Осенний вид в Крыму - Григорий Григорьевич Мясоедов. Холст, масло. 80 x 156 см

 Григорий Григорьевич Мясоедов больше известен как художник, любивший писать картины на бытовые и исторические темы. Переехав в середине жизни под Полтаву, он часто выезжает на отдых в Крым. Восхищаясь окружающей природой, живописец в это время создает множество лиричных пейзажей,получивших широкую известность и признание публики. Одним из лучших является этот чарующий вид.

   Осенний день, наполненный золотистым светом неяркого солнца. Со склона холма открывается великолепная панорама далекой горной гряды. Тени низких сиреневато-серых облаков, обещающих дождь, лежат на сизо-синих вершинах, уходящих к горизонту. Бледное небо виднеется сквозь просветы в тучах. Уютная долина раскинулась у подножия гор.
 

   Теплые лучи ласково греют каменистую почву, заросшую пожелтевшей и поблекшей травой. Длинная изгородь заросла густым кустарником, окрашенным в коричневые, терракотовые и рыжевато-бежевые цвета, кое-где разбавленные серебристыми оттенками. Чуть светится на солнце желтовато-карамельная поверхность большого камня, изрытого глубокими трещинами. Высокие стройные тополя хорошо видны среди оливковых макушек деревьев, растущих на склоне. Молодая девушка в национальной одежде, сопровождаемая служанкой, с любопытством выглядывает на дорогу.

   Нагретый прозрачный воздух напоен запахами травы и земли, но в нем уже чувствуется свежее дыхание ветра и приближающейся грозы. Слышен негромкий щебет птиц. Картина наполнена солнцем и простором.

   Приглушенные краски используют художник, стремясь передать тихую прелесть и спокойное очарование этого дня. Гармоничное сочетание теплых золотисто-коричневых, зеленовато-болотных и бледно-желтых цветов с пепельно-синими оттенками неба дарят ощущение дружеского тепла и уюта.

   Мы можем долго любоваться этим пейзажем, восхищаясь его красотой, чувствуя легкую грусть и умиротворение.

художник Альфред Сислей - 
Alfred Sisley, l’Etang de Chevreuil (c 1888), oil on canvas, Private collection.

Осень листья темной краской метит:
не уйти им от своей судьбы!
Но светло и нежно небо светит
сквозь нагие черные дубы,

что-то неземное обещает,
к тишине уводит от забот —
и опять, опять душа прощает
промелькнувший, обманувший год!

* * *
 

Принцессе Елизавете Саксен-Альтенбургской

Я засыпаю... Уж слабея и бледнея,
     Сознанье еле властно надо мной,
И все еще, как наяву, дрожа, немея,
     Я вижу образ твой перед собой.

За мной смыкаются действительности двери,
     Я сплю, - и в царстве призраков и снов
Ты мне являешься, пленительная пери,
     И звуки ласковых я слышу слов.

Я просыпаюсь, полн волшебных впечатлений,
     К тебе протягиваю руки я, -
Но расступилися уже ночные тени,
     Уж воцарилося сиянье дня.

И пронеслися мимолетные виденья...
     И целый день с томлением, с тоской
Я темной ночи жду, - жду грез и усыпленья,
     Чтоб хоть во сне увидеться с тобой!

Константин Романов

Мраморный дворец, 9 октября 1883

 

 

Миры летят. Года летят. Пустая
Вселенная глядит в нас мраком глаз.
А ты, душа, усталая, глухая,
О счастии твердишь, – который раз?

Что́ счастие? Вечерние прохлады
В темнеющем саду, в лесной глуши?
Иль мрачные, порочные услады
Вина, страстей, погибели души?

Что́ счастие? Короткий миг и тесный,
Забвенье, сон и отдых от забот…
Очнешься – вновь безумный, неизвестный
И за́ сердце хватающий полет…

Вздохнул, глядишь – опасность миновала…
Но в этот самый миг – опять толчок!
Запущенный куда-то, как попало,
Летит, жужжит, торопится волчок!

И, уцепясь за край скользящий, острый,
И слушая всегда жужжащий звон, –
Не сходим ли с ума мы в смене пестрой
Придуманных причин, пространств, времен…

Когда ж конец? Назойливому звуку
Не станет сил без отдыха внимать…
Как страшно всё! Как дико! – Дай мне руку,
Товарищ, друг! Забудемся опять.

2 июля 1912 г.

* * *
 

   Последней стаи журавлей
Под небом крики прозвучали.
Сад облетел. Из-за ветвей
Сквозят безжизненные дали.

Давно скосили за рекой
Широкий луг, и сжаты нивы.
Роняя листья, над водой
Грустят задумчивые ивы.

В красе нетронутой своей
Лишь озимь зеленеет пышно,
Дразня подобьем вешних дней...
- Зима, зима ползет неслышно!

   Как знать. Невидимым крылом
Уж веет смерть и надо мною...
О, если б с радостным челом
Отдаться в руки ей без бою;

И с тихой, кроткою мольбой,
Безропотно, с улыбкой ясной
Угаснуть осенью безгласной
Пред неизбежною зимой!

Константин Романов

Козельский уезд, 1 октября 1901

[

художник Ришар Бурле

\

* * *

Я долго размышлял и долго был в сомненье,
Что есть ли на землю от высоты смотренье;
Или по слепоте без ряду всё течет,
И промыслу с небес во всей вселенной нет.
Однако, посмотрев светил небесных стройность,
Земли, морей и рек доброту и пристойность,
Премену дней, ночей, явления луны,
Признал, что божеской мы силой созданы.

Конец мая или июнь 1761 г.

художник Александр Рудаков

художник Григорий Шегаль

Опустели дачи. Отсырели спички.
На зрачок лиловый ходят электрички.
Холодеет небо, углубились дали.
Жарю ломти хлеба, грею цинандали.
Надеваю свитер, потому что ветер.
Кто-то вереск ночью инеем отметил,
Этим и ответил на мои вопросы —
Будут ли морозы просветлять откосы
Млечным снегопадом, веяньем оттуда,
Где ничто так рядом, как намек на чудо.
А покуда — прелесть сырости осенней.
Что за птицы спелись в золоте растений,
В охре и кармине на каштане конском!
Чуден блеск в камине, в подлинном, в эстонском,
Праздник обогрева — в карей корке древа,
Сохнет обувь справа, плащ распластан слева.
Деревом и глиной этот быт старинный
Дух ошеломляет в спальне и гостиной.
В чистоте кристальной, в нищете холстинной
Обладали тайной жизни длинной-длинной.
Думаю об этом вдалеке от дома,
Но не предавая ни аэродрома,
Ни строфы, ни строчки на скамье вокзала.
Я своей тетрадке только что сказала:

Сквозняки все чаще, проливни все больше,
Дыня стала слаще, а рябина горше.
От чего отвыкла, из чего возникла —
Это дуновенье будущего цикла,
Может, я ни слова не скажу к заглавью,
А над первой строчкой три звезды поставлю.