить моих товарищей, но меня никто не слушал. Мои глаза наполнялись слезами при виде крови и жестокости. Чтобы скрыться от этих ужасов, я покинул город, вернувшись в лагерь. День и ночь длилась резня и грабеж, пока к утру следующего дня город, не затих.

В, следующим за Антиохией, штурме Иерусалима принимало участие около двадцати тысяч человек. К нам на помощь пришли генуэзские и венецианские купцы, которые подвезли на своих кораблях лес для постройки стенобитных машин. Солдаты, разгоряченные кровью пролитой в Антиохии, рвались в бой, но наши военачальники тщательно и долго готовились к штурму. И, наконец, в 1099 году от Рождества Христова, после многочисленных сражений, мы овладели Иерусалимом.

Я, Пьер д’Амьен, не видел большей ненависти и злобы, чем те, которые разгуливали в этот день по улицам города. Наученные в Антиохии, солдаты еще больше изощрялись в жестокости. Я услышал, как прокричал граф Тарвус своим рыцарям: «Каждый вошедший в дом первым, становится владельцем этого дома и всего, что в нем!».

Воины с криком растеклись по улицам Иерусалима. Я собрался вновь покинуть город, чтобы не видеть этих зверств. Незаметно я свернул в узкую улочку между двумя домами. Неожиданно раздался женский вскрик. Передо мной появилась молодая девушка, которая пряталась от беспощадных солдат за кучей мусора в этом темном переулке. Ее испуганные глаза умоляюще впились в меня. По красивому смуглому лицу катились слезы. Она упала на колени, и что-то заговорила на непонятном языке. Через несколько мгновений она униженно целовала мои ноги.

- Не надо. Остановись. Я не трону тебя.  

Внезапно в другом конце улочки появился солдат в красных от крови доспехах и, завидев девушку, бросился к ней. За ним следовало еще десять рыцарей с окровавленными мечами и безумными от похоти глазами. Первый, подбежав к девушке, резко рванул ее за плечо, повалив в кучу мусора. Взобравшись на жертву, насильник стал срывать с нее одежду. Девушка не сопротивлялась и не кричала. Ее испуганные глаза по-прежнему с мольбой смотрели на меня. Подошли другие и начали поторапливать своего товарища, изнемогая от желания в ожидании своей очереди.

Я подошел к насильнику и за плечи оттянул от девушки.

- Эй! Ты что? – тот схватился за меч.

- Оставьте ее! – прокричал я.

- Сам попользовался, теперь, будь добр, не мешай и нам развлекаться с этой куколкой, - раздосадованный солдат вновь взгромоздился на девушку.

Другие хохотали.

Не долго думая, я ударил насильника ногой по лицу так, что он отлетел от жертвы на несколько шагов. Губы солдата тут же обагрились кровью.

- Ах, ты дьявол! – взвыл он и бросился на меня.

Я хотел встретить противника ударом меча, но его товарищи, про которых я совсем забыл, напав сзади, повалили меня на землю. Я сразу же почувствовал, как десять пар ног впиваются в мое тело. Незакрытые доспехами места пронзила острая боль. Из ссадин на лице текла кровь. Я постарался закрыть голову руками.

- Ладно. Хватит с него, - услышал я.

Оставив меня окровавленного лежать  в грязи, они двинулись к девушке, где их товарищ, плюясь кровью, уже выл от вожделения. Бедняжка по-прежнему не подавала признаков жизни, только слезы быстро стекая по лицу, падали в кучу мусора под головой. Солдаты остановились рядом с ней, не пряча мечи в ножны и наблюдая за мной.

Я попытался приподняться. Избитое тело кричало от боли, но, преодолев ее, я встал на ноги. Неподалеку лежал арбалет, который выпал из моей сумки, когда я падал. Быстро вложив в него стрелу, я наставил свое оружие на насильников. Те медленно двинулись ко мне.

- Э, не глупи. Ты ж не убьешь никого из своих товарищей ради этой грязной мусульманки?

Я заметил, что они стараются незаметно окружить меня. Глупцы! На такой-то узкой улочке.

- Ты помнишь, что делают с убийцами в армии, – сказал один из моих противников.

Я понял, что не смогу одолеть их. Девушке не миновать злой участи. Я быстро взглянул на нее. Ее голова дергалась от судорожных толчков мужского тела сверху, глаза по-прежнему были устремлены на меня.

- Будьте вы прокляты! – крикнул я и, повернув оружие, выпустил арбалетную стрелу девушке в лоб.

Насильник вскрикнул. Его товарищи остановились в замешательстве. Девушка была мертва. На мгновение все замерло. Казалось, остановилось само время. Затем, опомнившиеся солдаты, ринулись ко мне.

- Вы ведь не тронете своего товарища из-за этой грязной мусульманки, а?! – выплюнул я со злостью и, повернувшись, пошел прочь.

Никто не стал меня преследовать.

Я брел по Иерусалиму и встречал лишь разрушение и смерть. Повсюду валялись мертвые тела. Некоторые из них были настолько изувечены, что невозможно было узнать, кому то или иное тело принадлежало: мужчине или женщине. Везде была кровь. Она была на земле, на стенах, на опустевших окнах некогда богатых домов. Казалось, что она витает в самом воздухе. Кругом – тела со скрюченными руками. Неестественно вывернутые ноги, безносые головы с пустыми глазницами и щеками красными от крови. В стороне – безжизненное тело девушки с дерзко задранной юбкой. Ее кожа такая белая, такая нежная. Откуда здесь в самом центре ада, взялась эта невинность, это совершенство. Я не мог разглядеть лица из-за вороха одежд, которыми насильник опутал ее голову, когда душил, но я был уверен, что оно прекрасно. Оно сведет меня с ума, если я увижу его. При виде этого поруганного ангела с белой кожей в самом центре ада мне становилось ужасно больно. Я хотел плакать… Или драться… Упасть на колени… Или же ринуться в одиночку против целого мира.

Белая кожа… Я видел, как по ней струиться вода. Почему вода? Не знаю. Но от этого видения веяло жизнью, юностью, красотой. Я видел, как прозрачные струйки огибают плавные неровности молодого женского тела. Куда исчез этот запах весны? Почему на губах я чувствую лишь соленый привкус крови? Белая кожа…

Я шел дальше. Впереди болтался подвешенный к балке безногий труп некогда почтенного старца. Из двух культей бежала кровь. Внизу на мостовой, она превращалась в красную реку, которая устремлялась к стоку, где смешивалась с отходами.

Пройдя немного вперед, я выбрался на небольшую площадь. На ней тоже лежал отпечаток смерти.

- Пьер! - услышал я свое имя.

Кричал Жюль, воин из моего отряда, с которым я прошел от самой Тулузы до Иерусалима. Мы знали друг друга с самого детства. Жюль был очень вспыльчив и не сдержан и потому я старался держаться от него подальше, когда он не в духе.

- Где ты пропадал? Мы искали тебя, - Жюль стоял в дверном проеме одного из домов.

Выбитая дверь уныло валялась неподалеку.

Тут же появилось еще пятеро моих товарищей: набожный Рюи, добродушный молчун Морис, неразлучные Клод и Маро, а также  здоровяк Косе со своим двуручным мечом.

- Скорее Пьер. Мы, кажется, нашли тайник.

С безразличием я присоединился к друзьям.

Внутри царил полумрак. Кроме нас тут больше никого не было. Видимо семья покинула дом.

- Посмотри, что мы нашли, - Жюль указывал на странную дверь в полу. – На ней стоял сундук. Мы тянули его и случайно наши эту дверь. Здесь нет замка. Возможно, она заперта изнутри. Сейчас ребята попробуют прорубить ее топорами.

Появились Морис и Клод с огромными секирами в руках и начали кромсать дверь. Она, как и весь пол, была выполнена добротно, и потому рыцарям пришлось как следует постараться, прежде чем перед ними появилась черная дыра.

Жюль зажег факел и, держа меч наготове, спустился вниз.

- Сюда! Здесь какой-то туннель, - позвал он.

Мы последовали за ним. Внизу и в самом деле был настоящий туннель, который под углом уходил куда-то вниз.

- Посмотрим, какие богатства прячут здесь богомерзкие мусульмане, - Жюль довольно усмехнулся в длинные усы и двинулся вперед.

Через мгновение мы скрылись во мраке подземелья.

Подземный ход был выполнен на славу; пол, потолок и стены были аккуратно уложенные камнем. В высоту туннель был около шести с половиной футов, поэтому мы шагали, выпрямившись во весь рост. В ширину же туннель был довольно узок. Можно было идти только по одному. Повсюду бросалась в глаза ухоженность и отсутствие пыли. За туннелем следили и им часто пользовались.

Мы прошли около пятиста шагов, прежде чем очутились в просторном зале. Свод подпирали четыре больших колонны, покрытые непонятными надписями и символами. Пол и стены, также как и в туннеле, были выложены камнем. Везде наблюдалась та же ухоженность. Зал был пуст.

 Рюи и Косе зажгли еще два факела, и отряд, разбившись на группы, стал рыскать по залу. Я присоединился к Жюлю и Морису. Крепко сжав мечи, мы направились в дальний угол помещения. Вдруг прямо перед нами появился старик. Жюль, не долго думая, ударил его эфесом меча по голове. Старик свалился на пол, волосы на голове тут же окрасились кровью.

- Что это за зал, старый дьявол? Отвечай! – гаркнул Жюль.

Мусульманин молча полз к туннелю, что-то жалобно бормоча.

- Морис, переведи этому безбожнику мой вопрос, - Жюль был раздражен.

Морис выполнил просьбу товарища. Старик пробормотал что-то, продолжая отчаянно ползти.

- Он говорит, что нам сюда нельзя и чтобы мы уходили, - перевел Морис.

- Проклятый старик нас прогоняет? А ну-ка! – Жюль схватил беднягу за ворот куртки и, поставив на ноги, потащил за собой.

Мы шли следом.

Когда мы оказались у противоположной стены, нашему взору предстали небольшие ворота величиной в человеческий рост. Они были выполнены из неизвестного металла и выглядели намного старше зала. Казалось, сначала были установлены они, а потом подле них и для них вырос сам зал. Створки ворот были запечатаны огромной золотой печатью в виде амулета. На нем были изображены четыре концентрических окружности, вдоль каждой из которых тянулись непонятные надписи.

- Золото! Ах ты, старый дьявол! – Жюль и Морис бросились к воротам, подзывая остальных.

Те не замедлили появиться. Все разом принялись отковыривать мечами печать от ворот. Старик испуганно закричал и хотел убежать, но Жюль, опомнившись, ударил его по голове, и пленник потерял сознание.

- Пьер, а ты чего стоишь? Или ты не рад нашей находке? – Жюль недоуменно взглянул на меня.

- Отдай мне старика, - сказал я в ответ.

- Зачем он тебе, глупец? Зачем тебе этот безбожник?

- Он будет моим рабом.

- Ну, как знаешь, старина. Он твой, - Жюль присоединился к остальным.

Я намеривался спасти старика, так как знал, что мои товарищи убьют его, когда он станет им не нужен.

Внезапно я услышал еле различимый шорох в ближайшем углу. Взяв факел у Мориса, я двинулся на шум. Там, обхватив руками колени, сидел мальчишка лет четырнадцати. Опустив голову при моем появлении, он стал нервно всхлипывать.

- Не бойся, - произнес я.

Мальчик поднял на меня большие черные глаза, и я прочел в них ту же мольбу, что и в глазах бедной девушки, которую мне пришлось убить.

- Где ты пропал, Пьер? Так, так, так. Сарацинский щенок, - Жюль, сжимая меч, угрожающе двинулся к плачущему мальчишке.

- Жюль, он - мой, - я встал у рыцаря на пути. – Он - мой. Я первый нашел его.

- Ты хочешь оставить в живых эту тварь?

- Да! – гневно выпалил я.

Жюль остановился, уставившись на меня. Остальные напряженно наблюдали за нами. Жюль молча рассматривал меня, будто изучая, а потом вдруг улыбнулся и сказал:

- Поступай как знаешь, Пьер. Но только, чтоб эта мерзкая бестия не попадалась мне на глаза, - он дружески похлопал меня по плечу и вернулся к воротам.

Я бережно поставил мальчика на ноги и отвел к старику. Тот, завидев безжизненное тело в луже крови, упал перед ним на колени и принялся трясти его, что-то испуганно бормоча. Видимо старик приходился мальчишке дедом.

Послышался радостный крик. Печать, наконец, поддалась, и рыцари, сорвав ее, распахнули ворота. Из черной пасти открывшейся пещеры повеяло холодом, пробирающим до самых костей. Все почувствовали необъяснимый страх. Мальчик и пришедший в себя старик испуганно закричали и прижались друг к другу.

Пещера по ту сторону ворот была намного меньше зала и была совсем не ухоженной. Пол и стены были покрыты толстым слоем пыли и густой паутины. Осветив как следует пещеру, мы обнаружили странные рисунки. На стенах красовались уродливые существа, разрывавшие на части и пожирающие человеческие тела.

- Что за дьявольщина?! – не выдержал Рюи.

Посреди пещеры располагался колодец, откуда веяло мертвым холодом. На потолке, прямо над колодцем, я заметил еще один рисунок, который в десять раз превосходил размерами все остальные. На нем было изображено мерзкое чудовище в нескольких обличьях. Оно словно вползало в грудь к человеку, на лице которого было написано великое страдание и скорбь.

- Живо приведите сюда старика. Мерзавец скажет нам, что это такое. А если нет… - Жюль глянул на свой меч, - пусть прощается с жизнью.

- Он – мой. Ты забыл? – встал я на защиту.

- Пьер, я только узнаю, что это за чертовщина и верну тебе его обратно… в целости и сохранности, - хищно усмехнулся он.

Трясущегося от страха старика бросили перед Жюлем. Морис исполнял роль переводчика.

- Что это за пещера? Где ваша сокровищница? – начал рыцарь.

- Что вы наделали? Теперь мы все умрем… Наши души принадлежат ЕМУ… ОН пожрет нас… Нам конец… Ничто не спасет нас… - нервно бормотал старик.

- Еще раз спрашиваю, старый болван: где сокровищница вашего мерзкого божка?! Отвечай! – Жюль был вне себя от бешенства.

- Мы все уже мертвы… Мы в ЕГО власти… - продолжал старик.

Мальчик тихо плакал.

- Ах, ты тварь! – Жюль выхватил меч и рубанул старику по горлу.

Слова утонули в брызгах крови. Солдат махнул мечом еще раз, и отрубленная голова полетела в колодец. Мальчишка вскрикнул. Я бросился к Жюлю и ударил его по лицу, свалив на пол.

Внезапно из колодца донесся глухой вой, словно где-то далеко сотни людей стонали от жуткой боли. Затем крик. Крик зверя, нашедшего добычу. Из колодца вырвался ураган, затушив наши факелы. Пещера погрузилась во тьму. Потом все стихло. Неожиданно послышался крик одного из наших товарищей, а потом и он потонул во мраке.

Казалось, напряженная тишина длиться целую вечность. Затем загорелся факел, и я увидел Мориса, который крепко сжимал в правой руке спасительный источник света.

Зажгли еще два факела.

- Где Клод? Куда пропал Клод? – в ужасе кричал Маро. – Я слышал его крик…

Рыцари обыскали всю пещеру, но пропавшего нигде не было.

- Наверное, в темноте угодил в колодец, - сказал Жюль, потирая разбитую губу.

- Надо убираться отсюда. Это дьявольское место, - Косе двинулся к воротам.

- Да… И возьмем с собой вот это, - Жюль указал на золотую печать.

Пока рыцари возились с печатью, я подошел к мальчику. Тот испуганно вцепился мне в руку и заплакал.

***

            В это время толпа разъяренных крестоносцев ворвалась в Соломонов храм, где в надежде спасения пряталось около десяти тысяч мусульман. Исполненные ярости, воины набросились на неверных и не успокоились до тех пор, пока не вырезали всех до последнего ребенка. После, в доспехах, покрытых кровью женщин, стариков и детей, крестоносцы встали на колени перед храмом, вознося Богу благодарственную молитву.

***

            Грабеж и убийства продолжались еще несколько недель. Крестоносцы рыскали по округе, находя и уничтожая разрозненные группки мусульман. В пустыне потекли реки крови. Ночами мне не давали покоя крики, что доносились из палатки для пыток. Непонятная злость охватывала меня. Я начинал презирать тех, кого некогда называл своими товарищами. Их жестокость, злоба и алчность, открывшиеся мне во время похода, вызывали во мне отвращение к окружающим меня людям. Я видел этих мерзких животных, получающих удовольствие от чужих страданий, от мучений детей и женщин. Видел их тупые глаза, жаждущие богатства. Видел, как они преклоняют колени перед Господом, топча ногами его заветы и святыни. Видел всю эту мерзость и понимал, что они не заслужили того, чтобы жить, терзая землю своей жестокостью.

            Спасенного мною мальчика, я всегда держал при себе, чтобы никто не мог причинить ему вреда. Я заметил в нашем лагере других мусульман. Многие воины были рады заполучить живую игрушку для своих развлечений, кем-то, как и мной двигала жалость.

Я попросил Мориса побыть на время моим переводчиком и поговорил со своим мальчишкой. Оказалось, его зовут Надир. Тот старик, которого убил Жюль, как я и догадался, был его дедом – уважаемым в Иерусалиме человеком. По  словам моего пленника, Абу Фирас (так звали старика) присматривал за «Пещерой Скорби», где за печатью, что мы взломали, содержался некий злой дух. Абу Фирас готовил Надира занять его место после смерти и поэтому много рассказывал своему внуку о пещере и о ее жутком обитателе.

            Во время повествования мальчик вздрагивал и начинал стонать, а потом повторял слова своего деда, говоря, что смерть идет за нами и что все мы уже мертвы. Я хотел узнать больше об этом злом духе, но Надир был сильно напуган, и ответом на мои вопросы было бормотание о великих муках и вечной смерти.

            Я не верил рассказам мальчика о языческом демоне, обитавшем в глубоком колодце в «Пещере Скорби», считая, что эта история была придумана жрецами, чтобы запугивать бедный народ. Но, несмотря на это, меня терзали сомнения, ставя передо мной множество вопросов, на которые я не мог найти ответов. Меня беспокоило таинственной исчезновение Клода и жуткий крик, который мы слышали в пещере. Многому я не мог найти объяснения, но напрочь отказывался верить в сверхъестественность произошедшего с нами.

             Через несколько дней прискакал гонец из Эдессы, и часть нашего воинства получила приказ вернуться. В эту часть, которая должна была снова пересечь пустыню, входил и я со своими друзьями.

            Первые три сотни отправились в тот же день. Наша же сотня двинулась лишь на следующее утро. Мы должны были нагнать первых через полтора дня пути.

            Когда мы выступали, я заметил, что с нами нет Жюля. Я спросил о нем Мориса. Оказалось, что по необъяснимым причинам Жюль вынужден был задержаться в Иерусалиме.

            - Он просил передать, чтобы мы не волновались и что он вскоре присоединится к нам.

            После того случая у колодца отношение Жюля ко мне нисколько не изменилось. Он вел себя так, словно мы вовсе и не ругались, и мне казалось, что он забыл о том, что я тогда приложился к его лицу. В последнее время Жюль часто смеялся и подшучивал надо мной, особенно если дело касалось заботы о так называемом мусульманском отпрыске. Я искренне надеялся, что мой товарищ не держит на меня зла, и наша крепкая дружба не дала трещины.

- Будем надеяться, - сказал я.

(продолжение ниже)

(продолжение)

***

            Мы продвигались с большей скоростью, чем ожидали и потому надеялись догнать первый отряд еще до заката.

            Я заметил, что в нашей сотне оказались и мои старые знакомые. Те самые, с которыми мне довелось столкнуться на улицах Иерусалима. Они тоже узнали меня и их главарь, которому как оказалось, я сломал нос, часто произносил «баба». При этом он указывал пальцем в мою сторону, а его друзья громко хохотали. Я постоянно чувствовал озлобленный взгляд, буравящий мою спину и, оборачиваясь, наталкивался на моих неприятелей. Они явно что-то замышляли, и потому я старался не спускать руку с меча и глаз с Надира.

            Близился вечер. Мы пристально вглядывались в неясную линию горизонта в надежде отыскать там всадников первого отряда. Внезапно подул сильный ветер. Небо потемнело. Линия горизонта неожиданно начала таять…

Надвигалась песчаная буря. Люди и лошади метались в панике. Командир отдал приказ всем держаться вместе. Я привязал правую руку мальчика к своей левой руке, предварительно усадив его на коня перед собой. Другой рукой я держал стремянна и конец веревки, за которую также взялись Морис, Рюи, Маро и Косе. Все вместе мы плотно прижались к остальным членам отряда, которые также как и мы объединились в небольшие группки.

            Мгновение мы смотрели, как стена из песка несется нам навстречу. Она меняла свои очертания и мне казалось, что я вижу силуэты ужасных существ, скрывающихся за песчаной завесой. Надир плакал, испуганно прижимаясь ко мне. Неужели он никогда не видел  песчаной бури или он действительно боится демонов?

            - Держаться вместе, - гаркнул кто-то рядом, за мгновение до того, как нас поглотил песок.

            Тотчас же сотни мелких иголочек врезались в лицо. Пришлось наклонить голову. Бешено ржали кони, силясь сбросить с себя неуклюжих всадников и умчаться прочь. Веревка в моей правой руке то натягивалась, то ослаблялась. Иногда она просто рвалась из рук.

            Гул ветра становился все громче и громче. К нам спешило само сердце бури. Я покрепче прижал к себе мальчонку и собирался прочесть молитву, как вдруг веревка рванулась вперед, потянув меня за собой так, что я слетел с коня. Надир, привязанный к моей левой руке, слетел за мной. Веревка в моих руках ослабла. Я услышал рядом конское ржание. Чья-то лошадь неслась прямо на меня. От внезапного сильного удара по голове я погрузился в беспамятство.

***

            Постепенно я приходил в себя. Голова раскалывалась. От боли в спине хотелось выть. Надир промывал мои раны. Еле ворочая языком, я сказал ему, чтобы он экономил воду. Сидевший поблизости Морис перевел мальчику мои слова. Тот в ответ что-то пролепетал.

            - Дух пустыни чуть не забрал тебя, - перевел Морис.

            - Что с отрядом? – спросил я.

            - Погибло двенадцать человек: раздавлены в панике собственными лошадьми. Еще около двадцати пяти ранено. Была ужасная ночь.

            - Что? – я не мог скрыть удивления.

            - Да. Ты пролежал без сознания целую ночь и почти весь последующий день, - Морис готовил кусок ткани, которым впоследствии намеревался обмотать мою рану. – Ты знаешь, Маро погиб.

            - Маро?

            - Да. Лошадь проломила ему череп.

            - О, Боже!

            Пока Морис обматывал мне голову тряпкой, Надир сидел рядом, обхватив руками колени, и как-то подозрительно смотрел на меня.

            - И еще, Пьер… - Морис наклонился к моему уху. – Во время бури пропало одиннадцать человек. Их тел так и не нашли. Никто не знает, удалось ли этим бедолагам пережить бурю. Мы обыскали все в округе: ни лошадей, ни каких-либо вещей – ничего. Эти люди словно испарились вместе со всем своим скарбом. Твой мальчишка говорит, что их забрал дух колодца. Многие напуганы. Думают, что в пустыне орудует уцелевшая сарацинская кавалерия.

            Я вспомнил о моих друзьях.

            - Рюи? Косе? Где они?

            - Они с Жюлем.

            Я удивлено посмотрел на Мориса.

            - Жюль присоединился к нам сегодня утром. Сейчас наши друзья помогают раненым.

            - Странно. Как Жюль один выжил в бурю? – я был озадачен.

            - А никак, - Морис закончил с моей головой и принялся обрабатывать свои раны. – Он сказал, что не слышал и не видел бури этой ночью. И еще добавил, что мы немного отклонились от курса, и если бы он случайно ни увидел наш лагерь, то проехал бы мимо.

            - Все это очень странно, - я пытался сложить все фрагменты происшедшего воедино.

***

            Привал затянулся до следующего утра. В итоге оставшиеся семьдесят семь  человек были разделены на две группы. Первая, состоящая из сорока пяти воинов, должна была продолжить путь и соединиться с остальными силами. Вторая же, в составе пятнадцати тяжело раненых рыцарей и семнадцати сопровождающих, направлялась обратно в Иерусалим, где потерпевшим должна была быть оказана надлежащая помощь.

            Благодаря заботливости Мориса и Надира, я чувствовал себя лучше, и поэтому меня включили в первую группу. Итак, мы двинулись дальше.

            Жюль, Косе и Рюи присоединились к нам.

            - Ну, и досталось же тебе, старина! – Жюль приветливо улыбался. – Лучше бы подох твой сарацинский щенок.

            Я не обратил внимания на его слова, брошенные в адрес Надира, так как для Жюля это было обычным явлением, и после происшествия в «Пещере Скорби» его злость не заходила дальше грубых фраз.

            Я заметил одно волнующее обстоятельство. Пропавшие одиннадцать человек оказались моими неприятелями, именно их недоставало в нашем отряде. Я нисколько не сочувствовал этим мерзавцам, вспоминая глаза и слезы бедной девушки, которую мне пришлось убить по их вине. Я искренне надеялся, что их смерть была долгой и мучительной.

            Один день прошел без происшествий. Единственной неприятностью являлось то, что мы до сих пор не соединились с первыми тремястами рыцарями. Но наш предводитель не терял надежды.

            Ночь прошла спокойно. Я спал как убитый. С рассветом, мы двинулись дальше.

            После полудня следующего дня, мы увидели далеко впереди что-то странное. Оно было похоже на некое строение. Но откуда ему взяться здесь, в самом сердце пустыни? Мы решили подойти поближе и выяснить что это такое.

            Когда мы оказались рядом, неописуемый ужас овладел нами.  То, что мы издалека приняли за строение, было грудой подгнивающих частей человеческого тела, сложенных в виде башни. Песок около странного сооружения был багровым от крови. Отдельно лежали одиннадцать голов с пустыми глазницами. В них я узнал пропавших членов нашего отряда – моих неприятелей.

            Надир испуганно схватил меня за руку, и что-то прокричал, указывая пальцем на жуткую башню.

            - Он говорит, что это колодец смерти и что злой дух начал свою охоту, - перевел оказавшийся рядом Морис.

            - Что за дьявол сделал это? – Рюи перекрестился и, вынув из кармана деревянное распятье, принялся целовать его.

            - Проклятье! Мерзкие сарацины! – Жюль кипел от ярости. – Нужно вырезать всех богомерзких тварей! Всех до одного!

            - Что за человек мог сделать такое? – обратился я к товарищам.

            Мне никто не ответил. Жюль продолжал проклинать весь мусульманский род, Рюи читал молитвы, изгоняющие бесов, Косе и Морис напряженно молчали.

            - Что за человек мог сделать такое? – уже громче повторил я.

            Мгновение спустя я соскочил с седла и направился к группе храбрецов, решивших осмотреть зловещее творение.

            «Как их тела оказались так далеко впереди нас? Что за неведомая сила затащила их сюда?» - думал я.

            Когда я оказался около сооружения, меня чуть не стошнило. В боях я повидал много трупов, видел, как отрубали руки и ноги, видел, как люди теряли внутренности, вываливающиеся из распоротых животов. Но здесь похоже поработал сам дьявол, воплотив все ужасы крови и страданий в своей жуткой скульптуре. Ноги и руки были аккуратно отделены от тела и изрезаны так, что можно было видеть обнаженные кости и сухожилия. Туловища были вспороты, но, несмотря на зияющие раны, внутренности оставались на месте, словно неведомый мастер искал душу в каждом из тел, стараясь при этом не испортить общей картины.

            - О, Господи! – услышал я рядом.

            Кого-то из рыцарей вытошнило.

            Люди долго не могли прийти в себя. Никто не решался больше приближаться к этой дьявольской игрушке, лишь барон Тернье – наш предводитель – продолжал сохранять самообладание. Дав время пережить шок, он приказал разрушить смердящую скульптуру. Поползли собравшиеся с силами люди, вооружившись копьями, и принялись подтаскивать останки к себе.

            - Морис, меня волнует еще одна вещь, - сказал я.

            Надир жался ко мне; мы наблюдали за происходящим, напряженно ожидая чего-то ужасного.

            - Что Пьер? – Морис держался молодцом.

            - Почему падальщики не набросились на такой богатый стол?

            - Возможно, их что-то испугало. Что-то, чего мы не видели, - у моего товарища пробежала дрожь по телу.

            Жюль по-прежнему был уверен, что это зверства уцелевшего отряда сарацинской кавалерии и склонял барона, набрав побольше людей, ринуться на поиски гадкого мусульманского отребья.

            Наконец, рыцари справились с массой человеческих тел и конечностей. Вдруг послышались крики. Воины в ужасе звали барона Тернье. Я с товарищами тоже бросился к зловещему месту, оставив Рюи приглядывать за Надиром.

            То, что представилось нашему взору, было еще ужасней, нежели башня из человеческих останков. Под грудой конечностей зияла черная бездна. Барон бросил туда факел. Тот долго мерцал маленькой звездочкой во мраке, пока не исчез совсем. Больше всего нас напугало то, что стены адской ямы были выложены человеческими костями. Воины, охваченные паникой, бросились бежать. Барон попытался усмирить испуганную толпу. Кому-то показалось, что в колодце он увидел полуразложившуюся голову своего приятеля, которого вместе с первым отрядом отправили обратно в Иерусалим.      

            Теперь замолчал и Жюль. Здоровяк Косе перекрестился. Мы все боялись. Я сдерживал себя, чтобы не запаниковать, но внутри все дрожало, мне хотелось подобно остальным броситься бежать. Надо как можно скорее убираться отсюда. Где Надир? Он мне расскажет, что это за дьявол. Я узнаю всю правду. Что же за тварь мы выпустили на свободу?

            - Морис, пойдем со мной. Мне нужна твоя помощь.

            Морис молча последовал за мной.

            Рюи куда-то исчез. Мальчишка сидел один, обреченно обхватив руками колени, и нервно шатался из стороны в сторону.

            - Морис, мне нужно поговорить с Надиром. Переводи, – быстро выпалил я.

            Тот кивнул и приготовился выполнять мою просьбу.

            - Надир! Надир!

            Мальчик перестал раскачиваться и, подняв голову, посмотрел на меня.

            - Надир, я верю тебе, - продолжал я. – Там, в «Пещере Скорби», мы выпустили злого духа, верно? Все эти ужасы его рук дело, да?

            Надир кивнул в ответ.

            - Скажи, как нам можно его остановить? Что он такое? Что нас ожидает? Не молчи!

            - Мы все умрем, - обреченно проговорил Надир. – Все…

            - Разве его нельзя остановить?

            Мальчик отвернулся и продолжил:

            - Вы выпустили ЕГО из колодца, дав ему напиться кровью моего деда… Потом ОНО сожрало вашего  друга. ЕМУ было достаточно крови, которая текла по улицам города, чтобы разорвать оковы и войти в одного из вас…

            Тут я прервал Надира.

            - Постой. Ты говоришь, что этот злой дух сидит в одном из нас?

            - Да. Иначе он не может возвращаться в наш мир, за своими жертвами… за нами… Сердце одного из ваших людей, тех, кто был у колодца – врата, через который демон приходит в этот мир. ОН выпьет нашу кровь, и отправиться на поиски новой крови… ОН никогда не остановится.

            Мальчик замолчал.

            Я складывал отдельные кусочки мозаики воедино, пытаясь увидеть выход из сложившейся ситуации. Итак, оказалось, что в колодце находился демон, злой дух, который был связан некой древней магией. Когда Жюль убил старика, этот демон получил достаточно крови, чтобы ненадолго вырваться из колодца, который удерживал его в мире духов, сожрать нашего товарища и оказаться на улицах Иерусалима. Там, этот дух и набрался той силы, которая помогла ему окончательно порвать удерживающие его цепи и сделать сердце одного из нас вратами в его царство. Когда демон испытывал жажду, он воплощался в нашем мире через человека, и, насытившись, вновь возвращался в мир духов. До того как мы освободили это зло, единственной лазейкой в этот мир был колодец в пещере, который был запечатан магическим заклинанием. Теперь же у демона появились другие врата – человеческое сердце.

            - Если мы убьем того, чье сердце стало вратами для великого зла, что будет тогда?

            - Вы не сможете лишить жизни ЕГО раба. ОН охраняет его. Да, и знаете ли вы кто он? Или может, вы перебьете друг друга?

            - Но если у нас все-таки получиться? Что тогда?

            - Тогда дух вернется в колодец в «Пещере Скорби» и останется там до тех пор, пока чья-нибудь кровь не освободит его вновь.

            - Что же нам делать? – обратился я к Морису. – ИМ может быть любой из нас. Может, это ты. А может, я. Или набожный Рюи. Или…

            - Или Жюль, - закончил за меня Морис. – Ведь многое против него. Его не было с нами во время бури, когда исчезли эти одиннадцать. А затем он неожиданно появился из ниоткуда, да такой бодрый. Что он делал в Иерусалиме? Почему он, черт его возьми, там задержался?

            - А пойдем спросим у него сами, - предложил я. – Хотя, постой, ты оставайся с мальчишкой. Я пойду один. Береги Надира. Он наше спасение.

            Морис кивнул мне в ответ, а я уже бежал на поиски Жюля. В лагере царил хаос. Кто-то сворачивал палатку, кто-то в спешке укладывал свой скарб на испуганную лошадь, нервно следящую за происходящим вокруг. Все желали побыстрее убраться отсюда.

            А вот и Жюль. Вместе с Косе они взваливали походные мешки на своих лошадей. Я сразу же набросился на него с вопросом:

            -Жюль, почему ты задержался в Иерусалиме?

            - Я… я должен был. У меня были дела.

            - Не нужно увиливать, отвечай! – не прекращал я.

            - А какое тебе дело? – Жюль отмахнулся от меня рукой. – Ты выбрал неподходящее время для расспросов.

            Я резко развернул его к себе и схватил за ворот куртки:

            - Там, в пещере, помнишь? Мы выпустили сарацинского дьявола. Это он трупами уложил пустыню. Он в одном из…

            Не дав мне договорить, Жюль ударил меня в грудь, и я, потеряв равновесие, упал в песок.

            - Ты совсем свихнулся со своим щенком. Чертов мусульманский заступник! – в глазах Жюля полыхала ярость.

            Он хотел ударить меня ногой под ребра, но я быстро откатился в сторону и вскочил на ноги. Жюль с ревом бросился на меня, выхватывая на бегу меч. Я выхватил свой и ловко отразил его выпад. Мой противник принялся осыпать меня ударами. Я умело отражал каждый из них, выжидая подходящий момент для финального выпада.

            Вдруг до меня донесся жуткий крик. Я не мог не узнать этот леденящий сердце рев демона колодца. На мгновение я отвлекся и чуть не упал, споткнувшись о чей-то мешок.

            Все в лагере затихли, только мы с Жюлем продолжали схватку. Рев нарастал, становясь все сильнее и сильнее, словно его чудовищный обладатель с быстротой ветра несся из мрачных глубин прямо на нас. Задрожала земля. Потом внезапно стало тихо. Я увидел, как Косе бросился к Жюлю, чтобы оттащить его от меня. Ко мне бежал Морис и что-то кричал.

            Вдруг земля вздрогнула словно роженица в схватках, исторгая из себя нечто мерзкое и ужасное. Я и мой противник упали на землю, выронив мечи. Из колодца появилось отвратительное многорукое создание. Каждый палец чудовища был увенчан огромным когтем. Тварь будто зависла в воздухе, разинув огромную зубастую пасть, испускающую зловоние. Мощный торс чудовища был покрыт широким поясом, к которому словно бусины были прикреплены человеческие головы. На лице каждой из голов читались неописуемые муки, которые приводили в ужас. Одни головы рыдали, другие кричали от боли и злости. Существо снова издало ужасный рев и бросилось к толпе паникующих людей. Те, кто пытались встретить чудовище оружием, были разорваны первыми. Тварь ловко орудовала огромными когтями, оставляя в песке выть от боли полуживые изуродованные тела. Пытавшихся спастись бегством постигла та же участь, что и более смелых воинов.

Барон Тернье быстро собрал около себя самых отважных, которые построившись в боевой порядок, принялись осыпать чудовище градами стрел и копий. Но тварь была неуязвима. Не обращая внимания на сопротивление, она продолжала рвать и терзать человеческие тела.

            Морис куда-то пропал. Косе угодил в лапы чудища вместе с убегающей толпой. Рюи я не видел с тех пор, как оставил с Надиром, когда шел к колодцу. Жюля же я видел ясно. Он мчался к кучке сопротивляющихся под предводительством барона Тернье, словно желая присоединиться к ним. Схватив свой меч, я, что есть сил, бросился к нему. Жюль был быстр, но ему помешали части тел разбросанные по песку. Он споткнулся и упал. Я настиг его, когда он пытался подняться. Взмах меча, и голова Жюля присоединилась к головам других мертвых воинов.

            Я ожидал, что тварь исчезнет, но она по-прежнему кромсала остатки отчаянно сопротивляющихся рыцарей. Что такое? Это был не Жюль? Не может быть! Кто же? Остался я, Морис и куда-то пропавший Рюи. Надо найти их.

            Вдруг я почувствовал, как что-то огромное и тяжелое обрушилось на меня сзади, больно ударив по затылку. Не удержавшись на ногах, я упал и потерял сознание.

(продолжение ниже)

(продолжение)

***

            Я пришел в себя от того, что кто-то сильно тряс меня за плечо:

            - Пьер! Пьер! Очнись же, наконец!

            Я с трудом открыл глаза.

            - Морис?

            - Хвала Богу, ты жив! Пьер, ты жив! – Морис плакал от радости.

            - Что случилось? Где чудовище? Где дух колодца?

            - Пьер, ОН ушел. Мы загнали его обратно в преисподнюю. Эта тварь вернулась в ад.

            - Что случилось, Морис? Как?

            Мой товарищ то и дело обнимая меня и произнося хвалу Господу, поведал мне о случившемся. Он начал с того, как я оставил их с Надиром, отправившись на поиски Жюля… Морис принялся укладывать вещи и на несколько мгновений потерял мальчика из виду. После первого сотрясения земли Надир неожиданно вскочил и бросился бежать к колодцу. Морис заметил его, когда он был уже далеко. Воин был очень напуган и потому не стал преследовать беглеца. Вместо этого он бросился на мои поиски. Увидев, что я сражаюсь с Жюлем, он хотел помочь мне. Потом появилось чудовище. В первые мгновения Мориса сковал ледяной ужас. Он не знал что делать: то ли бежать, то ли бросаться в бой.  Потом он видел, как я преследую Жюля, видел как я лишаю того головы и тоже понял, что я совершил ошибку. Отчаявшийся воин уже готовился достойно встретить смерть, когда заметил в песке человека, прятавшегося под грудой тел; тот что-то уверенно шептал. Морис узнал Рюи. Он незаметно подобрался к нему и молниеносно поразил в сердце. После этого, по словам Мориса, сразу же все прекратилось. Чудовище исчезло. И если бы не песок, окрашенный кровью, если бы не стоны умирающих людей, и не разбросанные части тела, можно было бы подумать, что все происшедшее было лишь иллюзией, миражом, кошмаром. На глазах у Мориса гибли люди: кто от потери крови, кто от жуткой боли. Он носился от тела к телу, пытаясь помочь каждому, но стоны постепенно стихали, пока не наступила полная тишина. «Я остался совсем один», - говорил Морис, - «Но, вдруг под туловищем мертвого воина в окровавленных доспехах увидел тебя». Оказалось, что когда я отсек Жюлю голову, на меня свалилось чье-то искалеченное тело, лишив сознания, что, возможно, меня и спасло.

            Морис помог мне подняться. Дважды побитая голова ужасно болела.

            - А где Надир? Ты видел его после того, как он убежал от тебя?

            - Нет, Пьер. Я и тела его не нашел. Наверное, чертов бесенок свалился в колодец.

            Понемногу я стал приходить в себя и уже мог передвигаться без посторонней помощи. Это место наводило на нас ужас, и потому мы желали быстрее убраться отсюда. Морис  быстро наполнил две сумки провизией, и мы, не оглядываясь, устремились к горизонту. Лошадей не было: одни в панике сбежали, другие были растерзаны чудовищем. Нам предстоял трудный путь пешком через раскаленную пустыню. В останках барона Тернье мы обнаружили карту. Прикинув наше местоположение, мы решили, что у нас есть большой шанс добраться до Антиохии, куда мы и направились.

***

            Двенадцать дней мы пробирались через беспощадные пески. Целых двенадцать дней мы заново переживали все случившееся с нами. А впереди была бескрайняя пустыня. Безжалостно жгло солнце. Постоянно мучила жажда. Приходилось расходовать много воды. Доспехи и оружие мы выбросили, оставив при себе лишь два меча, один арбалет и нож. Очень часто мы видели зеленые оазисы с прохладными реками и сладкими плодами на деревьях. Но они  таяли, как только мы приближались к ним, от чего хотелось выть и биться головой о землю. Наши тела превратились в вялые куски мяса. Терзаемые беспощадной болью и усталостью, мы валились замертво с наступлением сумерек и, забыв выставить ночную стражу, спали до самого рассвета. А потом вновь бесконечная пустыня, жара и боль.

            Моя голова заживала плохо и начала гноиться. Приходилось часто промывать ее водой. С Морисом дело обстояло лучше. Глубоких ран у него не было, лишь ушибы, да мелкие порезы, которые, впрочем, тоже отказывались заживать.

            Мы уже не знали, дойдем ли мы. Увидим ли когда-нибудь края, где родились и выросли, где остались наше сердце и наша любовь.

            Судьба пропавшего Надира стала проясняться. Как-то утром я обнаружил детские следы неподалеку от места нашего ночлега. Мальчишка следовал за нами. Но почему он не показывался и не пытался присоединиться к нам. Может быть, он опасался плена, боялся, что мы сделаем его рабом или прикажем повесить, как только окажемся в Антиохии. Но почему он тогда следовал за нами, а не бежал прочь? Ответа на этот вопрос я не знал.

            Так мы прошли еще три дня, а конца нашему путешествию не было видно. Запасы воды подходили к завершению. С каждым заходом солнца таяла наша надежда. Мы отказывались верить, что когда-нибудь выберемся из этого песчаного ада.

            Однажды утром, я проснулся и обнаружил, что Морис исчез. Рядом лежал его плащ и вещи. Все было так, как он оставил перед тем, как ложился спать. Но не было самого Мориса. Я подумал, что он, возможно, отправился осматривать окрестности, как вдруг почувствовал странный запах. Мне стало страшно. Я начал бегать, зовя Мориса, но никто не отвечал. Я был готов расплакаться, но вид друга, лежащего впереди, остановил меня. Я помчался к нему со всех ног. Что с тобой случилось, Морис? Но предо мною оказались лишь останки товарища: туловище и одна рука. Остальные части тела исчезли.

            - Нет! – закричал я при виде ужасной картины.

            Этого не может быть. Мы же убили это чудовище. Мы убили ЕГО! Как ОНО вернулось? Морис, друг мой!

            Страх и отчаяние наполнили мое сердце, и я бросился бежать от этого места. Я бежал и бежал, пока у меня не подкосились ноги. Тогда я свалился в песок и долго плакал…

            Вечером я вернулся к останкам Мориса, чтобы закопать их. Кое-как руками, я вырыл моему товарищу могилу и, зарыв его, прочел молитву.

Я знал, что одному мне не добраться. Мой друг, зачем ты покинул меня? Почему тебя выбрала эта тварь? Картина стала проясняться. Выходит, с самого начала дух колодца скрывался в мальчишке. И он, наверное, смеялся,  когда мы по его наущению убивали друг друга. Бедный Жюль, бедный Рюи. Мы с Морисом замарали руки их кровью. Надир играл с нами… эта тварь играла с нами.

            Время остановилось. Я сидел около могилы друга и смотрел, как печально заходит солнце.

            Когда пришла ночь, я решил покончить с этим. Или я, или эта тварь. Я буду ждать Надира. Пусть он приходит за мной. И если это чудовище не поразит меня первым, я вырву его зловещее сердце.

            Я притворился, что ложусь спать. Меч, я положил рядом с собой для отвода глаз, а кинжал спрятал в рукаве. Ночь уже полностью вступила в свои права. Я лежал, не шевелясь, и издавая негромкий храп. Сердце гремело в груди, готовое вырваться из оков плоти. Для меня этот гром казался громом неба, и я боялся, что он выдаст меня. Полночи я пролежал настороженный и без движения, но так ничего и не произошло. Я чувствовал, что начинаю засыпать. Внезапно я услышал тихие приближающиеся шаги. Вот и Надир пожаловал. Посмотрим кто кого.

            Я слегка приоткрыл глаза и увидел мальчишку склоненного надо мной с ножом в руках. Я подождал пока он занесет руки для удара, а потом, выхватив свой кинжал, пронзил сердце мерзкого создания. Надир молча рухнул на землю. Я же, в ярости вытащив кинжал, погрузил его вновь. Я колол и колол, пока тело мальчишки не превратилось в ошметки плоти. Затем, взвыв подобно зверю, я вырезал сердце из груди безжизненного тела и, разрубив его на части, швырнул в песок.

            Вот так, тварь! Умри! Сдохни! Это тебе за всех! Возвращайся обратно в свой ад!

            Я не помню, как я уснул, но утром я очнулся весь в крови, а рядом валялся растерзанный труп Надира. Я не стал хоронить его, а, постояв около могилы Мориса и попрощавшись с ним, отправился дальше.

            Еще два долгих дня я шел через пустыню в одиночестве. В середине третьего дня моего одинокого пути, я увидел что-то впереди. Я нисколько не обрадовался этому, приняв это нечто за мираж.

Вдруг я заметил, как от видения отделились две точки и направились ко мне. Неужели это конец? Неужели я дошел? О, Господи, неужели я спасен?! Я бросился навстречу точкам. Это оказались всадники. Впереди шагал один из антиохийских патрулей.

            Чьи-то руки бережно подобрали меня и уложили на носилки. Я хотел сказать им кто я, хотел поведать о демоне колодца и о погибших товарищах, но язык отказывался повиноваться. Я услышал:

            - Все будет в порядке, брат. Богомерзкие сарацины поплатятся за все.

            Кто-то принялся промывать мои раны. Мне что-то влили в рот, и я погрузился в глубокий сон.

            Мне снился родной дом со множеством старинных оружий и доспехов, украшавших стену гостиной. Снились теплые и светлые комнаты, по которым я любил бродить в одиночестве. Снился зеленый сад около нашего летнего замка, со множеством прелестных птиц и деревьев. Снились трое младших братьев и… отец. Они звали меня, а я отвечал, что скоро приду к ним, что скоро вернусь домой. Скоро… Они тепло улыбались в ответ и говорили, что ждут меня. А я плакал, как ребенок. Скоро…

***

            Я проснулся в просторной палатке. Подо мной был мягкий тюфяк. Голова почти не болела. Руки и ноги беспрекословно повиновались. Я чувствовал себя отлично. Рядом со мной никого не было. Я попытался встать, и мне это удалось.

            Я вышел из палатки и тут же попал под яркие лучи полуденного солнца. Я находился в центре небольшого лагеря. Мирно догорали костры. Безобидно поблескивало сложенное у палаток оружие… И никого. Казалось, что лагерь пуст.

Оглядевшись, я заметил нечто за рядами палаток и незамедлительно направился в ту сторону. Легкий ветерок шаловливо играл с моими волосами. Я ощущал легкость, некое чувство безграничной свободы и словно порхал над землей. Я вернусь домой, вернусь к вам, мои родные!

            Преодолев линию палаток, я не сразу понял, что предстало моему взору, но когда это произошло, ноги мои подкосились, и я рухнул на колени. Передо мной был воздвигнут огромный колодец, до краев наполненный кровью… Колодец из частей человеческого тела.

             Я взвыл от отчаяния. Так вот в каком сердце нашел убежище проклятый демон. Все это время демон из «Пещеры Скорби» был во мне! В бешенстве я бился головой о песок, пытаясь вырвать из груди сердце. Выбившись из сил я рухнул на землю и долго пролежал продолжая выть, словно раненный зверь. Потом я схватил кинжал и хотел проткнуть себя, но сталь сломалась о мое тело. Я не мог убить себя. Не мог изгнать чудовище из моего сердца. Не мог освободиться. Я вынужден был вечно держать в себе это зло, вечно уничтожать тех, кого люблю, и кому хотел дарить лишь одно счастье. О, Господи, почему это случилось со мной! Почему я должен был перенести весь этот ужас? Почему я не умер как Морис, Надир и остальные? Бедный Надир, он догадался, что злой дух колодца во мне и пытался меня остановить. А я… Я убил его. Боже, что мне делать? Покажи мне решение. Помоги мне теперь, когда ты мне так нужен!

Но небеса лишь смеялись в ответ, а я плакал…

С наступлением сумерек, похоронив останки антиохийского патруля, я покинул мертвый лагерь. Я брел назад, в самое сердце пустыни. Подальше от всех людей, которым я могу причинить боль. Подальше, в надежде, что, истощая  свое тело, я буду уничтожать и злого духа во мне. Я шел туда, где меня ждала могила моего друга и растерзанное тело Надира. Я хотел умереть рядом с ними. Я надеялся, что они простят и примут меня...

Тем, кто не знаком с романом «Маленький домик на краю вселенной» советую читать фрагменты в следующем порядке:

 

Отрывок №1    http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post4935414/

 

Отрывок №2    http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post4966252/

 

Отрывок №3:

                        Часть 1  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5039601/

                        Часть 2  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5039464/

 

Отрывок №4    http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5082924/

 

Отрывок №5:

                        Часть 1  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5154198/

                        Часть 2  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5153991/

                        Часть 3  http://www.liveinternet.ru/users/indilhin/post5153861/

 

Следует заранее предупредить читателя, что отрывок №5 самая бездарная из моих работ, поэтому прошу отнестись к ней с пониманием.

 

Продолжение следует.

Автобус подъехал к остановке, и я вышел. Темнело. Улицы были заполнены людьми, спешащими по своим делам. У меня тоже было дело, и я тоже спешил. Вечер обещал быть не очень приятным, как и все вечера, когда мне нужно было мыть бабушку. Но мои мысли всю дорогу от работы до того места, где я теперь находился, были заняты происшествием на сатанинской «вечеринке». Я перебирал всевозможные варианты, выдвигал версии, и всегда они были полны недостатков, всегда разбивались о прочные стены логичных рассуждений, вынуждая меня перебирать все события того вчера вновь и вновь.

            Я обогнул стройку, которая началась еще в те времена, когда я жил здесь, и теперь была «заморожена». Осторожно оглядываясь по сторонам, я перебежал дорогу и нырнул в темную арку. На удивление здесь было тихо и спокойно; раньше же здесь обуреваемые неуемной жаждой профилактики строители постоянно бурили асфальт и выкапывали водопроводные трубы, от чего жители дома номер 30 страдали из-за отсутствия воды. Теперь все было спокойно. Времена меняются…

            Пройдя арку, я оказался во дворе. Здесь я, так сказать, родился и ходил в садик, сюда же я вернулся из Сибири после окончания школы и здесь жил пока учился в университете. Когда я жил в этом районе, мне казалось, что лучше его нет на свете. Он казался мне живым и жизнерадостным. Теперь же каждый раз, когда я приходил сюда, я видел лишь распад и нечистоту. Этот район стал казаться мне грязным. От него веяло некой нечистой тоской, которая была настолько сильна, что я мог уловить ее в местных запахах. Возвращение сюда было всегда испытанием для моего терпения и внутреннего равновесия, но, несмотря на это, я ходил сюда раз в три недели, чтобы сделать то, что должен был сделать.

            Подойдя к угловому подъезду длинного дома, который подобно китайской стене огибал весь двор, я снял с плеч рюкзак и достал оттуда ключи от квартиры. Раньше у меня не было своих ключей и для того, чтобы попасть в квартиру, мне нужно было договариваться с тетей Машей или с ее детьми – Верой и Антоном – о том, чтобы кто-то был дома. Это было очень сложно, так как дозвониться до них было настоящей проблемой. Тетя почти никогда не подходила к телефону, да и не было у нее нормального телефона… Хотя нет, конечно же, был – хороший телефон с определителем номера, но стоял он у Веры в комнате и попасть к нему было невозможно, потому что моя двоюродная сестра поставила замок на дверь и никого туда не пускала. В общем, они предложили сделать мне свои ключи, когда однажды я не смог попасть в квартиру и простоял у подъезда пол дня, пока не пришел Антон. Обидней всего было то, что в тот день тетя была дома, просто она лежала в постели, и ей было лень идти открывать дверь. Почему лень? Моя тетя была, как бы это помягче сказать, психическим ненормальным человеком. Ну, комплекс чистоты, понимаете? В день она смыливала на руки по большому куску мыла, ходила в туалет, не закрывая двери, в страхе, что упрется в нее головою. Она никогда не садилась на унитаз, а оправляла нужду на весу и поэтому часто не попадала в отверстие, из-за чего мне, как любителю порядка и уюта, приходилось всегда убирать ее «проделки».

Комплекс чистоты проявлялся во многом, но самым ужасным было прикоснуться к тете или же к ее вещам. Вот тогда-то любой получал по первое число.  За время, что я прожил в этом доме, я наслушался столько матов и оскорблений, сколько не слышал за всю свою жизнь. Если бы я не научился игнорировать их, то со своей склонностью к тишине и спокойствию сошел бы с ума. Когда я нечаянно задевал Машу или по забывчивости вешал свое пальто рядом с ее курткой, она начинала кричать и осыпать меня оскорблениями, утверждая, что я сделал это специально. Впрочем, касаться ее было и не обязательно, главное, что вы оказались рядом в неподходящий момент, и даже если вы уверены, что были далеко от нее, моя тетя будет утверждать, что вы просто хамски вытерлись об ее одежду. Маша будет просить вас повторить произошедшее, для того чтобы окончательно убедиться было прикосновение или нет. И в итоге будет восклицать: «Ты же коснулся! Ты что не видишь?! Болван, ты вытерся об меня своей грязной майкой!». В такие моменты я просто не слушал ее, моей тети не было, она становилась для меня простой мебелью, радиоприемником, который нельзя сделать потише. Я ходил по квартире и занимался своими делами, словно был один дома, а на Машу с ее глупыми проблемами мне было просто наплевать.

Все время пока я жил в этой квартире, мне приходилось скрываться за толстыми стенами безразличия. Тяжелая жизнь не сломила меня, не сделала слабее и не нарушила мою психику. Нет, я нисколько не изменился. Но мне всегда было жалко Машиных детей, которых она никогда не взяла на руки, не приласкала и не погладила, а наоборот лишь отталкивала от себя. Поэтому Вера и Антон не испытывали привязанности к своей матери. Как говорится: «Что посеешь, то и пожнешь». Вера стала жестокой тираничной личностью, которую не раз уличали в воровстве; так же как и Маша, она была вспыльчива и скора на оскорбления. Она могла ударить свою мать и бабушку, она делала, что хотела и никого не слушала. Антон же свернулся в себя. Он стал слишком равнодушным к тому, что происходит в доме, тоже воровал и был жадным до денег. Поэтому  моей маме приходилось платить ему для того, чтобы он смотрел за бабушкой. В этой дикой семье царили непонимание и жестокость. Я бы не смог разделить моих родственников на жертв и палачей, потому что каждый из них был одновременно для самого себя и палачом, и жертвой.

А ведь я помню Машиных детей еще маленькими. Они были такими замечательными. Антон был веселым, а Вера очень предприимчивой и умной девочкой. Она подобно мальчишке любила что-нибудь мастерить и проявляла инициативу по устройству быта. Но здесь она сталкивалась с бабушкой, которая была настоящим семейным тираном и не могла терпеть, когда кто-кто кроме нее распоряжался домашним хозяйством. Из-за этого возникали постоянные конфликты, из которых Вера выходила униженной и озлобленной на весь мир. В тоже время в обществе моя бабушка была овцой. На ней ездили и ее использовали все, кто только мог, мою бабушку  буквально пинали ногами. Но она, в силу своей набожности, всех прощала и сознательно позволяла себя использовать. Зато когда эта «овца» оказывалась дома, она превращалась в волка, который вымещал все свои обиды на родных людях. Больше всех доставалось Вере. Я помню один очень яркий случай…

Была весна. Вера прибиралась на кухне. Я услышал, как она зовет меня:

            - Никита, Никита!

            - Да? – сказал я, появляясь рядом с ней.

            - Посмотри, что я сделала. Я повесила около плиты вешалочку. Теперь  не нужно будет бегать за ложками и черпаками к умывальнику.

            - Ах, ты мастер! - я погладил сестренку и подошел, чтобы осмотреть конструкцию. – Довольно прочно и изящно. Хорошо.

            Тогда же мы перевесили весь кухонный инвентарь на  новое сооружение и забыли об этом. Но вечером пришла бабушка и, заметив Верину вешалку, набросилась на девочку с оскорблениями. Кем она только тогда не обзывала ее: и проституткой, и дурой, и тупоголовой идиоткой. Я был еще маленьким, но все же попытался заступиться за сестру, на что бабушка сказала, что я в ее квартире никто и не имею права учить ее. В итоге она приказала сестре снять вешалку и выбросить. Когда Вера разрушала свой труд, я видел, как по ее щекам бежали слезы, видел, как она вздрагивала при каждом громком звуке, и как нервно тряслись ее беленькие ручки. Теперь мне кажется, что тогда бабушка нанесла очень сильный удар по любви маленькой девочки. И эту любовь уже не вернуть. Она безвозвратно исчезла в ведре для мусора вместе с маленькой поломанной вешалкой.

            Я приложил ключ к домофону  и только тогда заметил, что домофон сломан. Табло не светилось, мелодии не было. Я потянул дверь за ручку, и она открылась. Оказавшись в темном подъезде, я поднялся по лестнице и, нащупав в нужный ключ, открыл дверь в маленький коридорчик. За ней царил беспорядок: поломанный велосипед, какие-то доски, множество окурков и всякого ненужного хлама. Я осторожно пробрался через груды мусора и, открыв вторую дверь, прошел в квартиру. Сразу же в нос ударил затхлый запах – помещение давно не проветривали. Я подошел к вешалке и, раздевшись, повесил свое пальто подальше от тетиной куртки. Из приличия я снял обувь, хотя пол был грязным.

            Затем я вошел в зал и сразу же увидел бабушку. Она сидела в своей инвалидной коляске, которую мы с тетей купили на мамины деньги, когда бабушке ампутировали ногу. Бабушка посмотрела на меня и не узнала. Она очень плохо видела и, к тому же зрячим у нее был только правый глаз, на левом же несколько лет назад была неудачно сделана операция, и теперь он помутнел и гноился.

            - Здравствуй, бабушка! – сказал я.

            - Что?

            Бабушка ко всему прочему плохо слышала, и говорящему постоянно приходилось кричать и повторять сказанное.

            - Здравствуй, бабушка, говорю! – громче повторил я.

            - А-а-а-а! Андрюшенька! – внезапно сказала она, расплывшись в улыбке.

            Я понял, что она узнала меня, хоть и назвала не мое имя. Два года назад бабушка перенесла инсульт и потому очень часто путала имена, к тому же ей трудно было выражать свои мысли, и она часто несла бессмыслицу.

            - Ой, Андрюшенька! - она сложила ладошки вместе от радости. – Анндрюшш… Никитушка!… Спасибо тебе!… Ты пришел!… А я тебя так ждала!…

            Я увидел, что бабушка вот-вот заплачет. Она всегда плакала, когда я приходил, всегда и по любому поводу. Ее всхлипы и причитания выводили меня из себя, но я продолжал улыбаться и успокаивать ее.

            - Ну, не плачь бабуля!

            - Я не плачу, - сказала она, вытирая слезы скрюченной рукой, и зарыдала вновь.

            - Купаться готова?

            - Нет, - всхлипнула она.

            - Как это – нет?

            - Сегодня большой католический праздник, - бабушка наставительно вытянула вперед руку.

            - Ну, и?

            - Нельзя ничего делать.

            - Я это знаю. Но ты же православная.

            - Нет, - бабушка твердо сжала губы. – Я – католичка.

            - Сколько я тебя помню, ты всегда ходила в православную церковь и… иконы у тебя православные, - я указал на книжные полки, где были расставлены образа Христа и нескольких святых.

            - Я – католичка.

            - Не понимаю.

            - Что? Что ты не понимаешь? – она активно жестикулировала руками, продолжая рыдать.

            - Я говорю, что не понимаю, как ты вдруг стала католичкой! Ты же всегда была православной! – я иронически улыбнулся.

            - Что ты юродствуешь! – произнесла бабушка обиженным тоном.

            - Я не юродствую. Я просто не понимаю, почему ты вбила себе в голову, что ты католичка?

            - Не, понимаешь? Ну… ну, меня и моего брата – Володю – крестили в католической церкви.

            - Так. А почему ты всегда ходила в православную?

            - А?

            - В православную, говорю, чего ходила то?!

            - Дык, она ж ближе была от дома, так я и стала туда ходить, а потом привыкла.

            - Это что ж получается? Ты у нас и католичка и православная.

            - Ай! – возмутилась бабушка и отвернулась.

            - Я еле нашел свободное время, чтобы помыть тебя, а ты мне выкидываешь такое…

            - Когда ты приедешь помыть меня? Завтра? – прервала меня бабушка.

            - В следующий раз я смогу приехать только через три недели.

            - Через три недели? Ай-ай-ай! Это мне еще столько ходить немытой?! Ай-ай-ай!

            - Давай мыться сегодня.

            - Нельзя праздник ведь. Ай-ай-ай!

            - Постой, бабушка. Я придумал. Давай я тебя полностью сам помою. Обещаю, ты не сделаешь ни одного лишнего движения – будешь только лежать и все. Меня крестили в православной церкви, следовательно, сегодня не мой праздник и мне можно работать. Ну, как?

            Перестав реветь, бабушка на мгновение задумалась, а потом бодро ответила:

            - Хорошо. Давай!

            - Значит, все-таки у тебя будет сегодня банный день?

            - Да.

            - Пойду с Машей поздороваюсь.

            - А? – бабушка сморщилась, напрягая слух.

            - Говорю, с Машей пойду поздороваюсь.

            - А! Иди, иди, - она помахала скрюченной рукой, разрешая мне идти.

            - А ты пока готовься.

            - Хорошо, хорошо, Андрюшечка.

            Я постучался и приотворил дверь в тетину комнату. Маша лежала на кровати с закрытыми глазами. Услышав скрип двери, она повернулась ко мне и страдальческим голосом произнесла:

            - Привет, Никитка.

            - Привет, Маша, - ответил я.

            - Пришел купать бабушку?

            - Ага. Вера дома?

            - Нет.

            - А Антон?

            - Побежал куда-то гулять. Никому я не нужна. Лежу больная, а жрать некому приготовить. Этот ушастый придурок убежал без спроса, и мне теперь придется все делать самой.

            Маша всегда чувствовала себя больной и всегда страдала. Сколько я помню тетю, она всегда говорила, что ей плохо. Муж бросил ее давно, когда дети были еще совсем маленькие. Он переехал в Москву и теперь живет с другой женщиной. Раз в полгода он приезжал навестить детей и дать Маше денег. Тогда Саша – так звали бывшего мужа – уходил с детьми в город, водил их в парк и покупал все, что они пожелают. Затем он оставлял деньги – по триста долларов на каждого ребенка – и уезжал. Он любил своих детей и даже хотел забрать их к себе, но когда столкнулся с буйным характером Веры – он разочаровался в своей дочери и перестал с ней общаться. Позже, дети преподнесли ему еще один «сюрприз», украв  у своего отца семьсот долларов. Этот случай ожесточил его окончательно, и он вообще перестал приезжать. Теперь Саша пересылал деньги своим детям по почте. Маша не говорила своему бывшему мужу всей правды, касательно воровства Веры и Антона, иначе он бы вообще отказался помогать им.

Моя тетя была совсем одинокой. В то время как остальные решали свои дела вместе с мужьями, она должна была бороться с жизнью одна. Из-за этого в ней родился инстинкт «паразита» (да простят мне это слово). Неосознанно она стремилась жить за счет других. Недостающего мужа, она находила в окружающих людях. Когда я жил в этой квартире, она буквально сидела у меня на шее, пользуясь моей жалостью и терпением. Я убирал в квартире, ходил в магазин, мыл посуду, стирал, готовил. Она не заставляла меня. Нет. Она просто пользовалась тем, что я не мог жить иначе. Я рос в чистоте и порядке и потому, когда оказался в этой квартире, то не мог выносить окружавшую меня грязь. Чтобы придать комнатам пристойный вид, мне приходилось пылесосить по два раза на день – утром и вечером. Конечно, сначала я хотел приучить это семейство к порядку, но ни Маша, ни ее дети не хотели меня слушать. Я терпеливо продолжал настаивать на своем, и, в результате длительных боев, мне удавалось заставить кого-нибудь из них помыть свою тарелку, застелить постель или снять обувь перед тем, как лечь на кровать. Но эти сражения изматывали меня. Я очень любил спокойствие; брань была неестественна для моего характера, а потому требовала больших усилий. В итоге я стал все делать сам. Так мне было спокойней. Мне было проще убрать за моими родственниками, чем заставить их что-то сделать. Я понимаю, что это жалкое решение проблемы, но такой я человек и благодаря этому я остался тем, кто я есть, а не сошел с ума.

            - Ладно, я пошел, - сказал я Маше.

            - Хорошо, иди.

            Я направился в ванну и, сполоснув ее, включил воду.

            Выбежала Жюля – маленькая собачонка. Она была вся черная, с большими коричневыми глазами и огромными ушами – локаторами.  У нее совсем не было зубов, которые сгнили и выпали оттого, что дети и тетя кормили ее исключительно конфетами. Наверно, следует сказать о том, откуда взялась Жюля…

(продолжение ниже)

(продолжение отрывка №5)

Бабушка не любила держать животных в доме, и категорически была против всяких котов и собак. Но когда Вера и Антон стали воровать и сбегать из дому, она вместе с теперь уже покойным дедушкой принесла домой маленького и неуклюжего щенка дворняжки. Старики надеялись, что собака отвлечет детей от пагубного влияния улицы. Поначалу все так и было. Вера любила собаку больше всего на свете. Она спала с ней, ела с одной тарелки, водила на улицу и носила к ветеринару. Но прошли годы, Вера повзрослела и забросила своего питомца. Теперь у нее был большой ротвейлер, который сейчас был привязан к батарее в ее закрытой комнате и жалобно скулил от одиночества. На Жюлю перестали обращать внимание. Ее перестали кормить, и она, чтобы выжить была вынуждена питаться отходами из мусорного ведра. Собачка выглядела ужасно. На ее худом теле не хватало клочков шерсти, которая выпадала от недостатка витаминов. Ее перекошенный беззубый рот был похож на рот очень старого человека, и это сходство оставляло неприятное впечатление. Никто не гладил и не жалел Жюлю, а она всегда требовала внимания. Когда я приходил, эта жалкая собачонка вставала на задние лапки и начинала прыгать, словно приветствуя меня. А потом,  виляя хвостом, она подбегала и утыкалась мне в ноги головой, прося погладить ее.

            - Жюля, ай Жюля, - я потрепал собачку за ухом и вернулся в зал.

            Бабушка сидела в своем кресле в одной ночной рубашке. Я поставил в ванную комнату табуретку, а потом подкатил к ней коляску с бабушкой. Бабушка, держась за стены, пересела с коляски на табуретку, и я снял с нее ночнушку. Откатив коляску, я сказал:

            - Так, теперь давай памперс.

            Бабушка наклонилась, и я аккуратно снял с нее памперс. Он был ужасно грязный – по-видимому, бабушка сходила в него несколько раз. Аккуратно завернув, я выбросил его в мусорное ведро в туалете. Затем я вернулся и, подняв на руки обнаженную старушку, посадил ее в ванну. От бабушки очень сильно пахло потом и калом. Ее тело походило на склизкий гриб и казалось неестественно мягким. Я подумал: мог бы я когда-нибудь попросить Еву помочь мне мыть бабушку, и мысленно ответил себе: нет. Я бы никогда не заставил мою любимую видеть те кошмары, к которым я уже давно привык. Одна только культя с большим розовым шрамом могла вызвать у впечатлительной Евы ужас. Нет, я не желаю своей любимой такого зла.

            - Я сделал тебе пенку, видишь?

            - Да.

            - Посидишь, погреешься? Или сразу будешь мыться?

            - Посижу немножечко. Спасибо тебе Никитушка. Спасибо что пришел покупать меня, - сказала бабушка и зарыдала.

            Бабушку купал только я. Маша и дети брезговали прикасаться к ней. Моя мама была далеко в Сибири и потому вся тягость этой ответственности ложилась на мои плечи. Я не знаю, почему я делал это. Это не было альтруизмом и самоутверждением, я не считал, что совершаю доброе дело. Хотя, иногда я хотел заставить себя думать так, чтобы потешить свое тщеславие. Хотел, чтобы это выглядело, как добрый и самоотверженный поступок. Но я быстро понимал насколько это все глупо. Ведь по-настоящему добрым делом было бы бросить все: Еву и свою жизнь, посвятив себя больной старушке. По-настоящему самоотверженным поступком было бы забрать бабушку к себе, отдав всё свое сердце ей и растратив всего себя ради ее счастья. Но я не сделал этого… и не сделаю. Так, какой же я тогда герой? На самом деле я заботился о бабушке как муравей, словно подчиняясь невидимому приказу некого существа. Интуитивно я знал, что поступаю правильно, а почему – объяснить себе не мог. Вся эта награда после смерти, которую обещают христиане за добрые поступки, меня нисколько не волновала. Да, собственно, я и не верил в эту чепуху.  Да, и какая тут бескорыстность? В чем доброта, если ты делаешь все для того, чтобы очутиться на небесах и получить награду от своего Бога? Чушь! Я не собачка, перед носом которой можно махать костью. Я человек. Может, глупый и жестокий, но человек, черт возьми!

            - Да, ладно. Не плачь. Я же пришел, и все будет хорошо. Я пойду пока приберусь у тебя в зале, а ты позовешь меня, когда подойдет время мыть голову. Хорошо?

            - Хорошо, - бабушка кивнула и опустила руки в воду, - Позову.

            Я вышел из ванной комнаты и направился в зал. В коридоре был полный беспорядок, и пахло сыростью. Я все время удивлялся, как Маша, при всей ее склонности к чистоте, живет в таком гадюшнике. В зале дела обстояли еще хуже. Вульгарно отдернутые занавески. Вата из памперса на полу и на диване. Грязные тарелки; какие-то объедки и крошки. Использованные шприцы, которыми бабушке кололи моноинсулин для восстановления сахара в крови. В углу же гора скомканной одежды Антона, а рядом с ней несколько пар грязных носков.

            Первым делом я поправил шторы и открыл форточку. Благодаря этим двум маленьким вещам комната преобразилась. Дышать стало легче.

            Сначала нужно было поменять бабушке пастельное белье. Я аккуратно сложил грязную наволочку, пододеяльник и покрытую коричневыми пятнами простынь, под которой была резиновая подстилка, на случай если бабушка обмочится в постель. Затем я приоткрыл шкафчик с болтающейся на одном шурупе дверцей и вынул оттуда скомканное, но чистое, пастельное белье.

            Внезапно распахнулась дверь в Машину комнату, и я увидел свою тетю. Она прошагала мимо меня в трусах и лифчике в сторону туалета. Ни я, ни Вера с Антоном уже давно не обращали на эти странности внимания. Маше предстояла тяжелая процедура подъема. Первым делом нужно было помыть руки, затем зайти в туалет и, не закрывая двери сделать свое дело, после помыть руки снова и вернуться в комнату, чтобы надеть штаны. Далее нужно было снова сходить в ванную, чтобы помыть руки для того, чтобы надеть рубашку или кофту и так далее.

            - Никита выстави мое мыло, услышал я голос из туалета.

            Бросив все дела, я забежал в ванную и, взяв Машино мыло, положил его на кухне рядом с умывальником.

            - Спасибо, - сказала она.

            Я вернулся к кровати и услышал крик бабушки:

            - Никита, Никита! – звала она.

            - Что уже мыть голову? – сказал я, входя в ванную.

            - Да.

            Я включил дождик и направил его ей на волосы. Когда они были достаточно мокрыми, я налил шампуня и сказал:

            - Позовешь, когда нужно будет мыть голову второй раз?

            Бабушка кивнула, и я вышел.

            Стряхнув с постели вату от памперса, я постелил чистую простынь. После, хорошенько взбив подушку, я надел наволочку. Оставалось самое сложное и неприятное – возня с пододеяльником. Что-что, а уж это давалось мне с трудом. Одеяло было большим, а диван, на котором спала бабушка очень узким, что мешало раскинуть пододеяльник во всю ширину. Кое-как я справился с одеялом и, заправив постель, аккуратно сложил на нее бабушкину одежду.

            Потом я еще раз сбегал в ванную, чтобы смыть бабушке голову и налить еще шампуня. Когда это было сделано, я принялся за уборку. Пройдя по комнате, я собрал все объедки и выбросил их в мусорное ведро. Далее я взял пылесос, благо он был на месте, и хотел было приняться за чистку, как услышал ноющий голос Маши.

            - Ты специально это сделал! Кто тебе просил? – кричала она.

            - Ты о чем, - спросил я, пытаясь сохранять самообладание.

            - Это ты выбросил памперс в мусорку в туалете?

            - Ну, я.

            - Ты что своей головой не соображаешь? Я протерлась по нему. Теперь всю одежду стирать придется. И зачем ты приперся? Не мог прийти позже, когда я бы уже встала?

            Я включил пылесос и перестал обращать на тетю внимание.

            - Ты что не видел, что делаешь? Ай-ай-ай! Ну почему ты не выбросил его в мусорку в туалете?! Почему не на кухне? Бестолковый! Никита! Никита!

            - Что? – я выключил пылесос.

            - Памперс был очень грязный?

            - Нет, - соврал я.

            - Нет? Он был грязный! Конечно же, он был грязный! Ты просто врешь мне! Она носила его целую неделю!  Он был грязный!

            - Тогда почему спрашиваешь, если сама знаешь, - невозмутимо сказал я и снова включил пылесос.

            Маша ушла причитать в свою комнату. Я передвинул бабушкин горшок – коричневое ведро со стульчаком – и обнаружил еще несколько использованных памперсов. Бабушка не выбрасывала их, а прятала здесь в углу, боясь, что Маша узнает о том, что ее мать опять обделалась. Осторожно взяв памперсы, я пошел на кухню и там бросил их в мусорное ведро. Потом я вернулся в зал и продолжил уборку. Выключив пылесос, я услышал, как меня зовет бабушка. Я вбежал в ванную комнату и спросил:

            - Ты звала?

            - Да, давно уже. Я уже помыла голову.

            Ополоснув бабушке волосы, я намылил мочалку и стал тереть ей спину. Бабушка кряхтела и вздыхала:

            - Ой, как же хорошо. Я такая грязная. Все чешется. Ой, ой, потри вот здесь еще…

            Когда я тер ее мочалкой, она часто шумно испускала газы, и каждый раз извинялась.

            - Прости, Никитушка. Прости, пожалуйста.

            - Ничего бабушка. Дело – житейское. Все нормально, – отвечал я.

            Мытье было довольно неудобным и тяжелым занятием. Приходилось долго стоять, согнувшись, и при этом работать мочалкой. В ванной было очень душно. Во время этого занятия у меня часто болела спина, и кололо сердце, но я не показывал виду.   

            - Теперь еще разочек, - сказала бабушка, когда я закончил.

            Я намылил мочалку и повторил всю процедуру еще раз.

            - Спасибо, внучичек. Дальше я сама.

            - Я постригу тебе ногти. Где ты спрятала ножницы, которые я тебе дал?

            Раньше, когда я приходил купать бабушку, у нее не было ни ножниц чтобы постричь ногти, ни шампуня, чтобы помыть голову. Тетя и дети отказывались ей давать свои принадлежности, поэтому я стал приносить шампунь с собой, а вот ножницы оставил здесь. Бабушка спрятала их, боясь, что Вера приберет новую вещицу к рукам. Моя сестра тащила все, что видела. Особенно пользовались спросом: посуда, украшения, ванные принадлежности и ножницы. К этому времени в квартире, кроме как у Веры не осталось ни одних косметических ножниц. Она прикарманила даже столовые приборы, и Маше на свой день рождения, приходилось просить вилки у соседей.

            - Они в тумбочке…

            - В какой тумбочке?

            - Что? – бабушка как всегда не расслышала.

            - В какой тумбочке!?

            - Ну, в этой… в этой тумбочке.

            - Где? Рядом с окном?

            - Да. Там под тряпочкой.

            Я вышел и приступил к поиску ножниц. Перерыв все тряпочки на тумбочке у окна, я, наконец, нашел то, что искал и вернулся обратно.

            - Бабушка, дай руку.

            Бабушка протянула мне руку. Я осторожно обработал каждый ноготь. То же я сделал и со второй рукой. После я сел рядом с единственной бабушкиной ногой и скрупулезно обработал каждый ноготь и на ней.

            - Вот теперь все. Можешь, домываться, а потом зови меня.

            - Да, Никитушка, - бабушка терла мочалкой грудь.

            Я вернулся в зал и убрал пылесос. После моей уборки зал заметно преобразился. Я знал, что этого порядка хватит не надолго. Вернуться дети и комната снова превратится в мусорную яму.

            - Никита! – позвала Маша.

            - Да?

            - Твоя мать не звонила?

            - Звонила.

            - Что она себе думает?

- А что такое?

-Твоя мамаша собирается платить Антону деньги за то, что тот смотрит бабу? Анька уже два месяца не присылала моему сыну денег.

            - Не знаю. Мне мама ничего не говорила, - соврал я.

            На самом деле я говорил с матерью по этому поводу два дня назад, и она сказала, чтобы я передал тете, что мама больше не будет высылать Антону «зарплату». Она сослалась на то, что пора копить деньги на квартиру своему сыну – то есть мне. В этом то и была основная проблема. Если бы я преподнес эту причину Маше, она бы с этих пор смотрела на меня как, на врага, как на грабителя, который отбирает ее деньги. А ведь мне волей не волей приходится ходить сюда. Я предложил маме самой все объяснить своей сестре, на что она с большим трудом, но все-таки согласилась.

            Почему так получается? Это несправедливо… К чему это я? Почему мне вдруг хочется пожалеть себя? Какая несправедливость терзает мое сердце? Что я хочу себе сказать? А, квартира! Больной вопрос…

Бабушка с дедушкой получали эту квартиру вместе с моими родителями. Маша в то время жила со своим мужем в Москве. Мама мне говорила, что бабушка любила свою старшую дочь Машу больше и всегда считала ее более обделенной жизнью. Я хорошо помню бабушкины слова, которые она произнесла, прогоняя мою мать из своего дома. Тогда я был маленьким и ничего не понимал, но не теперь. Не теперь…

Бабушка прокричала:

            - Вон на х*й отсюда, твоего здесь ничего нет! Это все Машино. А ты пошла прочь! Везде выживешь! Тварь!

            На следующий день моя мама собрала свои вещи, и мы вместе с моим отцом уехали в Сибирь. В то время там осваивались новые места, и отчаянные головы вроде моих родителей были очень востребованы. Тогда мне было шесть лет. Первые четыре года мы жили в бараке. У нас была маленькая комнатка, в которой стояло две кровати и небольшой столик. Здесь была и спальня, и кухня, и зал. Ванной и туалета не было. Да собственно не было и воды. Три раза в день по поселку проезжала машина с холодной водой. Люди с ведрами высыпали на улицы и выстраивались в очередь. Каждый старался набрать как можно больше, ведь нужно было и посуду помыть, и есть приготовить, и самому умыться. К тому же набрать воды не всегда получалось – родители на работе, я в школе. То ли дело зимой. Снега было хоть отбавляй. Наберешь бочонок, и ждешь, пока растает. Так мы и жили.

По нужде приходилось ходить в общественный туалет – деревянный домик с дырками, прорезанными в полу – который находился на улице. А чтобы помыться, нужно было отстоять очередь в баню. Я очень хорошо помню то время. Помню, как отец прибегал с работы и говорил:

            - Собирайся, сынуля, идем мыться. Я занял очередь в баню.

            Я быстро складывал банные принадлежности, и мы спешили к небольшому домику, от которого длинной вереницей тянулась очередь. Был мужской день. Из-за того, что баня была одна, а людей много пришлось установить мужские и женские дни. Они чередовались, и если тебе не удалось помыться в среду, то в следующий раз ты мог познать прелести очищения только в пятницу.

            Мы стояли в очереди около часа. Когда же нас запускали внутрь, мы оказывались в комнатке, которая собственно и была баней. Парилки и бассейна там не было. Баня представляла собой пять душевых кабинок и несколько скамеек с тазиками. Процесс мытья включал  шесть стадий. Сначала берешь тазик и, набрав туда воды, трешься мочалкой. После становишься в очередь, чтобы попасть в душевую кабинку. Затем быстро обмываешься и возвращаешься к своему тазику, чтобы повторить всю процедуру еще раз.

            Со временем наш поселок стал городом, и в нем появилась настоящая баня, где не нужно было простаивать в очередях. Там было безлюдно, так как у доброй части жителей уже были собственные ванны, поэтому нас никто не подгонял и можно было сидеть под душем до одури. Я брал с собой пластмассовых индейцев, которых у меня было аж два набора и, усевшись по-турецки под теплыми струями воды, разыгрывал сцены из фильмов про монахов шаолинь. Все индейцы у меня знали кун-фу. Как и бравые монахи, они прыгали, бились ногами и руками. Главным героем всегда был один индеец, который и выходил победителем, отомстив за смерть своего брата-близнеца. Сидеть вот так под душем, играясь с солдатиками было настолько уютно и как-то по-доброму тепло, что я хотел, чтобы отец мылся подольше. Там под приятно ударяющими о голову каплями, в окружении блаженного шума, пара и запаха воды, я был по настоящему счастлив.

Я никогда не задумывался над тем, что другие живут лучше, никогда жалел себя за то, что вижу колбасу и конфеты лишь тогда, когда получаю посылки от бабушек и дедушек из Минска. Наоборот я был самым счастливым мальчиком в поселке. Наверное, если бы я сейчас увидел себя тем довольным скудной жизнью мальчуганом, я бы подумал, что я просто сумасшедший. Помню, как однажды к нам приезжала бабушка, и я сказал ей, что покажу самое красивое место в поселке. Это место мы называли «Туалетной площадью», так как здесь – на бугристом, поросшем невысокой зеленой травой, пятачке – было сразу четыре туалета. Когда бабушка увидела эту «площадь», когда она услышала, с каким восторгом я рассказываю про каждый уголочек этого пятнышка земли, она почему-то заплакала. Я до сих пор не знаю, чем были вызваны ее слезы. Может, она жалела меня, а может, ей вдруг стало стыдно за то, что она совершила, за то, как поступила с моей матерью. Не знаю. Это останется навсегда для меня загадкой.

            - Спроси у своей мамаши, - Маша сделала ударение на слове «мамаша». – Собирается она платить или нет, чтобы я знала, как мне быть с Антоном. Он отказывается кормить бабушку, а я, сам знаешь, не могу. Надо работать, и к тому же я очень больна. Ты бы только знал как мне плохо.

(продолжение ниже)

(продолжение отрывка №5)

На Веру же никто и не рассчитывал, потому что она давно оторвалась от этой семьи и жила по собственным правилам. Когда хотела приходила и уходила, чем хотела тем и занималась. Ее законом была лишь она сама.

Никто даже не мог предположить, работает ли она сейчас или бездельничает. По рассказам Антона все знали, что моя сестра уже сменила около десяти ресторанов, где по ее словам она работала официанткой. Вера была безответственным человеком и очень часто прогуливала школу. Часто? Это еще легко сказано. Ее рекорд не хождения в школу – год. Целый год она продолжала обманывать мать, уходя якобы в школу. Целый год она подговаривала друзей и подруг, чтобы те звонили, представляясь ее учителями, и говорили Маше, как ее дочь превосходно учится. Целый год… В итоге по окончании девятого класса, Вера не получила даже аттестата. Ей выдали справку, о том, что она посещала некоторые уроки и все. Сама же Вера говорила Антону – своему младшему брату:

            - Зачем тебе учиться? Это все глупость и несусветная чушь! Посмотри на нашу мать. Она окончила университет, а чего она добилась в жизни? Чего? Работает инженером за гроши! Я так не хочу! Мне не нужна эта чертова учеба, я и так вылезу в жизнь! Я вылезу, понимаешь, малой! Я буду лучше жить, чем наша мать. Лучше в сотни раз!

            Честно скажу, я и не сомневался в том, что Вера добьется своего. Я знал ее очень хорошо. Она была тем волевых человеком, который может без лишних угрызений совести идти к своему счастью по хребтам других людей, в ней было достаточно жестокости и холодности, чтобы сделать разумный выбор и выйти из любой ситуации победителем. Она была сильна… Не то, что я.

            - Я напишу маме письмо, в котором попрошу, чтобы она позвонила, - ответил я Маше.

            - Напиши, напиши обязательно. Как отправишь, дашь мне знать. Хорошо?

            - Да, конечно, - я кивнул.

            Моя тетя не была чудовищем, как могло показаться с первого взгляда. Несмотря на все ее недостатки и комплексы она с самого детства была мне другом. Да, именно другом. Не тетей, а тем приятелем, над которым я мог подшутить, с которым я мог сходить в кино и поделиться впечатлениями, тем приятелем, с которым я мог поспорить и даже поругаться на равных. Когда я жил в Сибири, и на лето родители отправляли меня в Минск, я с радостью ехал в этом дом. Тут я чувствовал себя свободным. Маша могла терпеливо ходить со мной по магазинам, ездить к черту на кулички за редкими книгами. Да, она очень часто ворчала на меня, но я никогда не воспринимал это всерьез. Знаете, для моей тети оскорбление всегда было обыденностью, я бы даже сказал способом самовыражения, и я принимал ее такой, какая она есть.

            - Хорошо. Я дам знать, - сказал я в уверенности, что забуду это сделать.

            Маша считала, что моя мама в Сибири отдыхает, развлекается и, как моя тетя любила говорить: наращивает жиры. Себя же Маша считала великомученицей, которой попались плохие дети и больная старушка.

            Пришло время забирать бабушку из ванны. Я дал ей полотенце, и пока она вытиралась, подкатил коляску. Затем я помог ей надеть чистую ночную рубашку и сесть в кресло.

            - Постой, бабушка.

            - Что, Андрюшенька?

            - Подожди, я одену тебе тапочек.

            Я нагнулся и, отыскав в ванне ее тапок, осторожно натянул его на единственную ногу старушки.

            - Ой, спасибо, внучичек! Как же я хорошо помылась! – она терла руки, проверяя не скатывается ли на них грязь. От трения чистой кожи о кожу слышался скрипящий звук.

            - Да, ладно тебе проверять. Ты же чистая как младенец.

            - Чистая как младенец, - поджав губы, повторила бабушка.

            Я вкатил коляску в зал и помог бабушке пересесть на кровать. После, я надел ей чистый памперс и, найдя крем для рук, который мы с Евой купили для бабушки, выдавил из тюбика содержимое на подставленные ладони.

            - Так, втирай крем. А я пока натру тебе ногу.

            - Хорошо.

            Бабушка принялась втирать крем, а я тем временем капнул на ногу другого крема и, закатав рукава рубахи, начал размазывать его. Бабушка кряхтела от удовольствия, когда я втирал крем между пальцев и массажировал пятку.

            Во всех бабушкиных болезнях, в том числе и ампутации ноги, Маша обвиняла меня. Точнее в перенесенном инсульте, тетя обвиняла Еву, которая в то время появилась в моей жизни.

С самой первой встречи, я не мог оторваться от моей любимой и уже через две недели после нашего знакомства, я привел ее к себе домой. Мы стали жить вместе, как муж и жена. Для бабушки – женщины старых правил – это был сильнейший удар, и она была категорически против наших отношений, всячески стараясь изгнать Еву из моей жизни. Бабушка говорила мне про мою возлюбленную всякие гадости, как, впрочем, и моя тетя. Они вдвоем твердили, что я дурак, и что Ева использует меня, чтобы завладеть квартирой в Минске или для того, чтобы прожить на моих плечах до окончания университета, а потом, когда я буду ей не нужен, она меня бросит. Может, я и тюфяк по жизни. Возможно, меня можно оскорблять, бить, толкать и пинать ногами, не боясь получить сдачи, но мою любимую никто оскорблять и обижать не смеет. У меня, наверное, комплекс на этот счет. Это словно невидимая кнопка, что приводит меня в бешенство, делая нанесших Еве оскорбление моими личными врагами. Вот тогда-то разбегайтесь. Потому что на самом деле в гневе Никита страшен. Правду говорит пословица: «В тихом омуте черти водятся». В моем омуте водилось одно большое кровожадное чудовище и горе тому, кто посмеет выпустить его наружу.

            Тогда я рассорился ради Евы с тетей и бабушкой. Я стал к ним холоднее, хотя и продолжал помогать им по дому и выполнять свои так называемые обязанности мужчины и домохозяйки одновременно. Вот, Маша и говорит, что инсульт у бабушки случился из-за Евы, потому что она не могла терпеть мою возлюбленную у себя дома. Чушь! Я хорошо помню тот день, когда это произошло. Я помню…

            Бабушка себя плохо чувствовала. Ее лицо было красным, и она говорила, что у нее поднялось давление. Несмотря на это она решила прибраться на кухне. Я предлагал ей сделать все самому. Но она отказалась, так как была очень упряма и к тому же не могла сидеть на месте. Бабушка была из тех людей, что работают, не покладая рук, даже тогда, когда этот труд никому не нужен. Получив отказ, я стал исполнять роль помощника. Маша и дети тем временем собирались в деревню. Была весна – время капать грядки. Бабушка так плохо себя чувствовала, что не смогла доделать работу, и я взял это в свои руки. Тем временем она стала помогать складывать сумки. Все началось из-за того, что она положила тете и детям с собой два мешка с удобрениями, вместо одного. Вера сразу же подскочила к ней и сказала, что этот лишний груз, который они брать не намерены. Бабушка настояла. Тогда Вера схватила мешок и скрылась с ним в комнате, заперев дверь изнутри. Она кричала:

            - Ты не заставишь нас взять его. Я его спрячу и ты не найдешь свои удобрения. Дура!

            Бабушка в истерике дергала ручку двери, а потом внезапно остановилась и, медленно пройдя в зал, села на спинку дивана. Она молчала, и ее лицо было жутко перекошено. Первой это заметила Маша:

            - Никита иди посмотри, что это с бабой?

            Я увидел бабушку и, мне стыдно это теперь вспоминать, рассмеялся. Настолько смешной показалась мне ее безразличная гримаса. Этот тиран вдруг превратился в самую обыкновенную бабулю. Потом я испугался. Мы задавали бабушке вопросы, но она не отвечала, а тупо смотрела в стену. Маша вызвала скорую помощь и те, приехав, вкололи бабушке укол.

            Потом врач спросил, что ее беспокоит, на что бабушка невнятно произнесла фразу, которую, несмотря на всю ее банальность, я запомнил на всю жизнь. Она сказала:

- Меня беспокоит то, что люди не делают добра друг другу.

Не знаю, почему она это сказала. Врач говорил, что этот бред последствие инсульта, но для меня это не было бредом.

После этого скорая помощь забрала бабушку в больницу. Я поехал с ней. Маша и дети уехали в деревню. Я помню, как я тогда долго мучался в приемном покое больницы, слушая бабушкин бред в ожидании врачей. Она несла всякую чепуху, смеялась и плакала. В тот день я вернулся домой около десяти вечера. Ева ждала меня в моей комнате. Я обнял ее, как никогда не обнимал, а потом, улегшись под теплым одеялом, мы смотрели фильм - «Сладкий ноябрь» с Шарлиз Тэрон и Киану Ривзом. Можете обвинить меня в бессердечии и жестокости, но тогда в объятиях моей любимой я был счастлив. Мне было тяжело, но я был счастлив. Я, наверное, эгоист, которого не волнует ничего кроме одной лишь Евы. Может быть… Но вы наверное не знаете, как это замечательно дарить всю свою любовь одному человеку. Мне кажется, что, разбрасываясь своей любовью на вымышленных богов, на недостижимые вещи, идеи и, в конце концов, на весь мир, мы лишаем кого-то одной большой любви и, возможно, настоящего счастья. Я не верю в сотни маленьких осколочков чувств. Они не приносят окружающим радости. Они делают нас терпимыми друг к другу, но не более. Вы видели когда-нибудь закат в море? Вот это моя любовь. Не знаю, почему именно эта аллегория пришла мне на ум. Не буду пытаться объяснить ее. Нет… Ум это скальпель, который, вскрывая, убивает всякое чувство… Когда же солнце приближается к морю, оно осыпает золотом его поверхность и тогда, даже самый бедный рыбак гребет золотым веслом. Тогда счастье сталкивается с бесконечностью и тонет в ней, освещая ее спокойную глубину своим теплым светом. Много тепла в холодной воде – это моя любовь.

Что же касается ампутации ноги, то это случилось позже. Когда бабушка вернулась из больницы, восстановившись после инсульта, Маша выгнала нас с Евой из дому. Точнее был очередной скандал, и я ушел, потому что не хотел, чтобы моя любимая терпела это. Мы сняли квартиру на окраине города и были предоставлены самим себе. Тогда я обрел покой.

Время от времени, я навещал бабушку. Однажды она мне пожаловалась, что у нее леденеют ноги, на что я посоветовал ей греть их в теплой воде. Но бабушка слишком рьяно взялась за это дело. Она просиживала в ванне по три часа. Причем она добавляла в горячую воду картофельные очистки, которые, как ей казалось, увеличивали эффект пропаривания. Это все привело к тому, что у нее на пятке появился нарыв, который стал разрастаться с неимоверной скоростью, и через пару месяцев это дошло до того, что у бабушки сгнила вся стопа. Когда ее лечащий врач – молодой парень – это увидел, он стал весь мокрый от пота и сообщил, что у бабушки гангрена и что ее нужно срочно отправлять в больницу. А до этого он говорил, что эта ранка – пустяк, призывая нас лечить ногу зеленкой. Вызвали скорую помощь и меня отправили с бабушкой.

В итоге бабушке ампутировали ногу по самое бедро, потому что врачи были уверены, что только в этом месте, она сможет благополучно зажить и гангрена не пойдет дальше.

Наученный горьким опытом, я берег единственную бабушкину ногу, тщательно натирая ее кремами и следя, чтобы нигде не появлялась даже царапинка.

- Вот так. Твоя нога готова, - сказал я, натягивая бабушке чулок и одевая наверх тапок. – Дальше одевайся сама, а я тем временем вынесу твое ведро.

- А где мой гребень?

Я протянул ей пластмассовый гребень:

- Держи. Вот и твой крестик.

- Спасибо.

Я осторожно снял стульчак и, взяв ведро с бабушкиными испражнениями, понес его в туалет. Там, стараясь как можно меньше брызгать, я вылил содержимое в унитаз и смыл.

- Фууу! Ты чего развонялся?! – накинулась на меня Маша. – И дверь на кухню не закрыл. У тебя мозги вообще есть?! Потом, не забудь побрызгать освежителем.

- Хорошо, - я оставался  невозмутимым как слон.

Далее я сполоснул бабушкино ведро и, набрав в него немного холодной воды, вернул на место. К тому времени бабушка уже причесанная и одетая сидела в коляске.

- А теперь идем есть, - сказала она.

Я не любил кушать в этом доме по двум причинам. Первая и самая главная: Маша, несмотря на то, что моя мама присылала ей деньги и что в ее власти была вся бабушкина пенсия, считала себя очень бедной и поэтому, когда она смотрела, как я ем ее пищу, у меня вставал комок поперек горла. Вторая причина: это жуткий беспорядок. Кухня была завалена мусором и немытыми тарелками. Пахло плесенью. Пол около раковины отсырел и провалился. Чтобы из подвала не прибегали крысы, Антон забил дырку доской. Я привыкший к чистоте и порядку не мог есть в таких антисанитарных условиях. У меня просто пропадал аппетит. Но бабушке, я, конечно же, не говорил об этом, боясь обидеть ее. На ее предложения, я всегда отвечал:

- Я сыт, бабушка. Как раз перед отходом я очень плотно поел.

Но бабушка очень ревностно подходила к вопросу питания всю свою жизнь – она сытно кормила всех своих гостей – и теперь, в старости, это дошло до маразма. Она начинала плакать, требуя, чтобы я нашел что-нибудь в холодильнике, а потом сам приготовил и съел. Это почему-то еще больше отталкивало меня, и я закрывался в себе, отказываясь есть напрочь. Тогда бабушка начинала рыдать и причитать, что жуткой болью отзывалось в голове, но я терпел. В этот раз она была как всегда упорна.

- Нет, ты покушай, - на ее глазах начинали наворачиваться слезы. – Ты не хочешь совсем есть у нас. Ты не хочешь у нас есть, Андрюш… Никитушка! – уже рыдала она.

- Я не хочу есть, я… - попытался оправдаться я.

- Пойдем. Пойдем на кухню! Посмотри, что есть в холодильнике.

Бабушка уже ехала на кухню. Я пошел за ней.

- Бабушка, давай лучше поговорим о чем-нибудь. Мне ведь скоро надо уходить.

- Нет. Идем есть, – рыдала она.

На кухне бабушка сказала мне:

- Посмотри, что есть в холодильнике, а то я плохо вижу.

Я открыл дверцу холодильника:

- Вроде ничего, - соврал я.

- Как ничего? Дай я сама посмотрю.

Она подъехала к холодильнику и стала там рыться.

- Это для собаки? – спросила она, протягивая мне ливерную колбасу для Вериного ротвейлера.

- Да.

- А вот это сметана, посмотри? Налей себе стаканчик. Съешь!

Это была действительно сметана, но я снова соврал:

- Это майонез, бабушка.

- Майонез?!

Она хотела вновь расплакаться, но, увидев пакет с яйцами, остановилась.

- Скушай яичко. Пожарь себе яичницу.

- Бабушка, я не хочу. Я поем дома. Не мучай меня. Прошу тебя.

- Скушай яичко. Скушай. Скушай! – она не могла развязать узел пакета. – Развяжи.

Я взял пакет с яйцами и поставил на стол.

- Не буду.

Бабушка вновь заплакала и полезла за пакетом.

- Дай нож, я разрежу его, - умоляла она.

- Нет.

Я встал и вышел с кухни. Ужасно болела голова. Настроение было ни к черту. Я слышал всхлипы и раздражающее шуршание пакета, доносящиеся с кухни. Господи, почему он шуршит так громко! Я закрыл уши ладонями. Терпение Никита. Ты можешь все это вытерпеть. Бабушка плакала все громче, и шуршание становилось все настойчивей и настойчивей. Я чувствовал, что начинаю сходить с ума.

Не знаю, сколько я просидел с зажатыми ушами, но когда я вернулся на кухню, бабушка уже жарила глазунью.

- Сейчас будешь кушать Никитушка. Я уже почти закончила. Три яйца тебе хватит или пожарить еще?

- Я не буду есть, - твердо произнес я.

- Будешь. Будешь! Будешь!!! – бабушка перешла на крик.

Появилась Маша.

- Что происходит? Чего ты, старая, орешь?

- Хочет снова заставить меня есть, - обратился я к тете в поисках защиты. – Я сказал, что не хочу, а она не понимает. Вот и яйца достала.

- Яйца?! – Маша метнула молнию в бабушку. – Нет, чтобы мне больной кто-нибудь приготовил есть, так она Никите. Вот настырная! Тебе же сказали, человек не хочет есть!

- Хочет. Хочет. Хочет! – причитала бабушка. – Он совсем голодный.

Она сняла с плиты сковородку и поставила на стол:

- Ешь. Ешь! Прошу тебя! Умоляю! Ешь! Дай, я поцелую твою руку! Только ешь, прошу тебя!

Маша пристально наблюдала за мной. Я понял, что так просто мне не отвязаться и решил перехитрить бабушку. Я взял тарелку и, воспользовавшись тем, что она плохо видит, положил на нее лишь одно яйцо. Быстро оприходовав его, я сказал, что мне пора бежать домой. Бабушка направилась к сковороде, чтобы проверить: пуста ли она. Я тем временем вышел в коридор и стал быстро одеваться.

- Не съел! Ах, ты паскудник! Ты, почему не съел глазунью?! Вернись! Вернись, прошу тебя! Пожалуйста! – вся в слезах бабушка выехала в коридор.

- Мне нужно бежать. Мне уже пора, - ответил я, натянув на лицо добродушную улыбку.

Но на бабушку это не подействовало.

- Ну, вернись! Вернись, пожалуйста! Умоляю тебя! – рыдала она; из ее правого мутного глаза сочился гной.

- Чего ты престала, старая! Успокойся! – гаркнула на нее Маша. – Мне и так плохо, а еще ты здесь орешь. Замолчи!

Потом тетя обратилась ко мне:

- Иди куда тебе надо. С бабой все будет в порядке. Поревет и перестанет.

- Думаешь?

- Уверена.

- Ну, все счастливо бабушка! Я пошел, - сказал я одевшись.

- Не уходи! – она попыталась вцепиться руками в мое пальто, но я вовремя отстранился. – Иди, поешь! Пожалуйста! Внучичек, прошу тебя!

- До свиданья и… не плачь, пожалуйста, - проговорил я и вышел.

            Я бежал и бежал. Бежал все дальше и дальше от этого проклятого дома. Бежал к моей любимой. Бежал в надежде скрыться от преследующих меня слез и боли. Обвиняющие мысли беспощадно хлестали мое сознание своей плетью. Всегда, когда я покидал это место, я чувствовал себя виноватым в чем-то, словно чувством вины была пропитана каждая вещь, в этом доме и я, прикасаясь к этим вещам, пропускал к себе в сердце беспощадный вирус вины, этого червя, что разъедает сердце любого сострадательного человека. Меня охватывала черная печаль, которая проходила, лишь тогда, когда я добирался домой и целовал Еву.

            Ева!

            Я набрал номер любимой на сотовом телефоне и получил сообщение о том, что абонент не доступен. Значит, она еще в театре. Дело в том, что один из ее преподавателей ставил в театре пьесу, и вся группа моей жены должна была присутствовать на премьере.

            Через час я был дома. Ева должна была вот-вот вернуться. Она целый день ничего не ела, и поэтому я быстренько принялся за приготовление ужина. Я очень любил делать своей возлюбленной подобные сюрпризы. Можно сказать, что я фанат ее улыбки и делаю все, что только можно, чтобы увидеть ее. Улыбка Евы – это маленькая радость в моей жизни, это закат солнца и спокойная гладь моря, это быстрый весенний ручеек и это старая липа возле нашего дома в деревне. Это шум листьев и запах свежескошенной травы, это густой ночной туман и тихое летнее утро. Эта улыбка – все самое прекрасное, что я когда-либо видел, слышал и ощущал. Это улыбка Исиды. Да, именно так должна улыбаться великая мать и великая любовница, так должна улыбаться сама жизнь.

            Я суетился, пытаясь всё успеть к приходу любимой. Когда я мыл посуду, я представил, как она заходит, а я предлагаю ей горячий ужин. «Поешь, милая». Как же это приятно заботиться о ком-нибудь! Я почувствовал, как по всему телу разливается блаженное тепло…

Поешь…

Поешь…

Поешь?!

Мои руки замерли под струей горячей воды. Беспощадная мысль пронзила мое сознание раскаленным лезвием. Мне стало очень грустно, необъяснимая печаль сжала мое сердце своей крепкой хваткой, и я чуть не взвыл от резкой боли. Руки задрожали…

…Я увидел себя маленькой сухой старушкой, которая сидела на инвалидной коляске у окна, высматривая заплаканными глазами своего Никитку. А рядом с ней на столе стояла сковорода с яичницей глазуньей…

- Ты считаешь, что этого парня убили? – Ева стояла у плиты, добавляя соль в кастрюлю с кипящей водой, в которой плавал большой кусок мяса.

Никита сидел неподалеку за кухонным столом и резал лук.

- Думаю, да. Он был весь в крови. А его глаза… его глаза были выколоты. Это ужасное зрелище.

Никита по природе был так называемым  «слоном». Все окружающие считали его толстокожим и думали, что этого невозмутимого парня невозможно задеть или обидеть. Он скрывал свои страхи и впечатления настолько глубоко в себе, что иногда с трудом отыскивал их сам. Плохо знающие его люди могли бы сказать про него, что он слишком безразличен к окружающему миру, что его не затрагивает ничего происходящее вокруг. Никита мог говорить: «Это великолепно» или «Это чудовищно», но эти слова зачастую оставались лишь словами неприправленными искренними чувствами. Тогда окружающим людям казалось, что он говорит это из чувства учтивости, ради них и их переживаний, а, не следуя своим собственным впечатлениям. Но так только казалось. На самом деле Никита был очень чувственным человеком. Просто его дерево впечатлений впивалось своими корнями глубоко в его богатый внутренний мир, а не плавало на поверхности, как у многих рядовых членов общества. По настоящему Никиту знала только Ева. Ей он открывал все самые сокровенные глубины своих чувств и только с ней он был по-настоящему откровенен. Остальные же видели его актерские маски, которые он носил для того, чтобы защитить себя и свой внутренний мир от невзгод окружающего мира.

- Не мог же он сам себе выколоть их…, - продолжал Никита. – Хотя, после тех извращенств, что я там видел, я начинаю сомневаться.

- А что сказала милиция?

Ева перемешала соль столовой ложкой и подошла к коробочке с приправами. Выбрав необходимые пакетики, она вновь вернулась к плите.

- Милиция? Я даже не знаю, была ли она там.

- Что? Смотри, как бы это дело тебе боком не вышло. Все так странно, - взволновано сказала Ева. – А то еще и тебя привлекут к этому делу.

- Ты что? – Никита замер.

- Да, так дурные мысли в голову лезут.

- Шутница! – улыбнулся он. – Я понял, ты просто шутишь.

- Я серьезно. Хотя… лучше посмеяться… да… тогда не так страшно.

- Не переживай, малышка. Я думаю, все будет в порядке.

- Я надеюсь… Не нужно было тебе ходить туда. И зачем ты назвал свое имя этому Александру?

- Теперь уже поздно об этом думать. Что сделано, то сделано. Исправить дело можно, а вот прошлого уже не вернешь.

Никита высыпал нарезанный лук в миску и спросил:

- Столько хватит?

- А? Чего? – вынырнула Ева из своих раздумий.

- Лука.

- А! Конечно. Даже много. Ник, почисти чеснока.

- Будет сделано, старший суповар семейства Осиновичей! – Никита по военному отдал честь и полез в холодильник за чесноком.

- Любимый, тебе не страшно? – вдруг тихо спросила Ева.

- Нет. Я же мужчина! – ответил Никита, загоняя страх как можно глубже в самые темные коридоры своего сознания.

- Врешь, - девушка тепло улыбнулась, но в ее глазах читалась тревога.

- Не вру, ей богу! Я и в самом деле мужчина, - начал в шутку оправдываться Никита. – Могу доказать… Постой, ты обвиняешь меня? Я просто не могу вынести таких серьезных обвинений. Не потерплю…

Ева рассмеялась и он увидел, что тревога на несколько мгновений покинула ее черные глаза.

- Так то лучше! Выше нос! – он подошел к жене и щелкнул ее пальцем по носу. – Обещаешь?

- Обещаю, мой мужчина.

- То-то же, - он обнял девушку и поцеловал в лоб. – Ты так приятно пахнешь. Твой запах сводит меня с ума. Я бы нюхал и нюхал тебя. Ты – мой прекрасный цветок.

- Ну, так нюхай, - надув губки сказала Ева.

Никита еще раз поцеловал ее и демонстративно, издавая шипящий звук, втянул носом воздух.

- Великолепно! Ты само совершенство!

- Да, ладно тебе, старый дуралей, - она рассмеялась и поцеловала его в губы.

Никита прижал одной рукой девушку к себе, а другую положил ей чуть ниже спины, нащупав волнующую округлость. Ева сделала чуть заметный выдох, неуловимый как легкое дуновение ветра, но он почувствовал его. Этот выдох, словно быстрая река, разнесся по всему его телу, и Никита почувствовал таинственное тепло.

- Я люблю тебя, - сказал он, с трудом оторвавшись от ее губ.

В кастрюле, что-то шумно булькнуло, и супруги вспомнили про суп.

- Ой, надо уже засыпать картошку, - сказала Ева, не отрывая своих глаз от глаз мужа.

Он улыбнулся и бодрым голосом сказал:

- Тааак! А теперь вернемся к делу! И кстати…, - Никита остановился, - Я может и дуралей, но никакой не старый.

- Само собой, - улыбнулась девушка.

Он сел за стол и начал чистить чеснок.

- Так что там с милицией? – возобновила прерванный разговор Ева. – Ты говоришь, что не знаешь, была ли она там.

- Да. После того, как нашли тело того несчастного, некоторое время все посетители зала «Насилие и жертва» стояли, не смея пошевелиться, и воцарившуюся тишину нарушали только нервные всхлипы и причитания, обнаружившей тело женщины. Опомнившись, Александр хотел предупредить панику словами: «Спокойно. Не бойтесь. Все под контролем» и тому подобное. Но на людей это произвело обратный эффект. Женщины завизжали и бросились прочь. Мужчины же покинули комнату молча, стараясь не показывать своего испуга. Были и такие, которые остались рядом с телом. Кровавое зрелище их возбуждало. Кое-кто хотел приблизиться к телу; я даже боюсь представить с какой целью, но Александр приказал ничего не трогать. Не посчитай меня трусом, но я тоже решил скрыться, хотя это не в моих правилах.

- Правильно, правильно, - успокоила мужа Ева. – А тот медный кулон, про который ты говорил, помнишь?

- Да.

- Ты показывал его Александру?

- Нет! Ты что с ума сошла. Я даже не говорил ему, что этот парень перед смертью подходил ко мне. Помнишь, я рассказывал тебе?

- Конечно, конечно, милый. Я все помню.

Никита положил четыре очищенных зубика чеснока рядом с миской, наполненной луком и, взяв тряпку, принялся вытирать со стола.

- Зачем Александру рассказывать? – ответил он. - Помнишь, какой бред нес этот бедняга. Про то, что он в опасности и все такое. Вдруг, сатанинский деятель причастен к этому ужасному убийству.

- Но в то время, когда обнаружили тело, он был с тобой?

- Да, но что мешало ему убить его раньше – до встречи со мной. Да и почему именно он должен быть убийцей. Может, кто-то из его приближенных, тот, кому он доверяет, исполнил злую волю своего предводителя. Не знаю… Мне кажется, что Александр что-то знает и не говорит. Возможно, он замешан в этом деле. К тому же мне кажется, что он не вызывал никакой милиции.

- Думаешь? – Ева помешивала суп ложкой.

- Не уверен. Но мне так кажется. Ведь если бы власти увидели, что твориться в этой комнате, вряд ли бы они  закрыли на это глаза. Там помимо крови мертвого парня, было полно крови и семяизвержений этих извращенцев. Как Александр мог бы это объяснить?

- Странно все это… и запутано.

Положив кухонную тряпку на раковину, Никита встал рядом с женой. Та высыпала лук и тертую морковь в кастрюлю с мясом и, тщательно перемешав содержимое, сделала огонь поменьше.

- Вот именно. Меня волнуют некоторые факты этого убийства. Я никак не могу их понять и объяснить.

- Ты о чем?

- Свеча… Помнишь, я говорил о погасшей свече?

- Помню, но не очень то верю в то, что смерть парня как-то связана с этим обстоятельством.

- Я не об этом. Свеча стояла на блюдце рядом с трупом. Словно кто-то аккуратно оставил ее там. Если бы была борьба, свеча вылетела бы из рук обороняющегося или, по крайней мере, если допустить, что убийца атаковал неожиданно, парень обронил бы ее, когда падал. Но она была цела и невредима, как и блюдце, к которому она была прикреплена. Понимаешь? Словно ее поставили на пол перед тем, как было совершено убийство.

Ева, оторвавшись от супа, повернулась к Никите.

- Возможно. А ты не думал, что сам убийца мог поставить ее для ужасающего эффекта… после того как совершил свое дело.

- Не думаю. Если бы тот парень ее выронил, то при всем старании убийцы, она бы уже не выглядела такой целехонькой.

- Тогда приходит на ум вполне логичный вывод: покойный сам поставил свечу перед смертью.

- Вот об этом я и хочу сказать…

- Подожди, любимый. Не спеши с умозаключениями. Вполне естественно, покойный поставил свечу для того, чтобы заняться каким-нибудь извращенством. Ты ведь сам говорил, что в этой комнате было полно извращенцев. Подумай сам: разве это удобно – заниматься истязанием со свечой в руке.

- Может, ты и права, Ив. Но возникает еще один вопрос: почему никто ничего не слышал. Я, конечно, понимаю, что та комната была наполнена характерными для данного случая звуками, но не было даже элементарного: «Помогите». Если бы на того парня напали, он должен был позвать на помощь. В конце концов, ему выкололи глаза.

- А ты не думаешь, что ему могли выколоть глаза уже после смерти? Глаза были рядом с телом?

- Да. Они лежали в раскрытой ладони мертвеца, - Никита сморщил лицо, когда его мысленному взору вновь предстала жуткая картина того вечера.

- Ситуация получается следующая: этот парень приходит в комнату «Насилие и жертва», зашивается в один из темных углов; далее он ставит на пол свою свечу, для того, чтобы заняться каким-нибудь извращенством; потом внезапно появляется убийца, поражает свою жертву в сердце, и потом спокойно выкалывает ей глаза. Вот так.

- Тебе нужно было пойти учиться на следователя, «заинька». Но у твоей версии есть несколько минусов.

- Какие же? – Ева удивленно подняла бровь.

- Если убийца сначала убил свою жертву, а потом выколол ей глаза, то как же получилось так, что нож торчал у трупа в сердце. Неужели убийца сначала нанес решающий удар, а после, вынув нож, удалил глаза и потом вставил нож обратно. А ведь на голом теле жертвы не было других ран. Или же у убийцы был второй нож или какой-нибудь острый предмет? Тогда как он пронес его через всю комнату, когда выходил? И почему его никто не заметил?

- Значит, он не покидал комнаты.

- Если он не покидал комнаты, значит, у него не было и второго ножа, так как я видел всех находящихся в помещении – все они были обнажены и ни у кого не было при себе никаких предметов кроме толстых палок. Нет. Тут дело в чем-то другом. Или это все большой заговор, в котором замешен не только Александр, но и многие посетители этой злополучной «вечеринки».

- Какая твоя версия?

- Мне, кажется, тот парень убил себя сам.

- Сам? Я понимаю они там почти все извращенцы, но не настолько же. К тому же это противоречит их мировоззрению. А как же: «Жизнь есть величайшая милость, смерть - величайшая немилость. И, посему, надо прожить большую часть жизни - ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС!»? – процитировала Ева строки из сатанинской библии.

- Не знаю. Этот момент остается мне непонятным.

- Какова же по твоему мнению общая картина?

- После разговора со мной этот парень вошел в комнату с надписью «Насилие и жертва», именно потому, что только здесь его действия должны были привлечь меньше всего внимания. Далее он ушел в самый темный угол. Там он затушил свою свечу, для того чтобы скрыться во мраке и тем самым избежать ненужных свидетелей. После он поставил блюдце на пол, потому что в его деле нужны были обе руки. Затем он выколол себе глаза, а потом воткнул нож в сердце… Одно мне неясно.

- Что же?

- Мотив. Зачем он это сделал? И почему если решил покончить с собой, он, черт возьми, выколол себе глаза перед смертью?

- Все это очень странно. Лучше не думать об этом.

Но Никита будто не слышал ее:

- И почему он дал мне этот кулон? Почему пеликан?

- Не знаю, любимый. На нем есть какие-нибудь надписи или символы?

- Ничего.

- Ты уверен?

- Я осматривал его много раз. Ничего нет.

- Может быть, это какой-нибудь знак сатанинской культуры?

Никита сдвинул брови в напряженном раздумье.

- Никогда не слышал о таком. Надо посмотреть…

Воцарилось молчание.

Никита нарушил тишину первым:

- Ладно, не будем больше об этом.

- С удовольствием, - Ева счастливо улыбнулась. – Только ответь на один вопрос.

- На какой?

Девушка приблизилась к мужу и, обняв его, сказала:

- Ты говорил, что там было много обнаженных женщин. Они были хороши? Ты хотел их?

- А это уже два вопроса, - лукаво заметил Никита. – Хорошо отвечу на оба. Да, многие из них были хороши, просто великолепны, но я никого не хотел кроме тебя. Видя все эти оргии, я желал броситься домой и, найдя тебя в нашей постели, любить. Любить, как никогда не любил.

- Жаль, что меня в это время не было в нашей постели, - расстроилась Ева.

- У нас еще все впереди.

Ева поняла намек мужа и сказала:

- А как же суп?

Никита легким движением руки выключил плиту.

- Вот так. Доварим позже.

- Ах, ты шалунишка, - Ева не могла скрыть улыбки.

Никита поцеловал жену и, внезапно оторвав от пола, так что та от неожиданности вскрикнула, взял на руки и направился в зал. Ева обвила шею мужа руками и, прижавшись к его плечу, спросила:

- Так ты говоришь, многие из женщин были хороши? Да?

Никита улыбнулся и ответил:

- Не так хороши, как ты, милая. Ведь ты у меня само совершенство! Ты – моя сексуальная богиня. Ты – сама Иштар.  Я просто без ума от тебя и не могу устоять против твоих чар!

Оказавшись в зале, он бережно положил ее на кровать и лег рядом.

- Я люблю тебя, - произнес он, привлекая ее к себе.

- И я тебя люблю, - сказала она, прежде чем окунуться в море дикой страсти.