Двадцать девятое ноября. Время движется скоростным поездом. Нужно остановиться и подумать обо всем, о чем нужно подумать. Получается плохо - люди подгоняют время отсчетом каждого оставшегося дня. Люди пытаются где-то переждать эту зиму, наверное, для того, чтобы начать жить заново. Снова и снова. Но это всего лишь иллюзия. А я люблю зимы. Правда снега за окном по-прежнему нет. Утро сменяется утром, но там лишь дождь, который так и норовит забраться под куртку со свитером, обдав теплоту тела холодом. Вы бы слышали этот унылый шум дождя, заглушающий голоса, дребезжание развалюх-трамваев, монотонный гул высоковольтных проводов и кряканье оставшихся в городе ворон и уток.

Однажды, налетел плотный туман и вокруг все стало бело-серым. Стерлись очертания домов, деревьев и переулков, стерлись какие-то мысли, некие чувства, чьи-то жизни. В безликий туман улетела половина прошлого, как и все окружающее. Тогда я сварил кофе на две порции, и уселся перед окном.

Я люблю ноябрь и пытаюсь жить в остановленном времени. Но это всего лишь еще одна иллюзия - совершенная и извечная. И даже не висящий на стенах этого дома календарь может предоставить сей бескомпромиссный факт и разрушить миф.

В остановленном времени нет рубежей и четко выделенных границ. Само устройство мира размыто и тленно. Старинные механизмы замерли навсегда. Корешки книг оборвались, страницы обветшали, в чернильнице не осталось и капли. Пишущие машинки - чья-то фантазия. Словом, нет ни одного предмета, чтобы записать продолжение мира. Хаос здесь не появляется даже в воображении.

- Остановки запрещены, - шепчет мне голос. Остановки запрещены. И я вновь в стремительно движущемся поезде времени. Во временном экспрессе. Ноябрь вот-вот закончится, мне нужно предельно сконцентрироваться. Собраться с мыслями. Сосредоточиться.
- Остановки запрещены, - с этими словами поезд входит в тоннель.

Четверг. Пятнадцатое ноября. Как странно, все реже люди отправляются в путешествия. Все реже в них просыпается исследователь, ищущий открытий, мыслитель, сопоставляющий прошлое и нынешнее, думающий о будущем в целом, не о частности, историк, герой. Странно... Неужели для путешествия нужно быть продолжительное время скованным одним городом, заключенным в его объятиях, обладать творческой профессией или унаследовать определенный генофонд?!

Мы живем в интересном месте, в самой западной области страны. Часто, изображая где-то карту России, о нас забывают и карта выглядит неполноценно. Может быть, это от того, что между нами Польша, Латвия, Литва, Беларусь и Украина. Может быть - по куда более глубоким причинам.
Там, где сейчас выросли наши дома, ранее петляли улочки городов Восточной Пруссии, по ним колесили трамваи и гуляли люди. Высаживались деревья, останавливая дюны, чтобы на этом месте строить поселения, привлекая туристов к морскому отдыху и лечению. Затем случилась война. Еще ранее здесь воздвигали замки, рыцари склоняли свои головы в бесчисленных сражениях. Земля впитывала в себя их кровь, пот и слезы. Рядом с тем местом, где я до недавнего времени жил, в лесу, находится курганным могильник V-I вв. до н.э. А я когда-то считал, что это всего лишь груда камней. До недавнего времени до него практически никому не было дела. Списком того, что разрушили пришедшие на эти земли после войны советские люди, можно, наверное, несколько раз обмотать земной шар.

Тени прошлого иногда прорисовываются в настоящем и тогда на какое-то мгновение можно различить призраки древних городов. Отрезанные тени. Разные места и разные времена, в которые мы путешествуем. То осматривая окрестности и останки на месте, то открывая книги и разглядывая старые черно-белые снимки тех мест.

В Neuhausen чистый и интересный парк.

- Интересно, от чего спичкам приятнее умереть?! – говорит она. И вопрос, и мысли подвисают в комнате, ожидая дождя. Слышно только, как спичечные головки чиркают о поверхность коробки, в которой они хранятся, воспламеняются, выполняют свою работу и гаснут, так и не прогорев до конца – задуваемые дыханием.

Всю осень я думал о спичках. Деревья скидывали листву, одинокие лавочки мокли в безлюдных парках; они и теперь привлекали мое внимание, приглашали присесть, и я изредка присаживался, но налетавшие порывы ветра тотчас же сгоняли меня, и я брел дальше, спасаясь от холода в тепле шерстяного свитера грубой вязки. Такого же старого и верного, как дворняга бездомного.

О людях думал реже. Я плохо их понимал, не мог уловить мотивацию, их разговоры были пустыми и глупыми, проблемы мелкими, а образ жизни не внушал доверия. Сами себе они казались остроумными, смелыми и сильными, тогда как я видел лишь эгоизм, трепетное желание всеобщего внимания и серость. Даже в те незначительные моменты, когда они протягивали руку помощи кому бы то ни было, я, наблюдая за ними, натыкался на самолюбование и поиски признания вокруг.

Я осторожно собирал прошлое по крупицам и деталям в единое целое, то ли создавая панцирь, в который смогу спрятаться в случае опасности, подобно черепахе, то ли для того, чтобы рассмотреть точку своего пребывания в настоящем и бережно нащупать будущее. Над домом нависал ковш, словно пропасть.

Спички тлели в моих руках. Я пытался донести до тебя свое послание. Сквозь время, через все рубежи. Дни таяли без следа, исчезали в обволакивающем мраке. Затем приходил короткий сон. Спички продолжали умирать... Кажется, люди тоже.

Любое место, где есть фа, до и ми - это о море. Его звуки, мысли, дыхание, шепот. Его страхи и его порывы. Чувства и вдохновение. Крупицы песка, посыпанные сквозь пальцы, тогда как жизнь кажется чем-то в прошедшей форме. Неудавшаяся любовь. Не срифмованное стихотворение, брошенное в середине предпоследней строчки. Сложенный чемодан, тертый временем. Куда-то запропастившийся вязаный шарф, подаренный в канун Рождества теми, кто печально смотрит с выцветших фотоснимков. Многократно обдуманные слова, так и не попавшие в дневник. Узкое пространство времени, потерявшееся в переулках провинциального города, в котором прошла юность и в который возвращаешься спустя десятки лет, шагнув со ступеней поезда на перрон, с перрона - на привокзальную улицу и дальше, минуя телефонную будку со справочником с засаленными страницами, булочную с запахами теплого хлеба; когда каждый придорожный камень говорит о прожитом здесь и каждое дерево, на которое взбирался будучи мальчишкой тебя приветствует.

В этих фа-до-ми скрывается пыльная мебель, вывезенная на пляж, чтоб тем самым попытаться ее хоть сколько-нибудь оживить под соленым колыханием ветра. Здесь перерождение мест, историй, имен. Каждый звук замещается на другой и нельзя понять общую тональность мелодии: мажор или минор. Здесь, волнительно закуривая сигарету, отпуская дым в высокое синее небо, ни о чем глубоко не задумываешься. Откидываешь сковывающее тебя одеяло, встаешь с кровати, опускаешь ноги в прогретый на солнце песок и, стряхивая пепел куда попало, садишься в любимое кресло к пишущей машинке, вывезенной вместе со всей мебелью просто по случаю.

Здесь, имея в нагрудном кармане корешок обратного билета, задумаешься о книгах, не сданных в библиотеку, о ненаписанных тобою книгах, о нежных рукописях, не видавших доселе ни костра, ни славы. Из этих трех нот когда-то состояла Вселенная, тогда как сегодня весь мир обитает в полной дисгармонии, словно сборище тритонов в прелюдии, и только в этом месте наедине с самим собой ты способен на чудо, наблюдая за дирижаблями в форме облаков. Наблюдая за тем, как взаимосвязаны музыка, литература и живопись, как они меняют друг друга и реагируют друг на друга. Как ничего друг без друга не может ни существовать, ни быть Вселенной. Лишь хаос и разрушение. Когда население всей планеты ослепло. Как ослепительно играет солнце, запутавшись в корабельных мачтах. В твоих волосах. Когда в воздухе тяжелым бременем повисло предчувствие войны. И все эти нити столь тонки и сложно различимы...

Сыграй же их, черт возьми, - неполный септаккорд - сохрани на века в клавиатуре! Я помню, как это у тебя когда-то получалось, как твои пальцы бежали по белым и черным клавишам в послеобеденной зале гостиной, в ожидании, когда подадут чай. Сдуй пыль с израненных временем костей слона, претворись зацветающим жасмином. Будь космосом! Поверни планету! Задержи притяжение, как рвущийся в Альпы поезд, опаздывая на него. Глотни свежего утра и, утонув в зареве первых пожаров, запиши в нотном стане: фа-до-ми, и поставь репризу. Будто бы инициалы имени на белоснежном конверте. Без надежды и без строчек с адресом адресанта.

Понедельник. Двенадцатое ноября. В ресторанчике тихо и уютно, так как и должно быть в ноябре в послеобеденное время в небольшом приморском городе, израненном гнилыми пятиэтажками, в которых двадцать лет назад вселялись военнослужащие, и строительством новых коттеджей и высоток на любом мало-мальски свободном клочке земли. За окном - летняя терраса, за нею простирается море. Ресторанчик - словно пришелец из конца девяностых: пол выложен белыми и зелеными плитками, грубо оштукатуренные розоватые стены, золотистые шторы, огромные колонки под потолком, деревянные стулья с грязно-зеленой обивкой и меню, на изучение которого уйдет не один месяц. Мы заказываем кофе и блины с бананами. Шоколад и мороженое кладутся в довесок.

Слева, ближе ко входу, сидит мужчина - единственный посетитель. Задумчиво потягивает кофе и курит. Узнаю его. Узнаю девушку-бармена. Киваю ей и здороваюсь. Город кажется скорее мертвым, нежели живым. Ветер поднимает с земли высушенные листья и уносит к березам и соснам, выстроившимся вдоль побережья. Изредка появляется солнце и играет с тенями старого дуба на разрушенном здании за другим окном. Мужчина допивает кофе, рассчитывается и уходит. Мы рассматриваем снимки, сделанные сегодня. Время идет своим чередом.

Я здесь когда-то жил. Совсем давно и совсем не долго. Тогдашнюю жизнь почти и не помню. Помню дом - один из тех, военных; квартиру - маленькую, с фотообоями на стене и голосами в радиоприемнике каждое утро; электрички, которыми добирался до школы и обратно в начальных классах; игры дома; какие-то книги. Не помню выходные дни. Чем там и тогда можно было заниматься?! За домом было летное поле, мы с отцом иногда там гуляли. Еще какие-то отрывочные воспоминания, но в целом - все.

Город отчужден и молчалив. С нами не заговаривает и на вопросы не отвечает. Мы меряем шагами его улицы и переулки, распугиваем нерасторопных ворон, ковыряющихся в мусоре, провожаем взглядом появившийся ниоткуда воздушный шарик красного цвета. Он весело скачет по проезжей части, выложенной булыжником, и скрывается за поворотом. Стоптанные ботинки пропускают холод внутрь. Ноябрь.

Вырваться отсюда - удача. Где-то вдали раздаются гудки электропоезда. Мы заходим в здание вокзала, покупаем в кассе билет и поспеваем на перрон как раз вовремя: поезд останавливается, тяжело переводя дыхание, и раскрывает двери. В вагоне тепло. Несколько минут мне кажется, что мы никуда не тронемся, так и останемся в этом городе, одинаково унылом и в августе, и в ноябре. Но пневматически двери съезжаются вновь, будто влюбленные, целуются, картинка за окном двигается: сперва медленно, затем все быстрее. Станционные пути постепенно сходятся в единый путь. Появляется лес. Можно вздохнуть с облегчением. Можно прикрыть глаза и провалиться в глубокий сон.

Некоторое время еще доносится перестук колес. Затем все стихает.

Небо винных цветов и терпкое на вкус.
Ловит бабочек шелест и пряность медуз.
Пронесись по полям, ржи шевеля колоски.
Чтоб узнать в этой осени звук подступившей тоски.

Небо винных цветов и терпкое на звук.
Ловит в двери прикрытые бережный стук.
Колоски заржавели в дождях... И как будто
зимние ночи не спешат переходить в утро.

Будильник трезвонит резко и жизнеутверждающе, хотя малая стрелка еще не успела добраться до семи. Мы встаем; я проснулся ранее этого будильника, этого утра и этой зимы. Из приоткрытого окна веет холодом, тонкие шторы плавно покачивает просачивающийся ветер. За окном стоит мгла, но силуэты домов, деревьев и автомобилей уже различимы, кое где горит свет, а если поднять свой взгляд чуть выше, можно разглядеть прощальный след полной луны.
Мы не зажигаем свет и квартира тает в утренней неге.

Во второй комнате на спущенном матрасе спит Ночной Гость. Сегодня его утро выдалось похмельным и едва ли радостным. По его лицу это весьма легко прочесть.

На плите закипает чайник, завариваем чай. Сидим в просторной кухне с кружками, поочередно делаем глотки и бросаем в пустоту ничего не значащие фразы. Фразы повисают в утреннем воздухе, Ночной Гость от чая отказывается. Сидим.

Подходя к автобусной остановке ловлю знакомый запах, замедляю шаг, принюхиваюсь и закрываю глаза. Через мгновение понимаю - это запах печных труб, затопленных впервые в этом сезоне. Такой близкий и родной запах. Запах того места, где я родился и провел юность. Запах, который я никак не ожидал почуять в этом новом городе; в городе, вновь передо мной открывающимся.

Шагаю дальше по улице, название которой никак не могу вспомнить. Под ногами - каштановые листья вперемешку с осенней грязью. Рядом гремят трамваи. Совершенно будничный день. В голове крутятся десятки историй: начинаются, продолжаются, несутся к своей кульминации и оканчиваются. Истории постепенно связываются между собой, превращаясь в рассказ, расширяются, обрастают подробностями и деталями. Где-то за ними мелькает идея, которую я пока еще не могу уловить, но она так близко!

Сосредоточиться. Сосредоточиться. Словить идею. Сесть за стол и записать истории. Сосредоточиться и записать.

- Тррреень, - звенит трамвай.

Я превращался в чайку и слушал песни ветра. Пена волн касалась моих крыльев и казалось, что так будет вечно: крупицы песка; утренний туман у дальних волноломов, переходящий в дымку ближе к полудню; голые стволы деревьев, проступающие из этой дымки, раскинувшие свои ветви. Ветви сбрасывали последние ноябрьские листья и я превращался в дерево. В яблоневый сад, что был разбит перед теперь уже заброшенным домом. С тех пор минуло совсем ничего, но дом обветшал быстро. Черепица поросла мхом, покосились ставни, прогнили ступени. Трава окольцевала строение, разрослась и пожухла. А вскоре и яблони перестали давать свои плоды.

Тогда я превратился в черепицу и стал слушать шелест дождя. Дождь барабанил по прохудившейся крыше, словно призывал к бою. Словно искал своего героя и, не находя, стихал. За рассветом следовал закат, за закатом - рассвет. Где-то вдали слышались крики чаек. Морская пена касалась их крыльев. Во дворе потухал яблоневый сад. Кругом одно сплошное одиночество.

И тогда я стал дождем.

Я шептал о своих мыслях и чувствах заброшенному дому, прибою, деревьям. Я шептал зонтам и людям под этими зонтами. Я разбивался о капоты автомобилей, сопровождал поезда брызгами на стеклах, бросался под ноги на асфальт. Я шептал о своих чувствах глухим.

Я был камнем.

Я писал признания в любви на стенах для слепых. Я превратился в чайку. Претворился тоникой фугеты в коде в минорной тональности фа диез. Пересек луну на велосипеде. Выбрался к морю. К волнам, которые били в волноломы. Почти вся листва опала. Там вдалеке, меж деревьев, за лесом, за туманными полями воет маяк. Подает свои интервалы неведомо кому в молочной пелене. Очень громко и слишком одиноко. Слишком громко.
Так я превратился в маяк.

1-4-3
1-4-3
1-4...