Энциклопедии • Большая Советская энциклопедия • Большой энциклопедический словарь • Русская энциклопедия • Современная энциклопедия • Энциклопедия Брокгауза и Ефрона • Энциклопедия Кольера

Биография • Биографический словарь • Биография 1000 людей • Большая биографическая энциклопедия

Музыка • Музыкальная энциклопедия • Музыкальный словарь • Энциклопедия русского рока

Кулинария • Большая энциклопедия кулинарного искусства Похлебкина • Книга о вкусной и здоровой пище • Кулинарный словарь

Спасибо за ваши комментарии!

Цветы и гончарня

Марина Цветаева. Понтайяк. 1928

Марина Цветаева (1892–1941) и Наталья Гончарова (1881–1962) познакомились летом 1928 года. Все началось с того, что Марк Слоним рассказал Цветаевой о своих беседах с Гончаровой и Ларионовым. «Марина Ивановна загорелась: “Как, Наталья Гончарова? Совпадение или родство?”» — писал Слоним. Знакомство произошло в маленьком парижском кафе, где часто собирались поэты, художники, журналисты, и почти всегда обедали Гончарова и Ларионов. Слоним вспоминал о той встрече: «Мы условились, что она приедет завтракать со мной в ресторан Варэ на улице Сен-Бенуа, подле Сен-Жермен. Про Варэ рассказывали, будто он был не то денщиком,  не то  лакеем  Гийома Аполлинера.     Во всяком случае, в его тесном помещении под вывеской “У маленького Сен-Бенуа” бывали и Андре Жид, и Дюамель, многие видные французские писатели, журналисты и художники, обычно сидевшие за одним столом с шоферами такси  и  служащими  соседних  контор. “Маленький Сен-Бенуа” был также штаб-квартирой “вольроссовцев” и Ларионова и Гончаровой, они ежедневно в нем завтракали и обедали и туда же приглашали знакомых живописцев, скульпторов, танцоров, музыкантов, особенно тех, кто работал с ними у Дягилева.

  Перед моим отъездом в Прагу, в конце января, я познакомил Марину Ивановну Цветаеву с Натальей Сергеевной Гончаровой в ресторане Варэ и обе друг другу понравились.

Наталья Гончарова. Париж. 1920-е

  Марину Ивановну сразу привлекли в Гончаровой ее тихий голос, медлительные, сдержанные манеры, внешнее спокойствие, под которым легко было угадать натуру страстную и глубокую, ее чисто русская красота. (Впоследствии, к старости, у Натальи Сергеевны стал иконописный лик — она походила на скитницу, на монахиню.)

После завтрака мы пошли в кафе “Флор”, сели там в уголок, и Цветаева сказала, что хочет писать о двух Гончаровых, и, опустив глаза, прочла свое стихотворение о той, первой Наталье:

Счастие или грусть -

     Ничего не знать наизусть,

     В пышной тальме катать бобровой,

     Сердце Пушкина теребить в руках,

     И прослыть в веках -

     Длиннобровой,

     Ни к кому нс суровой -

     Гончаровой.

   Стихи эти очень понравились Гончаровой, и она сразу условилась с Мариной Ивановной о ближайшем, более длительном, свидании. Я после узнал, что они виделись несколько раз. Цветаева говорила, что Гончарова действует на нее успокаивающе, и была от нее в восторге. К картинам, которые Наталья Сергеевна ей показывала, она осталась довольно холодна: для нее это были как бы иллюстрации и подтверждения к тому словесному портрету Гончаровой, который она воображала и создавала — и потом запечатлела в своем очерке.   

Гумилев родился поэтом. И, променяв «веселую свободу» на «долгожданный бой», он, поэт, не мог долго обольщаться романтикой войны, романтикой смерти (лишь на почтительном расстоянии от вшивых окопов можно в этой романтике упорствовать). Первая мировая была в разгаре, когда Гумилев поставил точку в своей драматической поэме «Гондла». Его ответом на воинственный волчий рык Европы был меч, вонзенный Гондлой в собственную грудь и восставший над тщедушным телом поэта-лебедя подобием животворящего Креста.
«Я — угрюмый и упрямый зодчий...»
Нет, он был не конструктивист, как Чернихов. Наверное, Гумилев родился поэтом, но что-нибудь вроде «ворвался и воссиял» — это не о нем. Громкие, невероятно громкие, заслуженно и незаслуженно громкие имена гремели над Россией, когда «маленький капрал» Гумилев, облачась в железный панцирь, пополнил литературные шеренги. Свой первый сборник «Путь конквистадоров», о котором позже предпочитал не вспоминать, он издал еще учась в Николаевской царскосельской гимназии, где директорствовал Иннокентий Анненский, «последний из царскосельских лебедей» (кстати, в учебе Гумилев тоже был отнюдь не стремителен: курс гимназии он окончил лишь двадцати лет). Разумеется, гром среди ясного неба не состоялся — конквистадорское железо никого не впечатлило, ржавчина штампов на нем была слишком заметна. Впрочем, Брюсов заочно, сначала через рецензию, потом в письмах, ободрил молодого автора — это был щедрый аванс мэтра.