Мимикрия была важным навыком беспозвоночного, которому я научился еще во времена посещения средних образовательных учреждений и своих первых контактов с чужими, враждебными голосами в голове. Я знал точно, что согласие с бессмысленными, нелепыми и [...random deragatory defenition...] ценностями заставляло контрагента любить тебя ровно в 2.3456 раза больше, чем отсутствие согласия с его системой несовместимых с твоими жизненных взглядов. Соглашаться было легко и приятно. 

Проблемы возникали при увеличении количества контрагентов в пределах слышимости. 

 Мне всегда нравилось делить время на равные отрезки. Первый семестр. Второй. Третий. Десятый. Новый я. Новый ты. Тот был глупее; новый куда круче и у него есть бородка и очки и книжка с глупостями уже давно умершего человека. 

Отрезки закончились. Началась полоса. Старый я был глупее,старый ты был глупее, и вообще зачем об этом говорить, это уже было в статье на смешном американском сайте, только написано лучше, потому что тому парню за это, наверное, платят. Через какое-то время мы оглянемся назад и даже не засмеемся, но, возможно, напишем эссе на тему «youth is wasted on the young», а потом взвесимся и расстроимся. Еще через два будет что-то еще. После окончания обучения не приходит бородатый старец с карточкой manhood или там adulthood и не рассказывает тебе секретов мироздания; в детстве я воспринимал больших, умных людей как носителей Истины в последней инстанции, а на самом-то деле, о печальные складки на ляжках Барбары Стрейзанд, они напуганы внутри и выдумывают на ходу, выдумывают все, стандарты отчетности, нравоучения, фен-шуй и обоснование невозможности путешествия во времени назад, объясняя ее на примере фидбэк-лупа электрогитары и почему ты, маленький засранец, должен доесть эту гребанную кашу. 

Меня вот лично парит отсутствие внятной инструкции к жизни, дорогой дневник.  Ее не было в секретном отделении отцовского стола, ее не закопал прадед под дубом, под которым играл его прадед, ее не было в ковчеге инопланетян в секторе «Майк-Чарли-тринадцать» и ее точно не было в том пластиковом зип-локере, который мы с тобой пытались выменять на бессмысленную бумагу в этих унылых зарослях кафельных малоэтажек. 

 Мы ведь думали, что будем aphex-хищниками в пищевой цепи, да? А потом считали уснуть в ванной с теплой водой хорошей идей, потому что идти в кровать было лень. И у нас были лекарства от скуки и сомнений, они стоили не очень дорого и однажды я слышал о чуваке, который видел целый багажник, набитый лекарством. Потом у меня выросли волосы в неприличных местах и я стал интересоваться девочками. Ха, ха. 

Сомнения были раздором внутри нас и kinda rubbed us in the wrong way, поэтому сомнения нужно было un-see; сомнений не было, была только мантра про то, как я играю, выигрываю, проигрываю и играю, чтобы выиграть. 

Мы, скифы, ненавидели радугу.

 Ветер пытался обглодать мой хрупкий кальциевый каркас, я тихо плевался клингонскими неприличностями и выдавливал в трубку непослушные, ломкие, как скорлупа, слова чужого языка; ветер был дыханием самой первобытной тьмы, которую в огромном блэндере отделили от света и сказали, что это хорошо; выбросили куда-то в сторону, где она расползлась плесенью и теперь травит изнутри потомков обезьян, задувает ледяным, смрадным дыханием их потешные электрические свечки и шепчет на языке, умершем задолго до динозавров, приятные безумства. 

В направлении своего короткого забега за право обладания бетонной клетушкой и коллекционной репликой бластера Боббы Фетта я не сомневался, но иногда казалось, что упускаю что-то важное, что-то плачевно обыденное, но при этом очень человеческое и универсально необходимое для полноценного экспириенса в этом вместилище. 

На свидание я пригласил упаковку арахиса в цветной глазури и спасительное мерцание сразу трех экранов; я растворялся в белом шуме и видел светлое будущее, где я живу в маленьком черном цилиндре на околоземной орбите, неуязвимый, просто существующий, как издевательский блеск далеких, далеких звезд, подключенный ко всем сетям сразу, самореплицирующий и изучающий, крохотный блип на радарах и всевидящее око, подвешенное в пустоте над мерзкой голубоватой сферой с ее копошащейся живностью и нестерильными столовыми, я слышал нарастающий гул двигателей и писк датчиков, новые чувства наполняли мое влажное и шершавое я,спрятанное в теле складчатого органического моллюска,там, в прекрасной скорлупе из металлов и полупроводников, я засыпал довольный, под убаюкивающую трескотню соплеменников, под их неугомонные пляски и рокот далеких бессмысленных войн и плач их женщин, засыпал, цепляясь за тлеющие угли сознания своими новыми, гибкими щупальцами. 

"Не могу ходить с протянутой рукой, не могу просить!"
                Юрий Норштейн

       Для дальнейшей работы над гениальным проектом, о котором даже Алексей Герман сказал, что Норштейн его "конечно, УЖЕ НЕ СДЕЛАЕТ" , требуются деньги. Казалось бы, разве Юрий Борисович не заслужил себе право на государственное финансирование или поддержку крупного бизнеса? Хотя бы "Ежиком в тумане"? Хотя бы...   

       Художник не просит. Для сбора средств на реализацию своего "безнадежного" проекта, за пятьсот рублей мастер поет песню про «Голубой вагон». И продает книги. Лично. Стоит у прилавка, оставляет автографы, даже рисует на форзацах. Каждую субботу. 
       На предложение (жаль, что не моеgleza  ) "собрать денег", художник ответил так:
 

       "…я не могу принять Ваше предложение о сборе средств на фильм "Шинель", в этом случае я чувствовал бы себя крайне неуютно. Но, если Вы хотите поучаствовать в фильме "Шинель", то у меня есть просьба: разместите, пожалуйста, в Вашем блоге информацию о продаже наших книг. Рекламы у нас, в общем, никакой, и поэтому дополнительная информация на Вашем блоге может способствовать привлечению покупателей.

       Книги можно купить на нашей студии на Войковской, по адресу: 1-ый Войковский проезд, дом 16, корпус 1, подъезд 1-А. По субботам с 12 до 15 часов, как правило, я сам в это время стою "за прилавком" и желающим подписываю книги. Для некоторых, более обеспеченных покупателей, я могу делать рисунки на форзацах книг".

       Не могу даже представить, сколько будут стоить живые  рисунки Норштейна через "некоторое" время. Но это правильное вложение средств. В "Шинель", в себя, в свою душу.

       Никого никуда не зову, не призываю, не прошу. Но помните,

. И его книги.

[ дождь второй день.

я люблю стоять в дальнем углу парка, у стены,

наблюдать за прохожими,

которые меня не видят ]

 - И че?

- А че..че, лучше сидеть в баре и думать о церкви,чем сидеть в церкве и думать о баре