Если бы эта женщина была героиней романа, его автора можно было бы упрекнуть в слишком бурной фантазии. Она писала трогательные стихи о белых яблонях и ангелах — и танцевала в ночных клубах; разбивала походя мужские сердца — и долгие годы была одинока; родилась в мирном 1911 г., задолго до войн и революций — и умерла, увидев первое десятилетие XXI века.

Белая Яблонька

Когда в семье офицера Николая Андерсена, потомка переселенцев из Дании, родилась дочь, названная красивым именем Ларисса, вряд ли кому-то могло придти в голову, что девочку ждет долгое странствие по странам и континентам. Но прошло несколько лет, и семью Андерсенов закружили вихри гражданской. В стихотворении “Тот человек” Ларисса вспоминала об одном из драматических эпизодов: она ребенком отстала от поезда, но была спасена неизвестным солдатом, который догнал тронувшийся поезд и передал малышку через окно в руки матери. В 1922 г. семья навсегда покидает Россию, отправившись в Харбин.

Ларисе 15 лет.

По воспоминаниям современников, расположенный на севере Китая Харбин в 1920-30-х выглядел как типичный русский провинциальный город. В этом “осколке империи” проживало около 200 тыс. белоэмигрантов, на улицах звучала только русская речь. Центром литературной жизни была “Чураевка” — основанное поэтом А.Ачаиром объединение поэтов и художников.

Белая Яблонька, покорившая красотой русскую эмиграцию.

Когда 15-летняя Ларисса впервые пришла на заседание “Чураевки”, участники литературной студии были поражены глубиной ее стихотворений, но еще больше — красотой девушки. Очень быстро Ларисса превратилась в подлинную поэтическую “звезду”. Практически все “чураевцы” были влюблены в юную поэтессу: ей поклонялись, ее называли Белой Яблонькой и Горним Ангелом, посвящали стихи. Но Лариссу всеобщее преклонение не радовало, она словно предчувствовала будущую трагедию.

Вот и я стою у порога,
Истекает мне данный срок,
Я надеюсь найти дорогу
На скрещенье твоих дорог,
Чтобы легкой, бесплотной тенью,
Я к тебе подойти смогла.
Попросить у тебя прощенья:
Не сумела спасти от зла.

<Ларисса Андерсен>

В 1934 г. Харбин был потрясен двойным самоубийством членов “Чураевки”, молодых поэтов Г.Гранина и С.Сергина. По городу поползли слухи, обвинявшие в случившемся Лариссу, которая к тому времени переехала в Шанхай. Сама же поэтесса версию самоубийства на почве несчастной любви всегда отрицала, уверяя, что и Гранину, и Сергину она была не более чем другом.

Королева шанхайских кабаре

С детских лет Ларисса увлекалась танцами, не предполагая, что со временем они превратятся в главный источник доходов. Но хотя поэтический талант Лариссы в Шанхае раскрылся с необыкновенной полнотой — это отмечали все критики после выхода ее первого сборника “По земным лугам”, прожить на гонорары было невозможно. И Ларисса стала танцовщицей, выступая в многочисленных шанхайских клубах и кабаре.

Танцующая поэтесса Ларисса.

Шумный, богатый, многонациональный Шанхай не походил на спокойный, чуть провинциальный Харбин, где главным развлечением молодежи были прогулки у универсального магазина Чурина. Ночные клубы переполняли лощеные иностранцы — французы, англичане и американцы, а среди музыкантов, певцов и танцоров, развлекавших публику, был и Александр Вертинский. Знаменитый певец влюбился в Лариссу с первого взгляда, но познакомились они не за кулисами, а на поэтическом вечере в кафе “Ренессанс”.

У них было так много общего: красота и талант, тонкость чувств и жажда любви, что казалось — роман неминуем. Но Ларисса Андерсен осталась единственной женщиной, которая сумела устоять перед обаянием Вертинского. Она не могла ни лукавить, ни изменить себе, и напрасны были все строки, посвященные ей Александром Николаевичем. С трудом оправившись от горькой страсти, Вертинский в 1942 г. женился на Л.Циргава, а через год вернулся в СССР.

Ветер весенний поет
По большим и пустынным дорогам…
Солнце, протаявший лед —
Это так много, так много!
Как мне об этом сказать?
Как бы пропеть мне об этом?
Надо, чтоб стали глаза
Брызгами яркого света.
Разве глаза у людей
Могут казаться такими?
Белое платье надеть?
Выдумать новое имя?
И закричать, зазвенеть
Ветру, дороге и полю…
Слов человеческих нет
Этому счастью и боли!

<Ларисса Андерсен>

Для Андерсен эмиграция продолжалась: она по-прежнему танцевала и писала стихи. Ей удалось стать одной из самых высокооплачиваемых танцовщиц, но не успела она привыкнуть к относительному достатку, как политическая ситуация резко меняется: к власти в Китае приходят коммунисты.

Странствие длиною в жизнь

Один за другим покидали Шанхай друзья Лариссы: не прошло и нескольких лет, как из большой группы белых эмигрантов в городе остались считанные единицы. Среди них была и Ларисса: китайские власти упорно не давали ей выездную визу. Не помог даже фиктивный брак. После долгих мытарств Лариссе удалось получить визу в Бразилию — но буквально накануне отъезда она свалилась с высокой температурой. Диагноз прозвучал пугающе: туберкулез.

Благодаря антибиотикам с болезнью удалось расправиться в самом начале, но, пока Ларисса лечилась, закончился срок действия бразильской визы. И тогда Андерсен, по собственному признанию, махнула рукой: будь что будет! Позабыв о своих проблемах, она спасает от тяжелой болезни маленького сироту Колю. И, словно в награду, судьба посылает ей то, что она так долго ждала — подлинную любовь и семью.

Ларисса Николаевна в пожилом возрасте.

В этом старом доме
Так скрипят полы
… В этом старом доме
Так темны углы…
Так шуршит и шепчет
Ночью тишина…
В этом старом доме
Я живу одна.

<Ларисса Андерсен>

В 1956 г. Ларисса выходит замуж за француза М.Шеза и наконец покидает Китай. Шез служил в морской компании, и впереди были долгие странствия по местам его работы от Индии до Таити. Лишь в 1971 г. семья осела во Франции. Там, в небольшом городке Оссанжо, Ларисса прожила вплоть до своей смерти в 2012 г., успев получить от судьбы еще один долгожданный подарок: издание в России ее книги “Одна на мосту”.

печальные стихи Лариссы Андерсен
Я ЕЩЕ НЕ ИЗВЕДАЛА ГОРЯ…

Я еще не изведала горя,
Я еще молода и резва,
И живу я у самого моря —
Предо мной, надо мной — синева!
Я еще никого не любила,
Никого не теряла, любя,
И ничья дорогая могила
Не отнимет меня у тебя.
Я росла для тебя. Между нами
Даже тени не встанут тайком.
Я ребенком играла с волнами,
С золотым побережным песком.
От песка этих кос позолота,
И от волн синева этих глаз.
Говорят, на спине кашалота
Приплыла я в полуденный час.
Это смуглое гибкое тело,
Как жемчужину, я берегла…

Так ему я сказать бы хотела,
Если б заново жить начала.

ПОЧЕМУ НЕ ТЫ?
Посвящается И.О.

Лето на исходе, падают листы,
И глядит грустнее солнце с высоты.
Не хватило сердцу света и тепла,
Ну да что там лето — жизнь, поди, прошла.
Отплясали ноги по земным лугам,
Скоро будет отдых сердцу и ногам.
Только с этим сердцем сладу не найти,
Словно было мало горя на пути.
Что ж, бывало — радость улыбалась мне,
Как цветок нежданный посреди камней.
Пригубила чашу красоты земной,
Только ныло сердце — не был ты со мной.
Теплится над нами отсвет прежних дней…
Четырьмя глазами — был бы свет видней!
Были и наряды, были и цветы,
Кто-то добрый рядом, но не ты, не ты.
И когда настанет время умирать —
Хоть придет за мною вся земная рать,
Хоть небесный ангел принесет цветы,
Я вздохну с тоскою: почему не ты?..

Я БОЮСЬ ТВОЕЙ ЛЕГКОЙ ПОХОДКИ…

Я боюсь своей легкой походки,
И цветов, и стихов, и… вас
Я боюсь нежданной находки
В такой неурочный час.
Я боюсь ожиданья чуда
И внезапных припадков слез.
Нет, уж лучше я брать не буду
Этих ваших влюбленных роз.

КОРОЧЕ ДНИ. И ЖИЗНЬ КОРОЧЕ…
Г.Г.

Короче дни. И жизнь короче,
Нет больше никаких «потом»…
И дождь занудливо бормочет,
И я одна… с моим котом.
И вновь передо мной былое,
Все, что я сделала «не так»…
А время безучастно злое
Сверлит свое — тик-так, тик-так…
Кому нужны мои тревоги,
Мои ошибки и грехи?
Тут, на земле, святые строги,
А в небе ангелы глухи.
Вот если б я могла слезами
Тебя вернуть, тебе помочь —
То я бы плакала годами,
Как в ту злопамятную ночь.

Я ДУМАЛА РОССИЯ — ЭТО КНИЖКИ

Я думала, Россия — это книжки.
Все то, что мы учили наизусть.
А также борщ, блины, пирог, коврижки
И тихих песен ласковая грусть.
И купола. И темные иконы.
И светлой Пасхи колокольный звон.
И эти потускневшие погоны,
Что мой отец припрятал у икон.
Все дальше в быль, в туман со стариками.
Под стук часов и траурных колес.
Россия — вздох.
Россия — в горле камень.
Россия — горечь безутешных слез.

МУЗЫКА ТВОИХ ШАГОВ…

Музыка твоих шагов
И биение моего сердца…
А мир замер.
Даже часы, притаились, слушая
Музыку твоих шагов
И биение моего сердца
В этом пустынном мире…
– Счастье? – О, это передышка на пути.
– Не стойте на дороге, – говорит следующий.
И толкает в спину.

НАМ ПЕЛИ ПТИЦЫ — МЫ НЕ СЛУШАЛИ…

Нам пели птицы — мы не слушали.
К нам рвался ветер — не проник.
Теперь засушенными душами
Мы ищем высохший родник.
Хлопочем, рыщем, спотыкаемся,
А нажить — грузом на плечах!
Шутя грешим, небрежно каемся
И утопаем в мелочах.
Еще манит земля весенняя,
Зовет кукушка за рекой,
Но нам дороже воскресения
Наш озабоченный покой.

СПУТНИК

В молчании снежном дорогой лесной
Кто-то идет за мной.
Я слышу дыханье и шелест в тиши,
Невидимых крыльев пушистый полет,
То веточка хрустнет, то звякнет лед,
Но обернусь — ни души.
Лишь ели стоят в серебре и парче
Так строго — свеча к свече.
А кончится лес — и в сиянии дня
Мой спутник растает, покинет меня.
Над белой равниной — прозрачен, далек —
Он улетит на восток.
И я возвращаюсь в насупленный дом.
— Так поздно. Когда ж обед? —
Готовлю. Тепло и привычно кругом,
Но спутника больше нет.

РАСЦВЕЛИ БЕЛОСНЕЖНЫЕ СЛИВЫ!..

Расцвели белоснежные сливы!
Может быть, в благодарность весне
Я сегодня проснулась счастливой,
Но не помню, что было во сне.
Что такое могло мне присниться?..
То ли ангел запел в тишине,
То ли звезд голубые ресницы
Прикоснулись незримо ко мне.
А ведь все остается как было:
Та же боль безвозвратных потерь
И топтанье по краю могилы,
За которой — закрытая дверь.
Отчего, от кого это счастье?
И кому я поверила вдруг?
Или я получила причастье
Из невидимых любящих рук?

Вчера я маме укрыла
Могилку зеленым мхом,
И стала иной могила,
Словно согрелась в нем.
Я долго лежала рядом
И гладила мох щекой.
Взглянула ночь за ограду
И стала тихой такой…
Застыло вверху распятье,
Глядели белки камней.
И молча, в зеленом платье,
Мама пришла ко мне.

ТОТ ЧЕЛОВЕК.

Опять я проснулась так рано
И встала не с той ноги!
Нет, я не больна, но странно —
Все кажется мне другим.
И ветер шумит иначе,
И тополь стучится в дверь,
И кто-то в камине плачет,
Скулит и рычит, как зверь…
Нет, нам выходить не надо!
Давай запремся на ключ.
Смотри, как мечется стадо
Напуганных ветром туч!
Толкаются, как бараны,
А маленький — вон! — отстал…
А тень на холме — как странно —
Похожа на тень креста…
Но это мои тревоги,
И ночи почти без сна,
А засну — все дороги, дороги…
И я средь толпы одна.
В давке вокзальных агоний
Никак не пробраться мне!
А маму зажали в вагоне,
Истошно кричит в окне.
Когда это было? Не знаю.
Давно. Спасена. Повезло.
Так пусть эта память больная
Простит безучастное зло!
Как только рванулись вагоны —
Меня, да с кульком заодно,
Бегом, сквозь толпу, сквозь законы,
Солдат сунул маме в окно.
Уж мама, как звать, не спросила,
Назвав просто — «Тот Человек»,
Молилась, чтоб светлая сила
Спасла его в страшный век.
Какой он был — белый иль красный,
Она не пыталась узнать:
Единственный НЕБЕЗУЧАСТНЫЙ,
Он понял чужую мать.

ЖИЗНЬ, И ГОРОД, И ДОМ, И РОДНЫЕ…

Жизнь, и город, и дом, и родные —
Все дороже, прощаясь навек…
Помнят лишь старики да больные,
Что здоровый забыл человек.
Говорили о страшной могиле,
О недвижности каменных плит.
О конце. И еще говорили,
Что душа перед смертью болит.
Нет, душа перед смертью крылата —
Вся томление, трепет, полет…
Словно парус, который вот-вот
Встрепенется, вздохнет и куда-то
Уплывет, уплывет, уплывет…