Некоторые меткие высказывания великой актрисы





...Ну и лица мне попадаются, не лица, а личное оскорбление!


...Тошно от театра. Дачный сортир. Обидно кончать свою жизнь в сортире.


Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют соловьи.


В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали и рвали на части.


Воспоминания — это богатства старости.


Всю свою жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй.


Вы знаете, милочка, что такое говно? Так оно по сравнению с моей жизнью — повидло.


Говорят, что этот спектакль не имеет успеха у зрителей? — Ну, это еще мягко сказано, — заметила Раневская. — Я вчера позвонила в кассу, и спросила, когда начало представления. — И что? — Мне ответили: «А когда вам будет удобно?»


Деньги съедены, а позор остался (о своих работах в кино).


Для меня всегда было загадкой — как великие актеры могли играть с артистами, от которых нечем заразиться, даже насморком. Как бы растолковать, бездари: никто к вам не придет, потому что от вас нечего взять. Понятна моя мысль неглубокая?


Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы жалобная книга — «Судьба-шлюха».


Жемчуг, который я буду носить в первом акте, должен быть настоящим, — требует капризная молодая актриса.
— Все будет настоящим, — успокаивает ее Раневская.
— Все: и жемчуг в первом действии, и яд — в последнем.


Жизнь проходит и не кланяется, как сердитая соседка.


Жизнь — это затяжной прыжок из пизды в могилу.


Жизнь — это небольшая прогулка перед вечным сном.


И что только ни делает с человеком природа!


Как я завидую безмозглым!


Кино — заведение босяцкое.


Когда мне не дают роли, чувствую себя пианисткой, которой отрубили руки.


Когда у попрыгуньи болят ноги, она прыгает сидя.


Когда я умру, похороните меня и на памятнике напишите: «Умерла от отвращения».


Мне осталось жить всего сорок пять минут. Когда же мне все-таки дадут интересную роль?


Молодой человек! Я ведь еще помню порядочных людей... Боже, какая я старая!


Не могу, когда шлюха корчит из себя невинность (увидев исполнение актрисой X. роли узбекской девушки).


Ничего кроме отчаянья от невозможности что-либо изменить в моей судьбе.


Ну эта, как ее... Такая плечистая в заду... (Раневская забыла фамилию актрисы, с которой должна была играть на сцене).


Одиноко. Смертная тоска. Мне 81 год... Сижу в Москве, лето, не могу бросить псину. Сняли мне домик за городом и с сортиром. А в мои годы один может быть любовник — домашний клозет.


Одиночество как состояние не поддается лечению.


Оптимизм — это недостаток информации.


Ох уж эти несносные журналисты! Половина лжи, которую они распространяют обо мне, не соответствует действительности.


Паспорт человека — это его несчастье, ибо человеку всегда должно быть восемнадцать, а паспорт лишь напоминает, что ты можешь жить, как восемнадцатилетняя.


Получаю письма: «Помогите стать актером». Отвечаю: «Бог поможет!»


После спектакля Раневская часто смотрела на цветы, корзину с письмами, открытками и записками, полными восхищения — подношения поклонников ее игры — и печально замечала: — Как много любви, а в аптеку сходить некому.


Птицы ругаются, как актрисы из-за ролей. Я видела как воробушек явно говорил колкости другому, крохотному и немощному, и в результате ткнул его клювом в голову. Все, как у людей.


Сняться в плохом фильме — все равно что плюнуть в вечность.


Спутник славы — одиночество.


Стареть скучно, но это единственный способ жить долго.


Старость — это время, когда свечи на именинном пироге обходятся дороже самого пирога, а половина мочи идет на анализы.


Старость — это просто свинство. Я считаю, что это невежество Бога, когда он позволяет доживать до старости. Господи, уже все ушли, а я все живу. Бирман — и та умерла, а уж от нее я этого никак не ожидала. Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить!


Старость, это когда беспокоят не плохие сны, а плохая действительность.


Страшно грустна моя жизнь. А вы хотите, чтобы я воткнула в жопу куст сирени и делала перед вами стриптиз.


Тот слепой, которому ты подала монетку, не притвора, он действительно не видит. — Почему ты так решила? — Он же сказал тебе: «Спасибо, красотка!»


У меня хватило ума прожить жизнь глупо.


У него голос — будто в цинковое ведро ссыт.


Узнав, что ее знакомые идут сегодня в театр посмотреть ее на сцене, Раневская пыталась их отговорить: — Не стоит ходить: и пьеса скучная, и постановка слабая... Но раз уж все равно идете, я вам советую уходить после второго акта. — Почему после второго? — После первого очень уж большая давка в гардеробе.


Успех — единственный непростительный грех по отношению к своему близкому.


Четвертый раз смотрю этот фильм и должна вам сказать, что сегодня актеры играли как никогда.


Это не театр, а дачный сортир. В нынешний театр я хожу так, как в молодости шла на аборт, а в старости рвать зубы. Ведь знаете, как будто бы Станиславский не рождался. Они удивляются, зачем я каждый раз играю по-новому.


Я жила со многими театрами, но так и не получила удовольствия.


Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно.


Я провинциальная актриса. Где я только ни служила! Только в городе Вездесранске не служила!..


Я — выкидыш Станиславского.


Я, в силу отпущенного мне дарования, пропищала как комар.


— Очень сожалею, Фаина Георгиевна, что вы не были на премьере моей новой пьесы,
— похвастался Раневской Виктор Розов. — Люди у касс устроили форменное побоище!
— И как? Удалось им получить деньги обратно?


— Я была вчера в театре, — рассказывала Раневская.
— Актеры играли так плохо, особенно Дездемона,
что когда Отелло душил ее, то публика очень долго аплодировала.


Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной...