Редкий пример действительно достойной современной русской прозы. Эта книга резко отличается от прочих "пепси-книжек", заполонивших книжные магазины. Это сказка. Сказка, чем-то неуловимо напоминающая "Хроники заводной птицы": как и Мураками, автор не находит нужным всё раскладывать по полочкам. Многое остаётся непонятным и даже загадочным; события невероятнейшим образом переплетаются, становится сложно определить, где реальность, где сны, и была ли она, реальность; серые будни гармонично переплетаются с... чудесами! Да-да, именно с чудесами, которые вопринимаются как нечто совершенно естественное. Вы далеко не сразу осознаёте, насколько удивительны превращения человека в голубя или возвращения его мёртвой возлюблённой в облике колибри. Подобные детали воспринимаются как данность. Книга очаровывает, опьяняет своим нетривиальным сюжетом и мелодичным языком, тонким юмором и глубиной. Приходится держать себя в руках, иначе вы проглотите её за какую-то жалкую ночь. Описание событий, мест и персонажей, а также сложного букета их эмоций, создаёт ощущение полного присутствия в этой удивительной вселенной, живущей по своим странным законам. Какой бы скотиной и прожжёным циником вы ни были, могу вам сказать с практически 100%-й уверенностью: вы будете улыбаться, вы будете плакать.

 

Парочка отрывков:

 

"На дне озера, возле камушка, раздувшаяся уже до детского мяча икра начала лопаться, и из нее повалило потомство. Новорожденные, широко открыв глаза, устремились к берегу. Подгоняемые холодом, они отчаянно плыли именно туда, где только что провалилась нога Синичкина.

Из небольшой полыньи на берег, неуклюже карабкаясь, стали выбираться младенцы человеческого рода обоих полов. Они были чуть меньше ростом, чем полагается быть новорожденным, но зато передвигались на своих ногах. Их обнаженные тельца были красны от холода, а глаза горели жаждой жизни.

Выбравшиеся бежали по снегу, вытянув вперед пухлые ручки, словно пытались найти материнские объятия, а выныривающие подталкивали замешкавшихся или цеплялись за них.

Младенцев было такое множество, что трудно было даже подсчитать. По меньшей мере мальчиков и девочек была сотня. Они бежали в новорожденном солнечном свете, сами новорожденные, в полной тишине, как будто первый свой плач произвели еще на дне.

Затем эта сотня вдруг остановилась и пролилась на снег первой мочой, растопив его до самой земли.

Неожиданно стало темно. Что‑то черное заслонило солнце и все небо. Если бы младенцы могли посмотреть в небеса, то они бы увидели огромную воронью стаю, которая, выстроившись боевым порядком, словно истребительный полк, заходила на атаку.

Вороны пикировали в слаженном порыве, обрушиваясь на детей острыми клювами и жадными когтями, разрывая нежные тельца в мгновение. Взметалась фонтанчиками алая кровь. Горячая, она плавила вокруг снег, как и первая моча, обнажала черный зимний берег.

Вороны остервенело драли человечьи внутренности, а где‑то в поднебесье, отчаянно курлыкая, оттесняемая черными охранниками, металась одинокая птица. И было в ее курлыканье столько боли, столько непереносимой муки, что свидетель такого надрыва вряд ли смог бы выдержать его спокойно и долго бы потом вспоминал услышанное с содроганием.

Через десять минут все было кончено. Новорожденные были уничтожены, и их истерзанные останки усеяли весь берег.

Но по чьей‑то воле троим младенцам все же удалось спастись от вороньих клювов. Они оказались быстрее или удачливее своих братьев и сестер и бежали в разные стороны, что было мочи, пока силы не оставили их тельца и они не легли в снег, каждый в своем месте. Один мальчишка заснул возле шестнадцатиэтажной башни, другой прилег возле крыльца девятиэтажки, а девочка устроилась в сугробе возле мусорных баков, принадлежащих блочному дому, состоящему из одиннадцати этажей…"

"Загугукал ребеночек, и Анна Карловна устремилась к нему:

— Он кушать хочет, маленький!

Мертвое семя у меня, повторял про себя Синичкин. Мертвое!

— А кто маленькому за кашкой сходит?

Володя скосил глаза на грудняка, и тот вновь улыбнулся ему всей мордашкой, отчего у Володи вдруг защемило сердце и подступил комок к горлу. Он внезапно осознал, сколько в нем нерастраченной любви скопилось, сколь сильна она, не траченная годами, и что если не начать отдавать ее, хоть по капле, то загнется он от тоски прежде‑временно, сознавая свою никчемность, забродив жизненными соками, превращающимися на старости в уксус!.. И вскричал тогда милиционер:

— Я люблю тебя, Аня!

Он подбежал к жене, обнял ее за теплые плечи, прислонился губами к мягкому уху и зашептал:

— Мы вырастим его! Мы вырастим нашего мальчика очень хорошим и умным!

— Да‑да! — жарко вторила Анна Карловна.

— Он вырастет в красивого юношу!..

— Да!..

— И у нас будут прекрасные внуки на старости лет.

— Да! — вскричала в экстазе жена и попыталась было, забыв обо всем, отдаться Синичкину здесь же, закинув ему за талию тяжелую ногу, но он отстранил ее властно и сказал:

— Нужно кормить ребенка!.."