Он догнал меня и пошел рядом. Близко знакомы мы не были, я знала, что он с монего факультета, может быть, встречались в буфете или еще где-нибудь. Помню, на нем была красная дутая куртка и тяжелые ботинки, под ними скрипел снег, мода моей юности, насколько я ее помню. Мы о чем-то говорили, о пустяках, скорее всего, а потом дорожка уперлась в забор, довольно высокий.
Он подсадил меня наверх, и руки его показались мне неожиданно слабыми, я даже пробормотала в разочаровании что-то типа " что ж ты такой дохлый", потом перепрыгнул сам и я соскочила ему на грудь.
Не помню, чтобы он протягивал руки или что-нибудь в этом роде, что могло бы стать одной из картинок, терзающих мое воображение, нет, я просто прыгнула, а он поймал, что ему оставалось, поймал довольно ловко, и какой-то миг руки мои скользили по его дутой куртке, холодной и тугой, ничего хорошего, скажу я вам, но мы были молоды, в первую очередь он, а стало быть, и я, и снег скрипел, и куртка шуршала, и это было ничем не хуже всех прочих бедных даров любви, полученных мной в жизни, совершенное не то и сплошной компромисс, никакого отклика и т.д., но все равно неправдоподобно и волшебно, как все, на что не имеешь никакого права и что достается только по недоразумению или по недосмотру.
Потом была какая-то ерунда, какие-то совместные действия по открыванию каких-то дверец, точно не помню, потом полиция и долгие, вдохновенные мои показания с привлечением всех доступных мне жалких уловок, чтобы понравиться и чтобы вызывать доверие. И вроде бы все получилось, но он стоял уже совсем чужой, даже волосы, мне показалось, поменяли цвет, и дальше все уже совершенно неважно.
На самом деле и все, что я тут рассказала, тоже совершенно неважно, а если и грустно, то все же не так, как было мне в ту минуту, когда руки мои лежали у него на плечах, на склизском нейлоне, под которым ощущался синтепон и не более, в лучшем случае пух, не так грустно, нет.