1996 г. Русские «Метаморфозы»

Нашу страну всегда называют «пьяной», а русских людей «пьяницами». На это все повсеместно обижаются, уверяя, что это не так, что наш народ породил, и Пушкина, и Лермонтова, и Толстого с Левитаном, что у нас больше гениев, чем пьяниц, но...

Один показательный примерчик.

В 1974 году, когда мне было четырнадцать лет, мои тетка и дядя получили, наконец-то, желанную трехкомнатную квартиру в Бибирево, выбравшись из старого, американской планировки, восьмиэтажного помпезного дома на Садовом кольце. Где в каждой комнате, их трехкомнатной квартиры, проживало по целой семье, мусоропровод проходил прямо через кухню, распространяя вокруг себя отвратительное амбре и тараканов, а под потолком висел огромный, как вокзальные часы, газовый счетчик. Хотя, при всем при том, была ванная и туалет с верхним бачком, да красивые двустворчатые двери в каждой комнате, не создававшие проблем при выноске мебели.

Переезд происходил в дневное время, поэтому к нему подключили и меня, поскольку, и тетка, и дядя были на работе, а оставался только мой двадцатилетний двоюродный брат. Ну вот с ним вместе мы и такали их нехитрые семейные пожитки.

Новая квартира удивила меня своей суженной до безобразия планировкой, совершенно не рассчитанной на нашу советскую неразборную мебель. Нет мебель-то наша, как раз, была именно разборная, но вот, после разборки, собрать ее уже не представлялось возможным. Что поделать - советское качество!

Загрузив машину на старой квартире, буквально, за час, мы таскали вещи в Бибирево почти весь день. Лифт в новом доме был рассчитан всего на двух-трех пассажиров, поэтому количество ездок увеличилось, а многие крупногабаритные предметы, пришлось, на своих руках, таранить по лестнице на седьмой этаж.

Солнце клонилось к закату, когда я, после тяжких трудов, вышел на балкон посмотреть на окрестности, подышать свежим воздухом и малость остыть. На расстоянии одного окна от меня, на том же самом этаже, но, по идее, в другом подъезде, виднелся еще один балкон, на который, неожиданно, вылетели две девчушки лет семи, а может быть, восьми. Они явно проявляли ко мне повышенный интерес, по-детски заигрывая и неумело кокетничая. Мы перекинулись парой слов, они заливисто хохотали, визжали и махали руками, но тут вышел мой брат и они, увидев старика (а кем должен был казаться им двадцатилетний мужик) как-то стушевались и ретировались в квартиру.

В душе я проклял своего брата за такое неуместное появление, хотя возраст девочек настраивал на минорный лад. В те годы они были для меня еще слишком малы, но настолько милы, смешливы и задорны, что запали в мою память. В иных обстоятельствах я, может быть, через некоторое время, вспомнил бы о них и лишний раз заехал к брату, чтобы снова поглядеть на них, но пятнадцать лет - первая любовь затмила весь мир... Потом - вторая, третья... Встречи, разлуки, страдания, радости - все смешалось в бурном водовороте юности...

К тому же, мой брат, работая на заводе, стал потихоньку попивать. На этой почве наши путь совершенно разошлись и мы много лет не виделись, поскольку, один раз, в неприятной беседе с ним, по просьбе моей тетки, о вреде «русской болезни», он, неожиданно, схватился за нож.

Прошло много-много лет. И вот, однажды, он сам позвонил мне и попросил приехать к нему на день рождения. Ему исполнялся сорок один год. Он объяснил, что сорок лет по каким-то русским суевериям на отмечают, а сорок один, дескать, можно. Я согласился, только предупредил, что, коли он схватится за нож, то я пальну по нему, пусть из травматики, но пальну. Плохо не покажется. На что он слезно заверял, что та-ко-гооо бо-ль-шеее неее пов-то-рится. По его речи чувствовалось, что он, может и не в стельку, но пьян.

Ладно. По просьбе матери и тетки, я собрался и приехал. Стол ломился больше от бутылок, нежели от яств. Братишка был в приподнятом настроении. Слишком веселый, он выглядел плоховато. Одутловатое лицо, одышка и сильная сгорбленность, которая, вряд ли, была следствием пьянства, а носила наследственный характер.

Стоило нам только сесть за стол, как в комнату вползло (иначе не скажешь) существо, как мне показалось, все-таки, женского пола. Оно шло, согнувшись, придерживаясь обеими руками за стенку и, добравшись до ближайшего стула, рухнуло на него как куль с дерьмом.

Брат тотчас подскочил и, схватив ближайшую бутылку водки, налил ему треть стакана. Существо, чья голова уже завалилась на стол, услышав булькающий звук, встрепенулось и схватило стакан.

Выпитое подействовало! Голова поднялась, плечи расправились. Да, действительно, это была женщина и, видимо, довольно молодая, хотя непотребная жизнь избороздила ее лицо и изуродовало тело. Она была желтовата, морщиниста и худа, хотя животик у нее выпирал как на ранних месяцах беременности, что наводило на мысль о циррозе. Волосы были настолько редкими и тусклыми, что создавалось впечатление, что их нет совсем.

Она, покачивая головой, пристально смотрела на меня и, как мне показалось, что-то напевала про себя. А потом, вдруг, сказала:

- А я тебя помню, - ты стоял здесь на балконе, такой смешной, глупый, толстенький, наверное в школе еще учился. Мы с Маринкой месяца два тебя вспоминали и хохотали...

- Да, вставил Димка, - моя жена - моя соседка - из соседнего подъезда. Их балкон рядом.

Фу!

Хоть я и не выпил ни грамма, но меня потошнило. Я никак, никоим образом, не мог представить, понять, осознать, что вот это драное, грязное, пьяное существо, в котором не то, что женщину, но и человека-то признать сложно и есть та - одна из этих маленьких смешливых кокетливых первоклассниц.

Захотелось завыть.

Я не знал, что делать. Находиться здесь мне и так было противно, а после услышанного - просто невозможно. Надо было каким-то образом бежать и как можно быстрее. Спас меня, редкий в те годы, мобильный телефон. Выйдя в сортир, я позвонил своем подельнику и попросил минут через пять перезвонить мне и вопить, как белый медведь в жаркую погоду.

Он позвонил, я сослался на срочные проблемы и бежал с одной только мыслью - никогда больше не переступать порог этого дома.

Время лечит все - через несколько дней я, в общем-то, забыл о случившемся и перестал переживать...

Прошло еще пять лет, когда мне, весь в соплях и слезах, позвонил брат. Он бормотал нечто несвязное, заплетался, рыгал, ругался матом, бранил всех подряд, и врачей, и людей, было слышно как на пол падает пустая посуда... Но суть сказанного я понял - его жена умерла от цирроза печени - ей шел тридцать второй год...

2014 г. Блаженны нищие духом
Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное - гласит нам Книга Книг.

Ну что сказать? Ведь, верно?.. Верно!

Вспомните улыбающиеся лица детей и выживших из ума стариков - разве они улыбаются не от счастья? Конечно от счастья! Они счастливы, поскольку не знают, не понимают, и не в состоянии задуматься над тем, что их ждет. Вот вам рецепт абсолютного счастья - не знать, не понимать, а, самое главное, - не думать!

Некоторые пошутят, что тех, кто не знает, не понимает и, уж тем более, не думает, принято называть дураками. А я отвечу - так точно! Только дурак может быть счастлив в этом мире, полном горестей и страданий.

Вот молодая женщина улыбаясь глядит на свое чадо, играющее на детской площадке. Чему она улыбится? Тому, что совсем скоро ее дите состарится и, также как и все, в болезнях и мучениях, покинет этот мир. Но она, вопреки этому, радуется и смеется. Почему? Потому, что, достоверно зная об этом, не желает задумывается над будущим, успокаивая себя глупой мыслишкой, что все будет хорошо. Что, вроде как, не только нам одним.

Поговорим о героях: вот один без страха вошел в горящий дом, другой - ринулся в бой под вражеским огнем...

А почему? Откуда у людей такое бесстрашие? Куда делся инстинкт самосохранения? Ответ прост - нежелание или неспособность мыслить! Надо спасать людей из огня и недосуг думать о том, что горящая крыша может испепелить тебя самого. Услышал приказ и пошел в атаку не задумываясь о том, какую жуткую боль вызывает пуля, пронзающая человеческое тело.

Смельчак, либо не осознает опасности, либо попросту не замечает ее! Он, или не может, или не хочет задуматься над нею. В этом как раз и заключена тайна героизма. Человек, способный рассуждать, думать, мыслить не способен на подвиг. Он может и совершит что-нибудь героическое, да только этого никто не заметит, поскольку в его «разумном» героизме не будет внешнего эффекта, показухи.

Вот и я, однажды, оказался в роли эдакого показушного героя. Почему? Да потому, что не знал об опасности, вернее - не замечал ее.

У меня отвратительное зрение. С самого детства. С годами оно становится только все хуже и хуже и недалек тот час, когда я, быть может, начисто ослепну, хотя, надеюсь, судьба смилостивится надо мною и я умру раньше. А пока мне приходится мириться с тем, что вокруг каждой лампочки я вижу радужное колечко, что ноги у некоторых людей идут отдельно от туловища, а автомобили на дороге, порою, как по мановению волшебной палочки, то появляются, то пропадают. Но человек - такая скотинка - ко всему привыкает. И то, что вначале пугало меня, сейчас кажется обыденным и привычным. Поэтому я уже и не обращаю внимания на выкрутасы моего зрения.

Итак, я ехал по новорижскому шоссе, что проходит через город Зубцов. Мне надо было свернуть налево к гостинице, поэтому я намеревался принять крайнее левое положение. Как можно ближе к разделительной линии, чтобы оставить место справа, дабы меня могли объехать попутные машины. Ведь иногда на этом повороте можно было простоять несколько минут.

Но идущий навстречу фур не сулил ничего хорошего. Всегда помнишь, что его болтает, кидает, а не дай бог, он еще и затормозит. Поэтому я не прижался вплотную к разделительной, а оставил, но только сантиметров тридцать, поскольку фур к ней тоже особо не прижимался. Поворот был уже в двух шагах и я медленно катился, ожидая, когда фур освободит мне левый поворот.

Бросив взгляд на левую полосу, мне показалось, что там что-то сверкнуло. Сверкнуло, но исчезло...

И в тот же момент, мимо меня, зацепив с шумом мое левое зеркало, на высокой скорости, пронесся мотоциклист. Слово «высокая» здесь надо понимать применительно к ситуации - это не сто шестьдесят и не сто двадцать, а где-то около восьмидесяти.

Рев его двигателя потонул в крике моей жены: «Здорово ты его! Даже глазом не моргнул! В следующий раз этот подонок не будет носиться между полос!»

Повернув голову, я успел заметить, что байкер, может от того, что зацепился за зеркало, а может, просто, от сильного вилька, закачался, едва не стукнувшись об фур, но, к своей чести, сумел выровнять свою машину и, с набором скорости, умчался прочь.

- Живи, собака - подумал я!

- Как точно ты оставил ему коридор! Тютелка в тютельку! - продолжила свои восторги Наташка.

Я повернул налево, потом направо и добрался до гостиничтой стоянки, действительно не моргнув глазом.

Жена настолько сильно восторгалась точностью моего расчета, моей выдержкой и хладнокровием, что истинную причину происшествия я рассказал ей только через несколько дней.

1984 г. Казнить нельзя помиловать
Как часто мы употребляем фразу, поставленную мною в заголовок, всуе, со смехом, с юморком, хотя речь в ней идёт о серьезных вещах. Но так уж устроен человек - пока жареный петух не начнет клеваться - ему все шуточки.

Мне как-то пришлось прочесть подобную фразу и я, все равно вздрогнул хотя смысл ее мне был ясен и без запятых. Но я, все-таки, вздрогнул. И не только вздрогнул...

Это было более тридцати лет назад, в 1984 году, когда не то, чтобы мобильной связи, обычного телефона-то не было. На этом месте москвичи заропщут, скажут, что при совке они, как сыр в масле катались, колбасой докторской объедались, водкой столичной опивались и за телефон гроши платили. Ну на то они и москвичи.

А там - на отдалении от Москвы - не было ничего. Ни телефона, ни водки, ни, уж тем более, колбасы. А, если это отдаление составляло 300-400 километров, то такое место можно было без преувеличения назвать собачьей глушью.

И вот в такой глуши, в небольшом рабочем городке, неподалеку от Смоленска, жили родители одной моей знакомой, Лены. Хотя жили это громко сказано - скорее доживали, вернее - умирали. Да-да - медленно и тихо умирали. Нет-нет - глубокими стариками они не были, скорее наоборот - в таком возрасте люди еще хорохорятся, выпендриваются, рассказывая про порох в пороховницах... Но это в том случае, когда они всю жизнь не работали... на стройках пятилетки. А родители моей пассии именно этим и занимались, всю свою недолгую жизнь кочуя из города в город. Была в те годы даже такая песенка: «Друзьям на память города дарить». Вот они и раздаривали города, оставляя в каждом из них часть своего здоровья, часть своей жизни. Являясь почетными горожанами четырех городов, они имели право на квартиру в каждом из них! Но им это не пригодилось - они умерли даже не дожив до пенсии по старости. Хотя одна из квартир досталась моей знакомой - их дочери. Чему она была несказанно рада, поэтому жила далеко-далеко от родителей, на почти уральской, реке Каме.

Наши отношения на протяжении нескольких лет были стабильно никакими. Вроде бы что-то тянуло нас друг к другу, но в то же время что-то и не давало сблизиться, постоянно оставляя между нами определенную дистанцию. Лена не была красавицей, но ее гибкое, стройное тело было предметом вожделения многих мужчин и зависти почти всех женщин. К тому же она была натуральная блондинка, хотя и не платиновая. И даже короткая стрижка, в общем, не портила ее.

И все-таки, что-то мешало развитию наших отношений. Не думаю, что этим было ее трехлетнее превосходство по возрасту. Нет-нет - возраст тут не причем. Я никогда не чувствовал в ее присутствии себя малышом, как это было с Ирой Савичевой. Может быть ее прежняя любовь? Вряд ли! На момент нашего знакомства она жила совершенно одиноко и, если что и было в ее жизни, то только воспоминания. Хотя, если задуматься, то заметим, что воспоминания имеют очень сильное воздействие на человека, порою, начисто отрывая его от реальности. Но здесь был не тот случай. Мы оба были реалисты, это чувствовалось по всему. В конце концов - нас же двое, причем тут Ленка, что мешало мне взять инициативу в свои руки?

Нет, наверное все дело состояло в том, что притягиваются только противоположности. Мы с ней во многом были похожи, наши взгляды, наши интересы, наши желания, наши убеждения и стремления были созвучны и это, видимо, разлучало нас. Наверное, из нас вышли бы отличные брат и cестра, но не муж и жена. Мы сделали несколько попыток к совместной жизни, но все они закончились неудачей...

Одна из них была, когда я приехал, вместе с ней, к ее матери в небольшой смоленский городок. Но, через две недели, уехал. Нет-нет - мы не поссорились, не надоели и, уж тем более, не опротивели, друг другу. Просто меня потянуло в дорогу, а она - не стала удерживать. Мне было очень уютно с ней в ее доме, но... Не знаю что! Судьба что-ли. Точнее - не судьба виновата.

Ее мать очень хотела нашего соединения. Бедняжка, она лезла из кожи вон, пытаясь угодить мне, давила на Ленку, доводя ее до исступления, но ничего не могла поделать. Ее можно было понять. Находясь в последней стадии онкологического заболевания, понимая, что дни ее сочтены, она хотела умереть, зная, что ее дочь не одинока, в надежных руках, а может быть даже рассчитывала увидеть продолжение своего рода. Но всем этим ее мечтаниям не суждено было сбыться. Мы, в очередной раз, расстались, а она, может быть с горя, а может по болезни - через две недели умерла.

Узнал я об этом при весьма странных обстоятельствах.

Придя на работу среди дня (в этот день, с утра, я заезжал на вычислительный центр ВнииСтройдормаша), я обнаружил у себя на столе неровно оторванный (его явно отрывали в спешке) листок бумаги с лаконичной надписью: «Лена умерла мама» и никаких знаков препинания. Никто в лаборатории не мог объяснить когда и каким образом эта бумажка оказалась на моем столе. Один не видел, другой не помнил, третий не смотрел - типичные лапутянские повадки людей с высшим образованием.

В глубине души я понял смысл написанного, но все равно - что-то резануло меня по сердцу. Ощущение какой-то страшной потери пронзило меня до мозга костей. Отсутствие знаков препинания сыграло свою роль. Сочетание слов «Лена» и «умерла» наводило на какие-то страшные предчувствия. Я пошел на переговорный пункт, но телефон в ее квартире не отвечал... На работе сказали, что она по-прежнему в отпуске. Я весь день проходил, как в бреду, а после работы направился на белорусский вокзал. Билетов на поезд, естественно, не было - советская действительность, но электрички ходили. С тремя пересадками пересадками, наутро, я уже был в рабочем городке, где встретил свою подругу живой и невредимой, а ее мать - в гробу.

Мы предприняли еще одну попытку к сближению, надеясь, что смерть близкого человека, общее горе, потеря соединит нас. Но, увы, Смерть не соединяет, а разлучает. История повторилась - я уехал, а она - даже не попыталась удержать...



Прошло несколько лет.

И вдруг - она неожиданно позвонила, чтобы сказать, что вышла замуж и пригласить в гости.

Я приехал!

И получил очередное доказательство тому, что противоположности притягиваются. Ее муж, младше ее на 8 лет, и ниже сантиметров на десять, был такой рохля, такой мальчуган, такой маменькин сынок, что меня как-то даже передернуло, стоило мне только представить их вместе...

А он был настолько ослеплен своим счастьем, что даже стерпел, или не обратил, или постарался не обратить, внимание на фразу, случайно брошенную Ленкой: «Хорошо - мужчина приехал - будет кому стол передвинуть. Ты не забыл, где он стоит?» Мне показалось, что мною пользуются, как розгою, поэтому под благовидным предлогом быстренько ушел.

Я расстался с ними с сильным чувством гадливости на душе. Меня не тошнило, но поблевать хотелось, а, вообще-то, набить морду кому-нибудь.

Расстояние до гостиницы показалось мне, как до Луны.

Больше мы никогда не виделись. Первый ребенок у них умер родами. Здоровые дети - только в любви!

Красоту уносят годы, доброту не унесут...
В детстве, а также юности мне частенько приходилось слышать эту песню. И я, по глупости, вернее - по неопытности, а скорее, - по детскости, вечно смеялся над ее словами.

Хм! Доброта против красоты! Что за глупость! Красота - это все! Это предел мечтаний! Это - восторг! Это - верх! Что может быть выше красоты. Доброта? Смешно!

Да, да, я был юн, молод, полон жизненных сил, полон энергии, любая задача казалась мне по плечу, любое море - по колено. Не быть таких преград, которые мне бы казались непреодолимыми. Я не то, чтобы не задумывался, мне просто в голову не приходило, что со с мною может произойти какая-то беда. Я же молод! А болезни, страдания и сама смерть - удел стариков. Это ихнее...

Наше молодое - радость, да наслаждение. Я не просто не предполагал, мне и в голову не приходило, что со мною может произойти какая-нибудь беда. С чего бы это? Я смело мчался по дальнему лесу на велосипеде, даже не подозревая, что могу переломать ноги и никогда не выбраться из этой чащобы. Я смело бежал по тротуару, не задумываясь, что могу оступиться, зацепиться и упасть. А там - переломы, парализация, мука - такие мысли не посещали мою юную голову, поэтому... поэтому - доброта мне на фиг не нужна.

Мы, юные, гонялись за красотою. А слова этой песенки вызывали только смех.



Прошли годы.

Я уже немолод, хотя, как говорят некоторые оптимисты - еще и не стар. Может они и правы - ведь до пенсии еще два долгих года, которые, я то знаю, пролетят как одно мгновение, но все ж. И меня, по-прежнему, как и в юности влечет красота. Да-да и старому пню хочется красоты.

Я иду по парку. Сегодня первый раз, за эту бесснежную зиму, выпал снег. В некоторых местах он покрыл собой лужицы, превратившиеся от холода в ледяные корочки. Я иду рядом со своей женой.

Рядом. Мы прожили двадцать девять лет, но никогда не ходили вместе.

Не ясна разница? Да все очень просто - мы никогда, повторяю - никогда, не ходили, как ходят пары - под руку. Не вместе, но рядом.

Случайно наступивши на лед, спрятанный под свежевыпавшим снежком, я поскользнулся... Ноги мои разъехались, я, бессмысленно и бесполезно, взмахнул руками, едва не упав... Как вдруг почувствовал сильные руки, схватившие меня подмышки...

Обретя твердую почву под ногами, я обернулся и увидел молодого, лет тридцати, улыбающегося мужчину.

- Отлично! - сказал он мне - Успел вас поймать. - По всему чувствовалось, что он несказанно рад этому.

А справа стояла моя жена, которая, конечно не так молода, но все же на десять лет моложе, с безразлично-глуповатым взором на красивом лице.

И в ушах зазвучала песня: «Красоту уносят годы...»

Что наша память - Друг или Враг?

Беременная девственница
Да, такие происшествия всегда вызывают много усмешек, пересудов и разговоров, а, в нашем случае, учитывая, что девственница была тринадцати лет от роду, дело приняло еще и нравственный оборот. Советская (да и не только советская) власть по каким-то, одной только ей ведомым параметрам, установила срок вступления в брак, равным восемнадцати годам. Ну, в других странах, я понимаю – брак, сразу же, порождал имущественные вопросы, решать которые тринадцати- четырнадцатилетнему юнцу не доверялось (что, в общем-то, и правильно). Но у нас же ничего не было! Никакого имущества – ни движимого, ни недвижимого. Почему же в СССР возраст вступления в брак был поднят до цифры 18?

Это такое же варварство, как, например, устанавливать возраст смерти. Скажем, 70 стукнуло – помирай. Каково? Один, с молодости дряхлый, страдающий от множества болезней, может, или не доживет, или только рад будет помереть, чтобы не мучаться. А другой, бугай здоровый, в такие годы помирать не собирается и не желает.

Так и брак – природа-то не глядит на календарь. Иная девочка до 15 лет в куклы играет, даже и не помышляя о сексе, а другая – в двенадцать лет – полноценная женщина, с естественной тягой к мужчинам. Да и пацаны, кто с десяти, а кто и с тринадцати, начинают ощущать, что пиписька нужна не только для того, чтобы писать. А тут – бац – до 18 – только писать. Без вариантов! Поэтому мы, школьники, занимались онанизмом до кровавых мозолей.

Некоторым ребятам везло – они находили себе таких же, рано повзрослевших, подружек и с ними затихали. Порою на всю жизнь. Других выручали «мамки», хотя их было несказанно мало, поскольку за это им грозила тюрьма, и воспользоваться ими можно было только через очень хороших знакомых, ведь их благое намерение дать выход молодецкой силе несовершеннолетних, расценивалось этим исковерканным миром, как уголовное преступление. Идиотизм – скольких ребят спасли «мамки»! Кого - от извращений, кого - от невоздержанной мастурбации, наносящей урон молодому организму, кого - от сумасшествия, а некоторых – даже от преступления. Ведь случаи изнасилования девочек ровесниками, хоть и были редки, но все-таки были.

Итак, жили (мать уверяет, что в доме 18 корп. 2) вместе, в одной комнате, в двухкомнатной квартире, брат и сестра, погодки. Одному - четырнадцать, другой - тринадцать. Со временем, от многолетней совместной близости стало им, видимо, настолько невмоготу, что, плюнув на то, что они – брат и сестра, принялись они активно ублажать друг друга. Явно, страшась зачатия (а презервативов тогда не то, что детям, взрослым-то невозможно было купить и приходилось пользоваться всякими подручными средствами вроде уксуса и хозяйственного мыла), девственную плеву они не порвали, но, наверняка, нещадно обливали вульву семенем, поскольку, через некоторое время, сестра все-таки оказалась беременной. Не убереглись!

Шум поднялся несусветный! Беременная школьница! Брат и сеста! Какой разврат! Будто бы кого-нибудь убили. Особенно старались на этой ниве ревнители высокой морали - молодые женщины, от тягостной советской жизни, в тридцать лет, выглядящие пятидесятилетними старухами, потерявшие на своем недолгом жизненном пути не только женственность и красоту, но и человеческий облик в придачу.

Помню, как эту новость передала моей матери какая-то подруга. Она, встретив нас на улице, схватила мать под руку и потащила ее куда-то в сторону, резко махнув мне рукой – вроде как - не мешай, нам надо поговорить. Я дураком не был и понимал, что самое интересное, взрослые, нам, детям, не рассказывают, поэтому, невзначай, краем уха, пытался разобрать их разговор. Но до меня долетали лишь обрывки фраз: «брат, сестра, ужас» и самое заводное слово: «беременна». Когда тебе всего лишь десять лет подобные слова вызывают несказанный интерес. Заинтригованный, я, с параллельного телефона, решился подслушать разговор мамки с ее сестрой, из которого стали ясны все подробности данного происшествия.

Самое потрясающее открытие, которое я сделал - это узнал, что девочка, будучи беременной, сохранила свою девственность. Тетка, в разговоре, несколько раз, на полном серьезе, сказала матери - как Богородица! А мать назвала их полными идиотами, поскольку залетели, не воспользовавшись собою по-настоящему и не получивши истинного удовольствия, А потом долго сокрушалась над тем, какие они глупые и какие несчастные, завершив свои сетования по этому поводу словами - надеюсь хоть теперь-то он ее девственницей не оставит, уж налюбуются друг другом всласть! А тетка, хоть и не была никогда религиозна, ни разу не держала в руках Евангелия и не имела икон, вдруг, опять, серьезным тоном, произнесла: «Юль! А, может быть, она все-таки святая? Ведь говорят про второе пришествие» Мать назвала ее дурой, на чем их разговор и закончился. Я поспешно бросил трубку, сделав вид, что делаю уроки.

Теперь я чувствовал себя королем - я знал все и мог рассказать это ребятам. Гордость настолько распирала меня, что я не мог уснуть всю ночь в предвкушении своего торжества.

Наутро я, и впрямь, оказался в центре внимания, причем не выходил из него еще несколько дней, и это настолько подняло мой авторитет, что кто-то (кто уже не помню) из зависти дал мне в морду.

Потом я еще много раз видел, как мою мать знакомые женщины оттаскивали в сторону, испуганно поглядывая на меня, и начинали что-то, оживленно, на ухо, шепотом, рассказывать. Но я гордо отходил в сторону и не подслушивал – ничего нового я бы все равно уже не узнал.

Мы с ребятами сильно духарились над этим случаем. Беременная целка – это круто! Мальчишки никак не могли прийти к единому мнению – сил у парня не хватило чтобы ее проломить или сестренка крепко отбивалась. Мнения разделились, но истина, как это часто бывает, была совершенно иной.

Ребята постарше все обсуждали - посадят ли парня за изнасилование несовершеннолетней или нет. Вроде, как формально, изнасилования не было - она же - девственница! Хотя беременность - налицо - закон есть закон.

Девочек же волновала другая сторона - заставят ли ее сделать аборт или разрешать рожать. Третьеклассницы с заправским видом, скопированным у своих матерей, судачили - что бы они предпочли - аборт или роды.

А вот реакция взрослых мне казалась весьма странной. О простой беременности, пусть даже и сестры от брата, они рассказывали как о чем-то сверхъестественном. О модных тогда снежных людях и летающих тарелках, рассказывали с меньшим удивлением. Или они ничего не знали о своих детях? Не знали о том, как братья и сестры, подсматривают друг за другом, а порою еще и приглашают друзей или подруг, чтобы подглядывать вместе. Не знали о том, чем занимаются их дети по ночам (и не только) в пионерских лагерях…

Ну даже, если и не знали, верю! А сами-то они в молодости, что из другого теста были сделаны что ли? До 18 лет в сторону противоположного пола – ни-ни! Или за «взрослую жизнь» стали настолько лицемерны, что врали не только детям, но и самим себе?

Прожив жизнь, могу сказать с уверенностью – второе !

Прошло несколько месяцев и шумиха улеглась, не столь вопиющий случай, чтобы долго о нем вспоминать. За это время произошло несколько убийств, ограблений, массовых драк. Район был новый, неспокойный, рабочий.

И вот что интересно - от близкородственных связей рождаются уродливые дети - факт. Но о том, что эта парочка произвела на свет урода не было и слуха и духа. Я уверен - случись подобное и многие моралисты развопились - кара за грехи! Сказать «кара Господня» в те годы, не решились бы, а так, отвлеченно, все равно бы злорадствовали. Но нет - в моей памяти не осталось ни слова об этом. Вот то, что мать злорадствовала тому, что этой «Sagrada Familia» дали новую квартиру - помню. Она шипела с завистью и злостью.

А о ребенке - ни гу-гу. Значит родился нормальный!

И сейчас, по прошествии почти полувека, я думаю, что недаром брата влекло к сестре, ведь, порою, насколько родны между собой братья и сестры знает только их мать, да и то, иной раз, не особенно точно.

1971 г. Обойдемся без жидов
Было это может в 1971, а может быть в 1972 году. Во всяком случае - точно до того, как разбились космонавты Волков и Пацаев1.

Моя мать тогда работала изыскателем и ей приходилось ездить по московской области для чего ей придавался автомобиль с водителем. Как-то так получилось, что лет пять она ездила практически всегда с одним и тем же шофером - Мишкой Дуплищевым, по прозвищу «Рог». За что его наградили такой кличкой - тайна. Во-всяком случае, до матери никаких слухов об этом не доходило. Рог был неплохой, в общем-то, человек, хотя и большой любитель выпить, но при этом, веселый, доброжелательный, истинно русский, широкой души, человек, готовый, совершенно бескорыстно, в любой момент прийти на помощь кому угодно. Бывали с ним, конечно, казусы, особенно, когда ему хотелось выпить, а, по какой-то причине этого ему не удавалось. Тогда он смурнел, крысился, нервничал, даже, иной раз, грязно выражался. Зато, после выпитого или даже в предвкушении оного, душа его разворачивалась, как гармошка, а хмурость моментально исчезала. Короче - эдакий типично русский характер, как их описывают в популярных книгах.

И вот, что он, однажды, на моих глазах, отчубучил.

Мы ехали по какой-то загородной дороге, в районе Апрелевка-Троицк-Подольск, а где точно - я уже не помню. Автобусы в те годы ходили из рук вон плохо, а легковушек на деревенских трассах не было вовсе. Проезжали иногда грузовики, да самосвалы. Но эти пассажиров не брали. В ту пору шла борьба с нетрудовыми доходами у водил. На многих грузовых автомобилях красовалась надпись: «Приказ - пассажиров не брать». Если менты поймают - крышка! Сообщат в автопарк, права отберут. А они так и рыскали там, где дачные участки. Если конечно кузов песка продать или кирпич отсыпать - хоть деньги реальные. А тут - рубль - ну его на хер! Рисковать дороже.

И вот, еще издали, мы заметили, стоящую на остановке автобуса пожилую пару, изо всех сил машущую руками. Наверное они возвращались с дачи, поскольку в руках они держали брезентовые рюкзачки, подобные тем, с которыми наши родители тогда ездили на «картошку». Я не припоминаю никакого жилья поблизости - остановка была у самой кромки леса. Видимо, они сначала много прошли пешком, а потом долго ждали автобуса, который так и не приехал, поэтому, увидев автомобиль, пусть даже движущийся в противоположном направлении, возрадовались возможности уехать. С такого расстояния я даже и не приметил, что они - евреи. У меня с детства слабое зрение. Но водительский глаз зорок...

Затормозив машину не перед, а за остановкой, Мишка, с загадочной ухмылкой, через зеркальце, следил за тем, как старички вприпрыжку бегут к водительской дверце. А когда они почти поровнялись с ней, приоткрыл ее и, высунув голову, в образовавшуюся щель, диким голосом проорал: «Обойдемся без жидов!», после чего дал по газам и был таков. Я до сих пор помню взгляды этих несчастных людей. Укора в них не было - лишь обида и удивление.

Зато Мишка был несказанно рад своей проказе. В пути он несколько раз, с лучезарной улыбкой, произносил: «Во, как я их!» и заливался хохотом. Потом, по его лицу пробегала какая-то тень - чувствовалось, что в его душе таилась еще какая-то пакость, которую он, к сожалению, не успел сотворить со старичками, но, которой он, при следующем удобном случае, обязательно воспользуется.

Омерзение мое было весьма велико, хотя я не выказывал его. И даже не потому, что мне было тогда всего двенадцать лет. Ведь Дуплищев был первый, кто учил меня водить машину, и, в этом плане, был моим кумиром, Богом для меня (отмечу, что его водительское мастерство до сих пор восхищает меня).

Но другое было удивительно и неприятно - мать часто ругала Дуплищева, и в лицо, и за глаза. Иногда мне даже казалось, что она его просто на дух терпеть не может, но, почему-то никогда не ставила ему в вину этот поступок. Она бранила его за пьянство, за скандалы в семье, за излишнюю мужскую гордыню, не подкрепленную ничем, кроме пустой болтовни. Но никогда, я подчеркиваю, никогда, не укоряла за эту подлость. По моему, она расценивала это, как невинную шалость, шутку, в которой, в общем-то, нет ничего предосудительного.

Меня много лет волновали эти вопросы - что заставило одного человека не только сделать гадость, но ещё и бравировать ей. А другого, априорно настроенного против первого, смолчать и не возмутиться.

Ответы теплятся в моей душе, но верны ли они?

Всем животным свойственно забивать слабых - в этом заключен залог не только эволюции, но и невырождения. Посмотрите на детей - как они презирают слабых, толстых, увечных, как подтрунивают и издеваются над ними. А самый слабый из детей, которому весь двор отвешивает затрещины, издевается на котенком или щенком, который еще слабее его. Это - нормально, так положила Природа или Бог - кому как понятнее. Евреи никогда не относились к нациям, которые хватаются за нож по поводу и без повода, поэтому обидеть их может каждый. А в особенности тот, кто сам всеми обижаем от начальства, до собственной дочери, за пьянство, недалекость и безрассудность.

Вот в этом, как мне кажется, и кроется причина русского антисемитизма - забитый, бесправный, замученный народ, битый и внешними и внутренними силами, нашел тех, кто не даст сдачи - вот и глумится над ними по-полной.

А моя мать?

А что мать - идея проста - что сделать, дабы в тебе не признали зайца - сьесть зайца. Бей своих, чтобы казаться чужим... кто бьет жидов, уж точно не еврей.





1 В 1972 году по иску Международной лиги по борьбе с расизмом в Париже состоялся судебный процесс, на котором было установлено, что журнал «СССР», издаваемый советскими посольствами в Париже, Лондоне и Риме, опубликовал статью, которая была точной копией дореволюционной антисемитской брошюры Союза имени Михаила Архангела, изданной в Петербурге в 1906 году с подзаголовком «О невозможности предоставления полноправия евреям».

Ром я больше не пью!
Окружающий нас мир не просто многообразен - он бесконечен. Мы, к сожалению, и конечны, и не так многообразны, поэтому, несмотря на обилие окружающих нас предметов, пользуемся сравнительно небольшим количеством слов. Утверждают, что язык Пушкина включал в себя двадцать четыре тысячи слов. Может быть. Хотя я, лично, не замечаю разницы в словарном богатстве Пушкина, Толстого и Салтыкова-Щедрина. Но обычные люди пользуются значительно меньшим количеством, поскольку, просто-напросто, не могут запомнить такой объем. Да и, честно говоря, необходимости в этом нет. Недаром Козьма Прутков все время повторял, что нельзя объять необъятное. Поэтому каждый из нас, из необъятного мира, выбирает для себя маленький кусочек с очень ограниченным набором предметов, понятий и, соответственно, слов, в котором и проводит практически всю свою жизнь, подчас совершенно не желая этого.

Но жизнь не стоит на месте и каждый год, каждый день, каждое мгновение, возникает что-то новое, доселе неизвестное, которое требуется как-нибудь назвать. Я уже отмечал, что много разных слов трудно запомнить, к тому же словотворчество не свободно, а подчиняется определенным правилам, самое основное из которых,- произносимость. Существует целый набор причин, которые я не буду сейчас перечислять, по которым слово может иметь множество, порою на удивление разных, значений. Поэтому, одинаковые слова приходится различать, в зависимости от того - кто говорит, с кем говорит, о чем говорит - ну и так далее, что называется, - по контексту. Нередко, правильному пониманию слов помогают жесты, манера разговора, время, ситуация – громадный комплекс различных дополнительных признаков. Соответственно - неверная оценка контекста, приводит к искажению смысла услышанного или прочитанного. С этим связано много весьма забавных, а порой и трагических, случаев.

Сейчас я расскажу забавный.

Прошлым летом, то есть в 2015 году, я проходил поздно вечером, когда уже смеркалось, вдоль нашего Садового пруда, по месту, называемого в народе «Дикий пляж», где в такое время обычно собираются любители выпить. Вдалеке я увидел шумную компанию, на которую не обращал никакого внимания, до тех пор, пока ветер не донес до меня обрывок фразы: «Ром я больше не пью». Я не задумался бы на этим пьяным возгласом, если бы он не повторился несколько раз. И тут я, наконец, заинтересовался - в компании забулдыг, собравшихся под покровом темноты, чтобы вусмерть напиться на лоне природы, кто-то отказывается пить именно РОМ. Ну это не так удивительно, учитывая то, что ром порою бывает очень приторным, а удивительно то, что эти пропойцы купили ром! У такого контингента обычно денег не хватает на паршивую русскую водку, а тут ямайский или кубинский ром... Ну может, и не ямайский, и не кубинский, а отечественный суррогат, но все равно же он дороже водки.

Поэтому я решил приблизится к пьющим, чтобы рассмотреть их физиономии. Как в свое время писал Высоцкий: «А может быть это хорошие люди...»

Их было человек семь и все они сидели на земле в кружок. Кроме одного, который стоял. Примечательная личность! Лучи закатного солнца освещали его долговязую худощавую фигуру. Он размахивал руками возле бедер так, будто пытался отогнать от себя мух, хлопая себя то справа, то слева. При этом тело его изгибалось и, замирая, он чем-то напоминал распятого Христа, как изображают его на православных иконах, вот только с опущенными руками. Как говорится - по Сеньке и шапка, Каковы сами - таковы и сани.

- Пей - произнес кто-то из сидящих и приподнял стакан над головой.

- Ром... - тут долговязый сделал значительную паузу - я больше не пью! Не пью!

Конечное «Ю» в с его пьяной речи превратилось в какое-то жалобное мычание. Чем-то он напомнил мне деревенского бычка, забытого на ночь возле пруда.

Тайна оставалась неразгаданной. Подойти ближе и посмотреть, что плещется в этом стакане, я не решался, поскольку их количество было больше, чем то, с которым я мог бы справиться без оружия, если они окажутся отнюдь не «хорошие люди».

Оставалось только одно - ждать...

К моей радости долго ждать не пришлось..

Долговязый еще немного повертелся на месте, похлопал себя пару раз по ляжкам, и выкрикнул:

- Ром... я больше... не пью! Понял... - здесь он сделал некоторую паузу, набрал в легкие побольше воздуху и зычно, с расстановкой, проорал - Ты-ы-ы... по-о-о-онял.. Ро-о-о-ома!

Ешкин Кот! Я начисто забыл, что сокращение имени Роман в обращении может звучать как «Ром», созвучно названию, дорогого у нас, алкогольного напитка.

Смешно?

Не иначе.

Велик и могуч русский язык!

Хорошо было Тургеневу прославлять его в Париже, базаря по-французски.

1991 г. Не спите, жены, в Новогоднюю ночь
Первые два года нашей супружеской жизни, моя последняя жена, несмотря на свой юный возраст, постоянно жаловалась на хроническое недосыпание. И обвиняла в этом меня. «Ты не даешь мне спать» – было ее расхожей фразой.

С какой-то стороны ее можно понять. Девушку, воспитывающуюся в семье, где с нее сдували пылинки, кормили до девятнадцати лет с ложечки, не имевщую никаких забот, кроме как играть с любимым котом и учиться, поставили перед фактом, что надо, просто необходимо, кому-то ежедневно, ежечасно, уделять внимание, о чем-то думать, заботится, разрешать какие-то вопросы. Для слабой психики это была непосильная задача и усталость наваливалась на нее сверхтяжелым грузом. Но главное – с привычкой засыпать в девять-десять часов вечера пришлось проститься по вполне понятным причинам.

Буквально через месяц после свадьбы, Наталья, стала валиться буквально на ходу. Двигалась она, зачастую, пошатываясь, как пьяная и говорила только о том, как хочет спать. Стоило ей, не дай бог, прилечь среди бела дня или даже просто присесть на стул, как ее тут же охватывал крепкий, глубокий сон. А еще спустя пару месяцев она уже засыпала стоя, сидя, лежа – в любых положениях, удобных и неудобных, и в любой обстановке. Ни стук вагонных колес, ни уличный шум, ни включенное радио не мешали ей спать. Когда мы ездили куда-либо отдыхать, то мне, привыкшему к активному образу жизни, приходилось проводить почти все время в одиночестве. Поскольку она – то с утра никак не могла проснуться, то вечером – засыпала еще засветло.

Учебу ей пришлось бросить практически немедленно, но на желании спать это почти не отразилось.

Вначале я предположил, что она, попросту, таким способом, избегает меня, но с течением времени, я все больше и больше убеждался, что это не так. Моя жена действительно спала как сурок. Тринадцать-четырнадцать часов в сутки – было ее нормой. Почему и отчего я выяснять не стал. Раз так – пусть будет так. Я понял, что ей безразлично чем я занимаюсь и где бываю – лишь бы я не мешал ей спать. Мне как-то даже приглянулась такое положение, поскольку оно давало мне, как женатому человеку, большие удобства и довольно широкие возможности, которыми я и пользовался, и не скажу, чтобы это мне не нравилось.



И вот однажды, в Новогоднюю Ночь Наступающего 1992 года, мы, сев за праздничный стол, с боем курантов выпили по бокалу шампанского, после чего, со словами: «спать хочу», Наталья легла и мгновенно заснула.

Оставшись в положении «одиночества вдвоем», я попытался допить шампанское, которое, к сожалению, не полезло в глотку, поскольку, на фоне всеобщего веселья, мое положение было достаточно мерзким и, как говорится, сердце ни к чему не лежало. Тогда я решил выйти на улицу, чтобы посмотреть на Новогоднюю Ночь, в которую, по установившейся традиции, всегда происходят какие-либо чудеса…

И чудо свершилось! Походив взад-вперед несколько минут, я вдруг вспомнил, что в соседнем доме живет школьная подруга жены, Даша, бывшая, в свое время, свидетельницей на нашей свадьбе. Ноги как-то сами привели меня к ее двери. Она, как нарочно, была дома и сидела, скучая, в одиночестве перед телевизором. Мы сели смотреть его вместе, а через минуту уже поцеловались и наша Новогодняя ночь пролетела как одно мгновение.

Домой я вернулся к восьми утра. Жена спала, как убитая, и не заметила моего отсутствия…

Правда теща, от которой что-либо скрыть было очень сложно – сказывались двадцать лет проведенные на оперативной работе, доглядела откуда я возвращаюсь в столь ранний (или поздний) час. Но шуметь не стала…

А зачем?

Взаправду говорят, что как Новогоднюю ночь проведешь, так и пройдет у тебя целый год. Я когда-то встретил Новый 1985 год с друзьями-аспирантами в общежитии, и потом целый год болтался в общаге, поскольку встретил там Ирину.

Весь следующий год я жил на две семьи – и с Дашей, и с Наташей. То туда зайду, то сюда – вернусь. Чем-то похожие, но, в тоже время, и абсолютно разные, они вместе составляли неплохой образ идеальной супруги и терять ни одну из них мне совершенно не хотелось.

Нет!

Недаром многоженство существовало и существует по сей день во многих культурах. Рабско-аскетичное Христианство искоренило его законодательно, но не смогло изменить людскую сущность - посмотрите вокруг - сколько мужчин имеют любовниц! И, порою, не одну. А, что самое главное, при всем при этом, не собираются покидать своих законных жен. Полигамия неистребима, поскольку в одной женщине не могут сочетаться все те качества, которые желает в ней видеть мужчина. Как нельзя найти в одном человеке идеального работника, точно также нельзя найти идеальную супругу. Бог сделал так, что в каждом из нас, что-нибудь, либо плохо, либо отсутствует совсем. Поэтому коллектив, бригада, жизненно необходимы во всех сферах нашей жизни. Но, мне кажется, очень много жен – также плохо – они начинают повторятся по многим качествам и к ним пропадает интерес. Что одна, что другая – какая разница? А три-четыре – видимо самый оптимум. Недаром многие мусульмане предпочитают именно троеженство.

Даша была довольно оригинальной фигурой.

Одноклассницы считали ее набитой дурой и, не стесняясь, говорили ей это в лицо. Прозвище «Даша – дура» тянулось за ней с детского сада. И было отчего!

Хотя бы с того, что всем своим видом Даша напоминала фарфоровую куклу. К сожалению, не ту длинноногую Барби, а обыкновенную фарфоровую куклешку, которыми пестрят магазины Франции. Лучший пример - украденная в Италии Алексеем Толстым Мальвина. Даже завитые в кудри ее соломенные волосы и те были больше схожи с кукольными. Но еще большую кукольность придавали ей, доставшиеся от еврейских предков, огромные, с поволокою темные глаза, белки которых отливали голубизной. Глаза навыкате со странными полуопущенными веками (как у закрывающей глаза куклы моего детства), придававшие ее взгляду некую сладострастную томность, подобную той, что у обычных женщин бывает только в определенные моменты, да и то не с каждым мужчиной. А когда она, в какие-то моменты, подкидывала (не поднимала, а именно - подкидывала) веки вверх, то одаряла ТАКИМ взглядом! На тебя смотрели ТАКИЕ глаза, что дрожь пробегала по всему телу.

Несчастные одноклассницы, естественно, не могли ей не завидовать, а зависть, как известно, всегда порождает ненависть. Тем более, что смеяться над Дашей им было проще простого, ибо она была совершенно беззлобна и незлопамятна.

Ни осиной талией, ни большим бюстом, ни длинными ногами, в общем, всем выпирающе-женским, она похвастаться не могла, зато была субтильна, с каким-то нежно-подростковым неоформившимся телом, что меня, лично, очень будоражило и говорило о том, что она на долгие годы сохранит свой образ милого ребенка. К тому же она была блондинка! Блондинка натуральная – во всех местах, что, по своему опыту, скажу, большая редкость в нашем мире. Так что ее товаркам было чему позавидовать и выразить свою зависть в злобном прозвище. Обзываться по внешности – никто не решался – не к чему было придраться.

А вот в умственном плане, Даша не блистала совсем, особенно в его школьном понимании. Ее не интересовала, ни математика, ни физика, ни даже литература, и по этим предметам она всегда сильно отставала. Хотя говорила всегда правильно, достаточно ясным слогом, без всякого «мыканья-быканья», цельными предложениями и писала без ошибок, но любви к писанию не проявляла, потому что со школьной скамьи не выработала почерк, как и я. Читать, она читала мало - ей нравились женские романы, полные страстей и приключений. Помню какой фурор на нее произвел «Любовник Леди Чатерлей». Но в те, советские, годы, подобной литературы у нас практически не было. Зато ее страстью были фильмы, все такого же авантюрно-приключенческого плана, среди которых она выделяла «Гардемарины, вперед». Можно сказать, что инфантильность ее была не только внешней, но и внутренней.

Хотя в житейском плане она была совсем неглупа – решала личные проблемы легко, стараясь и людей не обидеть, да и себя не обделить. А в некоторых случаях проявляла недюжинную хитрость, чем, порою, восхищала и удивляла меня. От ее эфемерной внешности трудно было ожидать таких талантов, но они были.

Вот всего лишь один пример, демонстрирующий ум и изворотливость моей Даши.

Работающие в МАДИ (а она служила там в технической библиотеке, да и наверное, служит по сей день), всегда имел отпуск исключительно в летние месяцы. В отличие, от НИИ и прочих присутствий, получить отпуск зимой в учебном вузе было неимоверно сложно, что заставляло любителей горных лыж (которых тогда было совсем немного) искать другую работу или договариваться исключительно на личных основах. Отпуск предоставляли всего на четыре недели, но, поскольку летом институт, так или иначе, не работал, то реально отпуск длился месяца два, а то, порою, и почти три. Но была и расплата за привольное житье - все сотрудники, время от времени, должны были работать все лето в Приемной Комиссии и тогда их отпуск автоматически переносился на сентябрь. Что, конечно, не сулило большой радости, несмотря даже на пресловутый «бархатный сезон», который, в условиях сорок пятой широты черноморского побережья, выглядел скорее «дубовым». Дашу, как всех новичков, сразу же, в первое лето, определили писарем в Приемную комиссию, но продержали там только три дня и выгнали, удивляясь, как такую дуру, не умеющую правильно заполнять бланки, держат в библиотеке. Дура пошла в отпуск, а умные просидели все лето в душном помещении без солнца...

Говорила она без умолку – рассказывала о том, что слышала, про то, что видела, при этом буйно фантазируя. Фантазии ее были настолько естественны и настолько складны, что не только заставляли поверить в это других, но и сама Даша, в конце концов, начинала забывать, что врет и свято верила в собственные выдумки. Закончив рассказ о своем прожитом дне, она начинала его заново, но уже иначе расставляя акценты, с новыми фантазиями. Поэтому слушать ее, и по второму, и по третьему разу не было скучно. Речь ее журчала как вода и завораживала своим звуком. Обладая каким-то нежным, немного наивным, чем-то похожим на детский, но без противной пискливости, голосом слушать ее всегда было нетягостно, а, наоборот, приятно. Не помню случая, когда мне бы хотелось, чтобы она замолчала. Да она была глупа, но милой женской глупостью – она не умела вкручивать лампочки и не могла настроить пульт для телевизора, зато во всем, что касалось человеческих отношений была далеко не дура, а в любви – умна и изобретательна. Ее, редкостной для женщин особенностью, было желание не только наслаждаться самой, а доставлять удовольствие мужчине и находить в этом удовольствие.

К моменту моего знакомства с Дашей, было ясно, что моя жена абсолютно бездетна. Причем в этом направлении она не предпринимала никаких действий. Я надеялся, что Даша сможет мне дать то, на что оказалась неспособна Наталья, но... Видимо вирус бесплодия поразил весь их класс, ибо шесть одноклассниц оказались бездетными. Седьмая долго лечилась и к тридцати пяти, наконец, родила. Но... Стоило ли? Девочка родилась слабая и начала разговаривать только к пяти годам, к тому же у нее были больные почки. Дарья очутилась среди этих шестерых. Правда к маю месяцу она объявила мне, что беременна и я, обрадовавшись, даже предложил ей объединить наши семьи и жить втроем. Ведь - одна мать - хорошо, а две - все-таки лучше. Но, к несчастью, дальше слов у нее дело не пошло. Я ненавязчиво спросил. Она ответила, что ошиблась и больше к этому вопросу не возвращалась.

К концу года Даша стала умолять меня, чтобы я переехал к ней, но я все оттягивал и оттягивал этот серьезный поступок, пока, по какой-то мелочи поругавшись с женой, не ушел к Даше с мыслью больше никогда от нее не возвращаться. И может быть так оно и вышло, если бы в тот момент Даша не перегнула палку. Не знаю, наверное такое заключено в характере каждой женщины, но в Даше это проявлялось особенно ярко – до безумия любила она, когда ею восхищаются, именно, в превосходной степени. «Ты – лучшая», ее не устраивало, ей надо было быть «самой лучшей», «лучшей из лучших» и, как большинство людей, она любила возвышаться уничижая других.

Надо же было такому случится, что в такой решающий, в нашей судьбе, момент, моя Наташка, прошла под Дашиными окнами и Даша это заметила, начав потешаться над ней. Ну, естественно, заочно, поскольку та ничего, через закрытые окна пятого этажа, услышать не могла.

Зато слышал я! И меня покоробило!

Если бы она хотя бы на этом остановилась, вероятнее всего, мы с ней прожили бы всю жизнь вместе, но Дашка совсем потеряла голову от счастья. Она уже потешалась не над Наташкиной внешностью, а над ее глупостью и неосмотрительностью, позволившей ей, Даше, без труда, увести у нее мужа.

«Вот теперь посмотрим, кто из нас дура!» - с глупым хохотом, выдала она.

И на этом месте я сломался.

Мне стало противно, от сознания того, что меня использовали, как средство отмщения по старым, еще детским, счетам. Что мною играют, как игрушкой. Я выругался, сказав Даше, что она могла бы выбрать какой-нибудь другой способ сведения счетов, чем увод мужа, то есть, меня. И, что теперь понятно откуда у нее такая страсть и такая любовь ко мне.

Повернулся и ушел, плотно закрыв за собой дверь.

Услышав за собой, как дико орет на Дашу ее мать: «Дура! Дура! Дура!...» - слышалось даже на лестничной площадке.

Не знаю, что у нее было на самом деле на уме - чужая душа потемки, женская - тем паче, а такой женщины, как Даша, - уж тем более. Может она и впрямь использовала меня, а может быть радость первой женской победы настолько вскружила ей голову... Кто теперь скажет?



С той поры, почти уже тридцать лет, Даша избегает меня. Случайно столкнувшись со мною на улице, делая непроницаемое лицо, пытается не встречаться взглядами, а на мои попытки, заговорить, отвечает глухим молчанием. Лет двадцать назад я увидел ее на разломанной остановке троллейбуса, по проливным дождем, укрывающуюся небольшим журнальчиком. Вода текла по ней, вид ее был ужасен, но... Она не села ко мне в машину, несмотря на все мои уговоры. Стоявшие вокруг люди, сжалившись над бедной женщиной, говорили ей «садись, не кобенься», но она была непоколебима. А на мою попытку подхватить ее на руки, чтобы утащить, она врезала мне по лицу насквозь промоченным журналом.

- Ну и подыхай тут - в сердцах выкрикнул я и уехал.

Потом я видел ее с каким-то юношей, заметно моложе нее, затем она попадалась мне исключительно одна, лет десять назад я видел ее пару раз с каким-то мужчиной, наверное, моим ровесником. Но только пару раз. И опять видел ее исключительно одну, то с сумками, то без сумок, но - одну.

Хотя добрые люди, наверное, чтобы подцепить меня, уверяли, что она все-таки вышла замуж и показывала им обручальное кольцо, но я, по-прежнему встречаю ее только одну, детей у нее нет. А ведь ей уже пятьдесят.

Все эти годы, вспоминая Дашу, я сожалел о том, что наши судьбы не сложились воедино, но боюсь, что мне, все-таки, не хватило бы ее одной. Мое предложение жить втроем было самое правильное, даже, несмотря на их обоюдную бездетность.

Пусть всегда будет солнце

Родители никогда не должны лгать собственным детям. Конечно не только собственным, а вообще не должны лгать, особенно детям. Тот, кто провозгласил некую «ложь во спасение» был, может быть, круглый дурак, но, вернее всего, редкостная сволочь. Услышанное невесть от кого, дети могут перепроверить у собственных родителей, которым они безраздельно доверяют, и узнать правду. А что же будет, когда родители бесчестно лгут?

Произойдёт нечто страшное, которое не просто осквернит веру в родителей и навсегда лишит надежды на помощь близкого человека, но и начисто сломает психику ребёнка, сделав его либо озлобленным, либо, вполне возможно, наоборот, пассивным и безразличным.

Об одном таком страшном случае, которому я был не просто свидетелем, а невольным инициатором и активным участником, мне хочется сейчас рассказать.

Видимо так уж устроен человек, что родительские слова крепко-накрепко врезаются в его память. Читатели могут опровергнуть мои слова, приведя сотни примеров из жизни, когда дети не то, чтобы не запоминали родительские слова, а, наоборот, изо всех сил старались поступить вопреки услышанному от родителей. Но причина этого, по моему мнению, заключается в том, что мы, в нашем, так называемом, цивилизованном мире, считаем детьми тех, кто давно уже не ребенок, а взрослый человек. Старикам, с такой же силой, хочется вернуться в детство, как детям вырваться из него. Поэтому взрослые, за прожитыми годами, начисто забывшие о том, о чем они мечтали, будучи детьми, всячески пытаются оттянуть взросление своих отпрысков. Воспитание начинает конфликтовать с физиологией, что создает барьер между родителями и детьми и приводит к извечному конфликту поколений. Путь к взаимопониманию заключен в отказе от принижения ребенка детскостью.

Мне могут возразить, что, дескать, я своих детей не растил, а внука получил уже почти взрослым - двенадцатилетним и, соответственно, что я могу понимать в воспитании детей, но...

Ребенком-то я уж точно был, поэтому совершенно точно знаю, чего дети хотят от родителей! Ни о чем я так сильно не мечтал, даже о длинноногой красавице, как о том моменте, когда я избавлюсь от родительской опеки, от мамки, от самого определения «ребенок» и стану «человеком». Мне настолько осточертело это состояние, что даже сейчас - в почти уж шестидесятилетнем возрасте, меня коробит, когда мать называет меня своим «ребенком».

Поэтому, разговаривая с детьми, вспомните самую оскорбительную фразу своего детства: «ты ещё маленький», задумайтесь на секунду, и продолжайте беседу...

Кто помнит хрущевские времена, тот должен помнить глуповато-простецкую песенку: «Пусть всегда будет Солнце», всегда раздражавшую меня своей тупостью. К ней обычно прилагалась картинка радостной семьи - мама, папа и малыш идут под ярко светящим солнцем или радугой. Неужели - думал я, глядя на нее - я всегда буду маленьким, неужели папа и мама вечно будут помыкать мною? Но время шло и, когда пришел срок мне идти в школу, отец свалил от нас, дав, тем самым, прочувствовать тот факт, что родительский гнет не вечен. Теперь эта песенка не так раздражала, а наоборот смешила меня своей лживостью. «Будут, будут тебе, и папа, и мама, и солнце» - прихихикивал я про себя, услышав эту песню, которую, кстати, очень любила петь моя мать. А, когда в 1970 году в наш дом пришла Смерть и забрала мою бабку, а мать стала разоряться, что скоро умрет от моей неуспеваемости, лживость этой песенки стала еще очевиднее. Но оказывается некоторые, даже будучи старше пяти лет, все еще верят в сказки и Деда Мороза.

 

Был у нас в классе мальчик, имя и фамилию которого я позабыл. Наверное потому, что я был самым активным участником гнусности, совершенной над ним. И, как положено в таких случаях, совсем не так, как рассказывают в книгах и показывают в фильмах, где убитый тобою человек, приходит, как угрызение совести во снах и черных мыслях, я стер его из своей памяти, настолько сильно, что не только имени, но даже лица его не помню. Поэтому назовем его смешным кошачьим именем Вася.

Да он и взаправду был довольно смешной мальчик. В отличие, от нас, шпаны и безотцовщины, у него были непьющие мама и папа, заботящиеся о нем, как о нежном цветочке. Он приходил в класс всегда таким причесанным, таким отглаженным, таким умытым, что нам оставалось только диву даваться. И это в те времена, когда процветали омерзительные перьевые авторучки, изливающие из свого нутра чернила, и ломающиеся в кармане при малейшем толчке. Из-за чего мы ходили не только с синими пальцами, ладонями и губами, но и в посиневших рубашках и пятнистых костюмчиках. А, когда нас приняли в пионеры, то концы пионерского галстука так же приобрели синеватый оттенок.

В общем, - внешне он представлял типичный образ отличника. А вот тут-то и начинается нескладеха. Дело в том, что Вася отличником не был, он не был даже хорошистом, а твердым и уверенным троечником. Вспоминается, что до советской власти и даже перед Второй Мировой, эта оценка носила унизительную кличку «посредственно», впоследствии переименованная в нейтральное, я бы сказал даже радостное, «удовлетворительно». Вот и Вася был какой-то весь посредственный, ни рыба, ни мясо - туповатый, нерешительный, несообразительный, заторможенный, безынициативный и, как мне кажется с сегодняшней колокольни, - насмерть затюканный своими родителями, лишившими его необходимости думать, соображать, интересоваться, решая и выполняя все за него.

Так что был наш Вася - Свой среди чужих и Чужой среди своих, зависший между двумя школьными кланами - отличников и двоечников. Ведь его поведение на соответствовало его успеваемости. Он не хулиганил, не срывал уроков, не дрался, как все плохие ученики, он просто плохо учился, несмотря на всю старательность.

Но, в то же время, не скажу, что он был изгоем - наоборот, с ним общались и, довольно дружелюбно, как отличники, так и двоечники.

Как известно: Смерть - дама непредсказуемая и как-то она заглянула и в Васину семью, прихватив с собою васиного дядю - брата васиной матери. На пятилетнего мальчика смерть близкого человека произвела неизгладимое впечатление. Осознание того факта, что вот был человек, разговаривал, смеялся, пел песни, трепал Васю по голове, водил его на рыбалку, играл с ним в мяч, и вдруг - он лежит в гробу и его закапывают в землю, где он будет гнить, как деревяшка и его будут жрать черви, которых он совсем недавно накапывал для рыбалки, довело его до нервного срыва. Вася, осознав величие Смерти, испугался. Испугался, видимо, остаться без мамы и папы, испугался, что и он, когда-нибудь будет также зарыт в землю и станет кормом для червей - черт его знает чего он конкретно испугался. И, как все дети переполненные родительской лаской, со страху забился в угол, отказываясь из него выходить.

Врачи предложили положить мальчика в больницу, но слово «психиатрическая» так шокировало родителей, что они наотрез отказались и скоро самостоятельно нашли выход из этого щекотливого положения.

Они объяснили ребенку, что дядя, хоть и был любим Васей, но был не совсем хорошим человеком. Он выпивал, курил, сквернословил, даже дрался - вот поэтому и умер. Умирают плохие, а хорошие - живут. Это наказание такое - за их нехорошесть. Вроде подзатыльника. И в подтверждение стали горланить вокруг него «Пусть всегда будет солнце». Мама - хорошая, папа - хороший, поэтому будут всегда с Васей, если он сам будет хорошим. Васе это настолько понравилось - не хотелось ему ложится в землю и становится кормом для червей - что он в это поверил. Да поверил так истово, что о-хо-хо.

Но нам, до поры, до времени, об этом не рассказывал.

И, вот такая пора наступила. У Сереги Ломакина умерла бабушка. Казалось бы для второклассников - незаметное событие. Когда тебе восемь лет, всякий, старше тридцати, кажется древним стариком и сколько лет было его бабушке - пятьдесят, шестьдесят или девяносто - нас не колыхало. Мы, априорно, генетической памятью, знали, что старики должны умирать и не обращали на это никакого внимания. Умерла, так умерла.

Но тут в разговор вмешался Вася.

- А почему она умерла? Она была плохим человеком?

За что был тотчас же избит Ломакиным. Избит в первый раз в жизни! Его чистенький костюмчик теперь выглядел как половичок в прихожей, белый подворотничок был залит кровью из разбитых губ, а мешок со сменной обувью красовался у него на голове. В таком виде, под общий наш хохот, он отправился восвояси - домой.

 

Не знаю, как восприняли родители появление своего отпрыска в таком виде, но на следующий день он явился еще более начищенный и отутюженный, чем обычно. И тут же, без страха, подошел к Ломакину. Мы думали он будет извиняться за то, что обозвал его покойную бабушку, но не тут-то было. Вместо этого он поведал нам историю про своего дядю, которую мы выслушали с большим интересом - нам, мальцам, почему-то очень импонировали «плохие люди», которые пьют, курят и матерятся. Венцом этого рассказа были уверения васиных родителей о том, что умирают только плохие люди.

Серега сказал ему, что он - дурак! Умирают все! Хорошие, плохие, бабушки, дедушки, папы, мамы - все. И мы все тоже помрем.

Вася не соглашался. Он упорно стоял на своем. Мама врать не будет! Мы стали хохотать, но тут прозвенел звонок и мы сели за парты.

На этом, собственно, история и заканчивается.

Точнее - должна бы закончиться. Как это часто бывает у детей - пошумели, погалдели, забыли и разошлись.

Если бы не я!

Кто читал первый том моих воспоминаний, знает, что меня, сколько я себя помню, преследует страх смерти, хотя скорее не самой смерти, а - небытия. Как это - мир будет существовать, будет лить дождь, светить солнце, дети пойдут в школу, а меня не будет? Не будет кошек, которых можно таскать за хвост, не будет голубей в которых можно кидать камнями, да и камней самих не будет! Так что же будет, когда ничего не будет? Этот вопрос не волновал, а дико страшил меня.

И, как часто бывает, чтобы меньше бояться, надо поделиться своим страхом с окружающими.

Вот я и припустился.

Сначала - понемногу.

Время от времени, проходя мимо Васи, я, толкая его плечом или рукою, ехидно констатировал: «Ты помрешь!» От чего Вася как-то съеживался, но быстро приходил в себя, отвечая, что, поскольку будет вести себя хорошо, то не умрет. Так ему сказали папа с мамой.

Меня это злило. Вася не хотел взять на себя часть моего страха. За родительским уверением он был как за каменной стеной. Недостижим!. И я задался эту каменную стену пробить. Моей настойчивости можно было позавидовать. Если бы я так прилежно учил уроки.

День за днем, перемена за переменой, я долбал Васю этим каверзным: «Ты помрешь». Но Вася был непоколебим - родители не врут.

Непрошибаем.

Я не успокаивался. Доводить Васю вошло у меня в жестокую привычку. К тому же я был не один. Вокруг меня было тридцать рыл, которые, мало-помалу, втягивались в затеянную мною травлю. Васе со всех сторон стали доказывать, что его родители врут, и все мы, рано или поздно, умрем.

Вода камень точит - и Вася, понемногу, начал сдаваться. Если на мои подколы он просто не обращал внимания, гордо надувая щеки, то на всеобщее мнение он, так вот просто, плюнуть не мог. В его тупую башку, стало что-то доходить и, может быть, уже и дошло, да только он страшился самому себе в этом признаться.

Это окрылило меня и я усилил свои издевательства.

Прошел месяц и Вася, наконец, занервничал. Теперь он уже не отмалчивался на наши издевки, а что-то кричал в ответ. Типа - придурки, козлы, дятлы. Голос его в этой ситуации становился каким-то плаксивым. Учиться он стал еще хуже, что насторожило нашу классную и она вызвала его родителей в школу.

Дошло до того, что на переменах Вася стал убегать от нас или прятаться среди девочек, к которым мы старались не приближаться ибо они - девочки - низшая раса, которая ходит чистенькая, не дерется и учится прилежно. Но и те, видя такое дело, стали осаждать Васю. Кто-то из них ляпнул: «Кощей Бессмертный».

Теперь отовсюду неслось, то «Кощей», то «Бессмертный», то «Бессмертный», то «Кощей». Даже те девченки, которые обходили нас, хулиганов, за версту и те говорили, как бы между собой, но чтобы Вася слышал: «Он никогда не умрет! Коль не курит и не пьет!» Другие звали его поиграть в любимую в те годы игру - Умри-Отомри. Все это сопровождалось более или менее громким хохотом. Бедному мальчишке не стало прохода. Он стал, как говорится - притчей во языцех. Но что поделать - детское общество очень жестоко. Природа ведет игру на выживание, определяя, кто из нас достоин продолжить род человеческий, а кто должен умереть до этого, не поганя генофонд.

Чему есть начало, тому будет и конец. Вот так произошло и с Васей. Наступила весна, а вместе с ней подошел и День Рождения дедушки Ленина, чему был посвящен открытый урок, на котором, правда, никто из руководства школы, на наше счастье, не присутствовал, поэтому мы чувствовали себя весьма вольготно. И конечно, когда классная назвала дату смерти Ленина, я, набравшись смелости и нахальства, ляпнул через ряд Кощею: «Ленин, тоже пил и курил, раз помер? Скажи Вася!»

Эти слова, тотчас же были услышаны училкой. Она не поняла о чем я там балакал, но слова «пил» и «курил» в отношении Ленина прозвучали крамольно. Поэтому она, буквально за шиворот, вытащила меня к доске и потребовала перед всем классом объяснений.

Ну я и объяснил, как мог, что Кощей, то есть Вася, уверяет, что умирают только плохие люди, которые пьют, курят и ругаются некрасиво. Но Ленин ведь умер! Значит он что, получается, плохой? И добавил - пусть Вася ответит.

Классная ястребом накинулась на Васю - в его теории звучала антисоветщина! Ее надо было искоренить любой ценой! Даже ценой васиной жизни, причем немедленно. Васины рассуждения о смерти шли вразрез с политикой партии и правительства. Она надавила на Васю:

- С чего ты взял, что умирают только плохие люди?

- Мама и папа сказали!

Тут началась словесная перепалка Васи и училки, длившаяся несколько минут и закончившаяся воплем:

- Чтобы завтра твои родители были здесь!

А класс неи́стовствовал !

Все забыли про Ленина (слава Богу), а накинулись на Васю, ему уже в лицо кричали, вот врун - хорошие не умирают! Умирают любые! Дурак, козел - летело со всех сторон. Вася слабо, со слезами на глазах, отбивался, но чувствовалось, что его силы на пределе.

Классная грохнула классным журналом (который я называл Кондуитом, памятуя бессмертную Швамбранию) об свой стол, что делала всегда, когда ученики расходились и требовалась тишина. Рявкнула: «Тихо!»

Все замолчали, вскочившие из-за парт, сели. Она повернулась ко мне, все еще стоящему у доски и сказала - Садись.

Я пошел к своей парте, но, проходя мимо Васи, скорчив идиотскую рожу, сказал: «Бесме-е-е-ертный!»

Юрков! - воскликнула классная.

Но тут, неожиданно, вскочил Вася.

- Скажите... скажите - истерически завопил он - я же не умру, если буду себя хорошо вести?

- Нет, Вася, грустно ответила она,- обманывать тебя я не стану. Умрут все. Бессмертных не бывает. Даже Ленин, Маркс, и Энгельс, и те - умерли.

Ее слова потонули в диком вое Кощея. Он завыл как волк, глаза его налились слезами, рот перекосился. От страха класс, только что едва успокоенный, замер, как мертвый. Задергавшись всем телом, он кинулся вон из класса, распахнув дверь головой с жутким звуком пустой кастрюли. Во внезапно наступившей тишине было слышно как он шлепает по ступенькам.

 

Поймали его где-то на улице. Он врезался в кусты и бился там, будучи не в силах выбраться.

Приехала скорая.

Больше мы Васю не видели. Мать говорила, что он попал в психушку, и что состояние его крайне тяжелое, к тому же его родители обвиняют во всем меня. Я испугался. Но, потом оказалось, что не только меня, но и классную тоже. Тут я успокоился. Против школы не попрешь. Это я знал наверняка. И точно - этот инцидент замяли. А через два года я перешел в другую школу.

 

 

Полеты во сне

А теперь, продолжая разговор о снах, самый счастливый сон, который бывает, к сожалению, только в детстве это полет.

Летал во сне я достаточно часто, но практически всегда на одном и том же месте. Почему? Загадка, которую вряд ли я смогу разгадать, а, когда, быть может, разгадаю, вряд ли смогу об этом рассказать. Поняли почему? Надеюсь!

Мне снился яркий солнечный день, но без солнца не небосводе. Было светло, даже очень, но чем освещался пейзаж - неизвестно. Может быть небом? Краски, правда, были какие-то неестественные, потому что кристально чистые, без полутонов, как на фотографиях в Журнале «National Geographic». Таких цветов в природе не бывает. Всегда где-то потемнее, а где-то посветлее, но мне снились очень ровные сочные цвета. Как будто бы видимое мною было нарисовано эмалевыми красками. Зеленая трава – однообразно зеленая - простиралась до самого горизонта. Небо голубое, совершенно ровное от одного края до другого и на нем ни облачка. Река синяя – не меняющая свой цвет ни вблизи, ни вдалеке. Волны были, но они смотрелись белыми «барашками», будто бы по чистой синей глади, художник провел несколько белых извилистых линий.

И что интересно - кругом ни одного дерева, вообще ничего, что могло бы затмевать горизонт - ни куста, ни здания, как будто бы я стою на сцене что ли?

Короче - все говорило о том, что это - всего лишь сон, а не реальность и даже не подражание реальности.

Вначале, я видел себя, как бы со стороны. Справа излучина реки. Слева высокий обрывистый берег на котором я стою. Берег почти отвесный, он желтый-желтый. Внизу кусты или деревья что-то густое и зеленое, еще правее река и за ней еще правее низина, заливной луг, изумрудно-изумрудно-зеленый. Такой свежий и чистый что просто ах! Красота!

Я балансирую на краю обрыва, то наклоняясь чуть правее, то наклоняясь чуть левее. Теперь я вижу себя, и со стороны, и, в тоже время, чувствую, что стою на грани, ощущаю всем телом эту шаткую неустойчивость. Удивительная двойственность, странная и необъяснимая. И вот еще - я качаюсь, чувствую, что качаюсь, но горизонт стоит на месте и не раскачивается вместе со мною. Я держусь, но понимаю, что если качнусь посильнее, то полечу с обрыва. Но это почему-то вызывает не страх, а, наоборот, какое-то щемящее чувство грядущего наслаждения, которое, впоследствии, я ощущал только перед встречей с женщинами.

Мои колебания продолжаются несколько секунд...

Рывок...

Внутри меня все падает, вздрагивает, замирает и я лечу..

Плавно и медленно. Ни взмывая вверх, не опускаясь вниз. Лечу, вернее даже - плыву по небесам, поскольку, когда мы говорим «лететь», то подразумеваем быстрое движение. Я вижу как внизу проплывает берег, вижу полосу прибоя, волны... Вроде бы река была не такая большая, но сейчас, когда я над ней пролетаю, она оказалась огромной, как море. Все вокруг такое яркое, чистое...

Я лечу над рекой...

Наконец, река заканчивается и начинается луг... Луг - бесконечно зеленый, такой бесконечный, что я никак не могу, даже с такой высоты, разглядеть горизонт. Зелень течет и течет внизу.. Как будто бы подо мной крутят зеленую ткань. Травы не видно, один только ровный зеленый цвет. Просто я знаю, что это - луг.

Я лечу... а на душе такое светлое, такое чистое, необыкновенное ощущение, удивительное сочетание ощущения полета и падения, страха и наслаждения. Я не лечу, а парю над землей, как парят орлы. Я парю, парю, парю…

Но вот движение мое ускоряется, я падаю! Трава кидается к моим глазам... рывок вверх... снова вниз... мелькает то голубое небо, то ярко-зеленая трава, сердце замирает, будто бы останавливаясь... все, что я вижу смазывается, сливается в круговороте.. Я шарахаюсь… вскрикиваю... и проснулся!

Иногда мой полет затягивался. Я выполнял несколько кругов над рекой, то поднимаясь повыше, то спускаясь пониже. Подлетал к обрыву, пролетал вдоль склона и, что интересно, мог различить рытвины и неровности на его поверхности. Склон был настоящим в этом сне! Он не был, ни ярким, ни одноцветным. Я видел реальный песок с камушками и какими-то чахлыми кустиками травы, Снова пролетал над рекой, любуясь ее темным ультрамариновым цветом. Потом разворачивался и летел над заливным лугом внизу все было зеленое. На виражах приятно замирало сердце. Подъем... спуск… снова подъем... спуск… немного вправо... немного влево... Как на горках. Ух-ух. А потом - традицонный рывок, круговерть и пробуждение.

Никогда не ощущал приземления, всегда просыпался раньше.

Реально такого место я нигде не видел. Да и вряд ли оно может существовать. Чем-то оно напоминает берег Оки в районе Константинова, но там не такой крутой склон, или берег Волги ниже Саратова, но там нет такого зеленого луга. Там все желтое от песка. Я уверен этого места на Земле нет, а если оно и есть, то там мне лучше до поры до времени не появляться.

Когда-нибудь я приду сюда.

Ибо «я есмь алфа и омега, начало и конец...»

2004 г. Бухгалтер, милый мой, бухгалтер
В студенчестве я каким-то образом, каким уже не помню, познакомился с парнем по прозвищу «Мамонт». Ну, да - когда ты молод, то, и знакомишься, и расстаешься с невероятной легкостью, не запоминая подробностей. Где-то, когда-то, мы, вероятно, оказались рядом, да и сдружились, даже не помню на какой почве. Но учились мы в разных вузах, поэтому общались, все же, довольно редко, хотя дружба наша, как ни странно, продолжалась, и в институте, и после института, да и длится по сей день.

Этот «Мамонт» получил свое прозвище не зря - это был настоящий гигант - выше всех нас, даже самых высоких, на целую голову и значительно шире в плечах. А главное - он был мулат, со всеми вытекающими отсюда последствиями, а именно - его мужская сила значительно превышала нашу, что составляло предмет нашей зависти и влекло к нему женщин, всех возрастов, оттенков и размеров. Мать у него была русская, но африканская кровь победила и цвет его лица не намного отличался от цвета лица его африканских собратьев. Очень темный был.

Мамонт женился, в конце концов, тоже на русской и история повторилась - его сын, с русским именем Алеша, был такой же темный, как и отец. От отца он унаследовал такой же высокий рост, и широкие плечи. Вполне понятно, что женщин к нему тянуло, как магнитом, хотя двоих, прямо из кровати, отвезли в больницу. Африканская страсть не для всякой белой.

Алеша, иногда, для встреч пользовался моей квартирой на Приорова, где пососедству жил некий Пашка, имевший в свои двадцать с небольшим пару-тройку судимостей, и, как потом выяснилось, был не только пьянь, но еще и наркоман. Он систематически ввязывался в какие-то потасовки, ломал руки, ходил с синяками на лице, но такого, как в тот раз, я у него никогда не видел. Все лицо его представляло сплошной кровоподтек, как будто бы он налетел мордой на движущийся троллейбус или свалился откуда-то с высоты.

Я начал выспрашивать - как это его так угораздило. Он поначалу отмалчивался, но после пары стаканов разговорился и поведал такую историю.



Выходя в сильном подпитии, вместе с другом Колькой, из своей квартиры, он увидел «огромного как гора» негра, копошащегося у моей двери, рядом с какой-то белой девкой, казавшейся на его фоне маленьким ребенком. Этот факт его сильно зацепил, поскольку Пашка женщин любил, но они, по большей части, обходили его стороной, а те, которые тянулись к нему, ставили перед собой только одну цель - напиться за его счет. Пашка в душе сразу осерчал на негра, и, как это часто случается с хлюпиками, решил к нему задраться, для чего громко произнес: «Смотри-ка Коль, - обезьяна». Алексей не обратил на его слова никакого внимания, а сказал своей подруге: «проходи». Тогда Пашка, от такого пренебрежения к своей персоне, окончательно потерявши голову, подошел к нему на расстояние вытянутой руки и, тыча в его сторону пальцем, проорал: «Коль - она говорящая»...

Очнулся он в противоположном конце коридора с вот таким лицом. Поганца Кольки простыл и след - он бежал, так быстро, что сорвавшись с лестницы на втором этаже, подвернул ногу, но продолжал бежать, превозмогая боль, пока не ворвался в свою квартиру в соседнем доме и не запер дверь на два оборота.

А Пашка, на четвереньках доползши до своей двери, завалился на полу в кухне. А, полежав часок-другой, вроде бы очухался и, встав, глянул на себя в зеркало... Да так и обомлел... Ну, как говорится, не привыкать... Но ТАКОЕ - в первый раз.

В завершение своего повествования, он спросил у меня:

- Этот... Он че... Боксер?
[audio][/audio]
- Нет - ответил я - бухгалтер!

- А... - заухмылялся, разбитым ртом, Пашка - бугалтер, что долги выбивает, на правеж ставит... Ясен хуй...

Самое смешное, что Алексей действительно бухгалтер...

1999 г. Бодался теленок с Дубом
Под Новый Год происходит много всяких-разных чудес - вольных или невольных, в которых мы, либо принимаем участие, либо становимся их случайными свидетелями. Виною тому - особая обстановка этого праздника, отмечаемого практически на всей планете. А уж, когда наступает не только Новый год и не только Новое Столетие, а Новое Тысячелетие, то жди чудес, хоть отбавляй.



Произошло это как раз в канун нового 2000-го года, может 28, а может 29 декабря - точно уже и не помню.

Ранним утром я настроился прокатиться по нечищенной дороге, проходящей между тимирязевским парком и детской инфекционной больницей № 4. В то время, она была достаточно узкой без уродливых металлических барьеров по краям. что позволяло вылететь с нее прямо в сугроб. Лед там не очищался, машины, кроме двух-трех скорых помощей в день, почти не ездили, пешеходы, в особенности, ранним утром, не ходили. Поэтому там, в это время, можно было малость поноситься-поскользить.

Но в этот день, точнее, - утро, стоило мне только проехать детский сад, как я заметил в стороне от дороги, около забора парка, стоящую прямо на снегу старенькую БМВ возле которой волчком вертелся молодой человек, тотчас бросившийся мне навстречу.

- Слушай, Брат! - стучащими зубами произнес он - помоги вытащить машину! Спешу! Замерз!

Видок у него был еще тот - не для, пусть не морозного, но зимнего, утра - легкий костюм и какое-то, не то пальтецо, не то куртка, в которой ходят зимой обитатели Флориды или Южной Калифорнии, но только не москвичи. По всему чувствовалось, что он продрог, как собака. И пока я вынимал и разматывал трос, пытаясь связать наши машины, он рассказал мне свою, в общем-то простую, историю.

Поздним вечером, скорее даже ночью, он приехал сюда с подругой, как положено врубив двигатель. Но, поскольку машина стояла на месте, а ветра не было, то, через какое-то время вонять стало так, что двигатель они погасили, а сами, случайно, уснули.

Проснувшись они поняли, что, во-первых, окоченели, а, во-вторых, слишком долго отсутствуют на службе, поэтому завели машину и решили уматывать. Но не тут-то было. Машина стояла как вкопанная. Выйдя посмотреть, он понял, что включенный на долгое время мотор, растопил снег, который, за то время, пока двигатель был выключен, превратился в лед и теперь, как клеем держит машину. Попытки раздолбать его носком ботинка и случайно найденной палкой ни к чему не привели. Подруга не стала ждать и убежала на трассу в надежде сесть на первый автобус или поймать такси, а он, не найдя ничего лучшего, гоняет уже полчаса двигатель, но, несмотря на это, вылезти не может.

Остается одно - буксир.

Я, конечно, обещал ему помочь, но на удачу не рассчитывал, ведь мои колеса были без шипов, поэтому тяговой силы в них, на обледеневшей, заснеженной дороге не было. Хотя длина троса позволяла все-таки дернуть с разгона, на что я, собственно, и надеялся.

Но все оказалось не так гладко. С таким же успехом я мог корчевать трехсотлетний дуб. Ни тягом, ни рывком, я сорвать его машину с места не мог. Хотя это, собственно говоря, было не по правилам. Ведь даже, если он и растопил снег и прилип ко льду, то лед-то этот не в землю же врос? Я обязан был вытащить его вместе со льдом, но ничего подобного не происходило. Трос пел от натуги, как струна, но бмв не то, чтобы не вылезала, а просто не шевелилась.

Понял бессмысленность своих потуг, я отцепил трос и сгонял на трассу, благо она была в двух сотнях метров, найдя какой-то ранний автобус, согласившийся за небольшую сумму дернуть несчастного. Восьмитонное чудовище легко выдернуло автомобиль и протащило его еще метров пятьдесят, чтобы отколоть весь тот лед, который налип на его плоское днище.

Обрадованный парень рванул на службу, а я решил осмотреть место происшествия и выяснить - что мешало мне вытащить автомобиль. Да я не автобус, но все же... А то получилось как у Солженицына - «Бодался теленок с дубом». Но, сколько бы я не вглядывался, ничего особенного ни находил. Земля, как земля. Простая земля припорашиваемая мелким снежком. Содрана неглубоко - только верхний слой. На дороге валяются льдышки, отколовшиеся от днища - обычные льдышки... Обычные! Ничего особенного - однако...

Однако я не только сдвинуть, а пошевелить его не мог!

Поняв бессмысленность своих изысканий, свалив все на мистику наступающего тысячелетия, я плюнул в сердцах на это место и, не отважившись кататься в такой «странный» день, отправился домой.

1971 г. Ложь во Спасение
Многие родители, кто страшась ударить в грязь лицом перед своими детьми, другие, дабы побудить ребенка посоревноваться с родителями, а иные, просто для укрепления своего авторитета, приукрашивают, а точнее - перевирают, свои детские и юношеские достижения. В учебе, в спорте, да... - во всем. В их утлые головы заползла какая-то мерзопакостная мыслишка о «лжи во спасение», что, как я понимаю, связано с практикующим в этой стране христианством, где «Ложь о Спасении» поставлена во главу угла.

Но, к сожалению, а, быть может, все же, к счастью, Ложь, какая бы она не была, остается ложью, ничего путного никому не принося. Любой обман вскроется и, рано или поздно, родителю, если только он не умрет до этого, придется краснеть перед своим чадом, сбивчиво объясняя причину своей лжи. К тому же лгать сложно. Еще Марк Твен заметил: «Говорите всегда правду, тогда не придется ничего запоминать». Обманщикам надо брать пример с писателей, которые, по большому счету, являются самыми отъявленными лгунами на свете, ибо они не просто лгут, а выдают ложь за правду, описывая несуществующих людей, выдуманные ситуации, создавая целые ложные миры, и составлять планы своей лжи, записывая их на бумагу или заучивая наизусть. Дабы, не дай Бог, не прошибиться.

Моя мать, не исключение из общего правила и, так же, как многие, попала в ловушку собственного обмана, правда, узнав об этом только через много-много лет.

В пятом классе, как только я почувствовал, что пиписька требуется не только для того, чтобы писать, я начал учиться из рук вон плохо. К тому же, в так называемой «средней школе» преподавали абсолютно никчемные, с моей тогдашней точки зрения, предметы, совершенно бездарными преподавателями - с моей нынешней точки зрения. Ведь любую ерунду, даже Устав или Уголовный Кодекс, можно преподнести интересно и захватывающе, если, конечно, вложить в нее душу и приложить к ней руку. Но угрюмые тетеньки, работающие в советских школах на такой подвиг способны не были. Они занудно оттарабанивали текст из учебника, считая, на этом, процесс обучение законченным и свою миссию - выполненной.

И конечно, я гораздо реже смотрел на доску, чем на появившихся в классе второгодниц Лисицину и Максакову, груди которых, к тому времени, были полной чашей. Хотя, если быть честным, в сторону Максаковой я только косился, потому что у нее был парень из десятого класса, с которым они вместе, в обнимку, доходили от дома до угла забора детского сада, идя далее, порознь, как обыкновенные школьники. А вот Надя Лисицина, постоянного парня не имела. Кто-то говорил, что он в армии, кто-то, что - в тюрьме. И, как бы то ни было - проявлять свой интерес к ней было не опасно.

Ну и, неудивительно, что мои оценки замерли на цифре три, обещая в скором времени приблизиться к цифре два, что повергло мою мать в несказанный ужас. Привыкнув гордиться в начальной школе, тем, что я лучше всех читаю, она не могла пережить снижения моей успеваемости и перехода в категорию неуспевающих учеников. Хотя, если быть честным, то и в начальной школе особых поводов для гордости не было. Пусть я и бегло читал, но, при этом, имел отвратительный почерк (из-за чего в десятом классе, подражая главному герою повести «Метеор» Карела Чапека, я купил себе пишущую машинку), практически не занимался физкультурой (от которой, тщанием матери, дабы сыночек не перетрудился, постоянно был освобожден), имел тройку, переходящую в двойку по труду, к тому же, обладал довольно плохой, спутанной и сбивчивой, речью, сохранившейся у меня вплоть до первого курса института, когда Клара Ивановна Васюрина, настоятельно потребовала от меня читать стихи вслух, чтобы выправить дикцию. За это ей ОГРОМАДНЕЙШЕЕ спасибо! Но, все-таки, в начальной школе, с арифметикой, которую мать почему-то считала наиважнейшей из всех наук, я справлялся и имел, то четверку, то пятерку. А здесь - началось - математика с какими-то заумными логарифмами, степенями и заумной геометрией не лезла мне в голову. Меня больше привлекала геометрия женского тела. К тому же эта проклятая второгодница сидела со мной за одной партой и, вертясь от непосильного сидения на одном месте, иногда задевала меня своим упругим бедром. Какие тут, на фиг, логарифмы!

Мать решила любой ценой заставить меня учиться, как можно лучше и не нашла ничего более умного, чем вранье! Она стала заливать, как хорошо она училась, и в школе, и в техникуме. Как получала пятерки полной сумкой, как ее ставили в пример другим, отстающим, ученикам и прочую чушь, которую несут в таких случаях родители. Но они забывают, что, в отличие, от взрослых, у детей - непредвзятый взгляд и незамутненный разум. Меня сразу же насторожило в ее словах то, что она, такая успешная ученица, не рискнула поступить в институт и работала простым инженером, в то время как у Ильюшки отец, окончивший институт, и у Огана, отец, окончивший институт, работали начальниками и получали, в отличие от моей матери значительно больше денег и не нищенствовали, как мы. К тому же мать уверяла, что читала в юности много книг, но, читающей, я ее никогда не видел. Хотя, если быть справедливым, у нее было три любимые книги, которые она иногда, приходя с работы, открывала на невесть какой странице, смотрела туда минут десять, иногда даже переворачивала страницы и... закрывала. До следующего «припадка» чтивости.

Как большинство детей, я, почувствовав, в словах матери неправду, стал пропускать их мимо ушей, но в бутылку не лез. Не спорил, не допытывался, не пытался «расколоть» мать, чтобы выяснить правду, а просто слушал ее побасенки сквозь вату недоверия в своих ушах. Не знаю, может быть она бы все-таки утомила бы меня своими байками настолько, что я и высказал бы ей свое «фи», но моя мамка обладала интересной чертою характера, хотя, наверное, эта черта есть у каждой матери. Только у других хватает ума, порядочности или скромности не выказывать ее наружу. У мамки этого не было и она, считая меня за вундеркинда, решила - раз мне ставят плохие оценки - значит виноваты учителя. И затеяла длительную тяжбу со всеми ними подряд. Не знаю, как бы мне тяжко там было учиться, но, на мое счастье, со мною произошел несчастный случай, результатом которого явился крупный скандал и перевод меня в другую школу.

Но речь сейчас не о том.

В преддверии Нового Года я, зная, что мать заранее покупает мне подарки и прячет их где-нибудь среди постельного белья или своей одежды, начал глобальные поиски. Я уже писал о том, что найдя подарок, я его не открывал, а мучил себя до праздника сладкой истомою - а что же там - в коробочке, обернутой газеткой или тряпочкой. Мне просто хотелось узнать - куплен уже подарок или еще нет. Среди мамкиных платьев и комбинаций ничего не нашлось и я, приступив к изучению залежей наволочек и простынь, на одной из полок в самом дальнем углу обнаружил старую, потрепанную, сумку, полностью набитую какими-то бумагами и книжечками. Была в те, послевоенные годы, такая мода - использовать старые, изношенные, сумки для хранения всякой всячины, в том числе и документов. Практически в каждой семье моего поколения были подобные сумки. В них хранили нитки с иголками, письменные принадлежности и старые письма, особо любимые книги, вырезки из газет, журналов и листочки всесоюзного любимца - отрывного календаря.

Заинтересовавшись, я стал перебирать содержимое и, среди удостоверений покойных деда и бабки, нашел зачетную книжку моей матери! Боже мой! Она пестрела тройками, среди которых, к ее чести, на каждой странице красовалась четверка.

Документальное подтверждение своему недоверию я получил и, как говорится, сунул его в карман, рассказав об этом матери только в двадцатилетнем возрасте.

Моего детского рассудка хватило на отделение лжи от правды, но не хватило на осознание факта манипулирования мною с целью поставить мою жизнь на родительские рельсы, что, буквально, через четыре года приведет к ссоре и моему духовного отторжению от матери.

Ветер дует с Севера и метель метет.
За окошком - Рождество, затем и Новый Год!
А затем – Крещенье, Крещенский вечерок,
И мороз, поверь мне, на убыль пойдет.

В Сретенье морозец
Встретится с впесной.
В марте же колодец
Наполнится водой.

Первого Апреля – никому не верь –
Солнышко согреет в теплый летний день!
Солнышко задорно первого числа:
Людям не зазорно «валять дурака»!

А наступит месяц май –
Десять дней – пей и гуляй!

За апрелем, маем лето к нам придет,
И, надеюсь, счастливо для всех оно пройдет!
А в июне летнем – самый длинный день.
Загорим под солнцем негров мы черней.
Но жара июльская всех нас напечет,
Будем дожидаться, когда она пройдет…

А в июле-августе – овощи да фрукты
Будем с вами вместе
Витамины есть мы.

Сентябрь пришел и месяц этот
Нас приласкает Бабьим летом.

В октябре же нос мой мылом,
Чтобы грипп промчался мимо.

В месяце же ноябре
Одевайся потеплей.

А декабрь наступит – вот!
И опять – круговорот!

Ветер дует с Севера и метель метет,
За окошком - Рождество, затем и Новый Год

Рождественский стишок
Ветер дует с Севера и метель метет,
За окном Рождественский
День и Новый Год.
Солнышко по кругу, для людей, бежит
За год все Созвездия оно посетит.

И Зима порадует и Весна придет.
Нам тепло и дождики Лето принесет
Осень же с деревьев зелень заберет
И опять Рождественский
День и Новый Год.

1999 г. Деревянная рука

Некоторым из нас, с рождения, дается такое крепкое, я бы сказал - лошадиное, здоровье, что кажется ему не будет и конца. Но это не так - если есть начало, то будет и конец. Бесконечна только безначальность. Как сказал мне один молодой человек, протаранивший головой, на своем мотоцикле, фонарный столб - здоровье очень легко потерять. Ну может и не так легко, это он преувеличил, а вот - быстро - это точно.

Людей я бы сравнил с часовыми пружинами (если вы, дорогие читатели, еще не забыли, что это такое), каждая из которых рассчитана на определенное число заводов. У кого-то - больше, у кого-то - меньше, а у некоторых - брак производства. И чем чаще мы ее заводим, тем быстрее вырабатывается ее ресурс, а, ежели перегрузим, то она лопнет сразу, не прослужив и сотой доли своего ресурса.

К сожалению, такое мышление приходит лишь с годами, а чем мы моложе, тем крепче кажется нам пружина нашего организма, а жизнь - такой далекой, что заходит даже за горизонт.

Вот и я, как и все, стал жертвой этого заблуждения.

Я подошел к порогу своего сорокалетия крепким, как буйвол. В ушах не шумело, нигде ничего не болело. Глаза, как были у меня дрянными от рождения и учения, так дрянными и оставались, но, по крайней мере, не ухудшались. Я еще с легкостью поднимал на руках по семьдесят килограмм и, казалось,- не знал пределов своей силе.

Стояло жаркое лето. Безветрие ощущалось даже у реки Истра, холоднющей и в обычные годы, но, в тот год, достаточно прогревшейся и пригодной для купания. Купание освежило, но ненадолго. Ведь на обратной дороге мне пришлось ехать по первой бетонке против солнца и, достигнув поворота на Новую Ригу, я был уже мокрым, как мышь, от собственного пота.

Выехав на «финишную прямую» до Москвы, я уклонился от лучей назойливого солнца, но не от жары. Все-таки автомобиль напоминает печку Емели, которая, как не крути, а греет, и зимою, и летом. Но зимою это приятно, а вот летом...

Прибавив газку, я выставил в опущенное окошко свою левую руку, которую ветерок, моего движения, приятно охлаждал. Так многие ездили и до этого случая, да и сейчас многие ездят. Холода я не чувствовал, но кровь явно охладилась, поскольку на душе стало как-то спокойнее. Ехать там километров двадцать, значит вся дорога заняла минут десять. При выезде на МКАД (тогда тоннеля еще не было) я возвратил свою руку на руль и почувствовал некоторую, не то, чтобы боль, а напряженность, в бицепсе, но не придал этому никакого значения. Ну, подумаешь, напряглось, почувствовалось - пройдет.

И, правда, - прошло...

Но через три дня я проснулся с окаменевшей рукой. Она еле-еле сгибалась и, что самое страшное, - была деревянной на ощупь. Не то, чтобы мышцы затвердели, как бывает при сильном напряжении, - нет - она вся была твердая. От кисти и до плеча - ни дать, ни взять - деревяшка. Протез.

Плохо!

Что делать?

Я всегда относился с недоверием к отечественной медицине, считая ее отсталой, не столько в техническом, сколько в моральном плане. Хороший врач и кулаком сердце запустит, а гадкий - дефибриллятором не сможет. И впрямь - чего хотеть от врачей той страны, где могло родиться такое понятие как «врач-вредитель». Бесплатная, и по сей день, вообще - никакая, а платная, в те далекие годы, когда не только в провинциальных городах, но и в самой Москве, молодые люди носили мобильные телефоны, пристегнутыми к поясу (как я называл - навыпуск), подчеркивая, тем самым, свою состоятельность, была в зачаточном состоянии. Поэтому я ждал. Будет совсем худо - будем думать.

Уже не помню, чем я ее лечил. По-моему, традиционными противовоспалительными, антибиотиком и методом «клин клином вышибают» - теплыми ваннами. Ну, где-то, дней через десять одервенение исчезло, но ограничение подвижности осталось.

И вот, каждый день, в течение почти двух лет, я, время от времени, в подвернувшуюся свободную минуту, делал «хайль гитлер», стараясь, раза от раза, приподнять руку повыше.

Как учили нас в школе «терпение и труд - все перетрут», поэтому, через полгода я уже стал поднимать руку по траверзе своего тела. А через год - выполнял истинный «хайль гитлер», причем бодро, молодцевато, но, при попытке поднять руку еще выше, ее пронзала страшная боль, будто бы в нее всадили нож. И только через два года, я смог тыкнуть указательным пальцем в зенит. Это была победа!

Заводить за спину руку было не больно - просто не получалось - не шла, да и все тебе.

На этом моменте я перестал думать об руке - работает - и работает. И на том - слава богу! Но вот прошло почти двадцать лет, когда я заметил, что левая рука заходит за спину, практически наравне с правой.

И подумалось - как хорошо, что у меня тогда была старая машина и больше 125 я на ней не ездил. Была бы новая - с рукой, наверное, пришлось бы проститься.

1999 г. Нет бензина!
Люди - странные создания, они слепо верят неодушевленным предметам, но сомневаются в правдивости друг друга. Думаете это не так? Да вспомните - сколько вы раз говорили - «Это же в книге написано!» Или сколько раз вы удивлялись - почему за окнами, так темно, в такую рань, глядя на стрелку остановившихся часов. Ну, а про недоверие друг другу я и говорить не буду - сами скажете... самому себе на ушко... шепотом.
Вот довольно смешной пример из дорожной жизни.

Как-то летом мне позвонили в дверь. Открываю... Ба! Старый знакомец! Спортсмен, а ныне иностранный гражданин, прозябающий в не такой уж и теплой Флориде. Снег... снег там бывает. Редко, в основном, по утрам, но бывает.
Посидели, поговорили о делах наших скорбных. Выпили пивка - не безалкогольного флоридского, а нашего - Балтика № 7, от которого сразу же стало мутно на желудке и туманно в голове. Чтобы немного проветриться после этой отравы, мы вышли на улицу, где стоял его автомобиль, который он привез для продажи русским лохарям.
Чудо! Заглядение! - покачиваясь и размахивая руками он ходил вокруг этого минивэна и так расхваливал его, как будто бы опробовал на мне методику продажи.
Его водитель стоял в стороне, не мешая хозяину разглагольствовать и только один раз рискнул вставить словечко: «Эта тварь по-английски разговаривает!», скорчив при этом такую мину, что сразу стало ясно - Знай ихних! Да тогда, теперь почти уж двадцать лет назад, говорящие приборы были редкостью. Говорящие часы-то появились у нас где-то в 1990 году, а все остальное - намного позже.
Ну постояли, посмотрели, проветрились - пора и по домам.
Махнул мой приятель своему шоферу - заводи, поехали! Да обнялся со мной на прощание. А машина - молчит... Он глядит на нее, а она - молчит... только стартер молотит вхолостую!
Тут и водила вылазит:
- Не заводится! В чем дело не пойму? - Стоит - морда перекошена, мускулистые руки плетями повисли. - Не знаю что с ней, не знаю.
- А может бензина нет? - спросили мы в два голоса.
Водила отвечает: - Полбака осталось... и при этом давит на какую-то кнопку, после чего салон оглашается приятным женским голосом произносящую фразу на неведомом мне языке.
Я тычу приятеля в бок:
- Ты, Кося-Американец, засунул в жопу палец! Что она там базарит непонашему?
- Полбака, говорит, осталось...
- Вот и я понять ничего не могу - встревает водила.
Мой приятель потрепал обеими руками свою коротко стриженую голову, будто бы хотел стряхнуть с нее остатки Балтиковского дурмана и, повернувшись к водителю, спросил:
- Бычок, когда и где мы с тобой заправлялись?
- В Иваново...
- И сколько залили?
- Вы дали на 60 литров.
- А сколько от Иваново до Москвы?
- Верст четыреста, или поболе...
- Вот то-то, что поболе! Вован - обратился он ко мне - газета есть.
- Откуда! - ответил я, но тут же вспомнил, что в почтовые ящики суют всякий печатный хлам.
Вытаскиваем газетенку. Он скручивает из нее фитиль, отворачивает крышку бака и сует фитиль в отверстие. Сунул-вынул, сунул-вынул а он сухой, как пустыня Сахара!
- Бычок, - бензина ни капли!
- Да?.. - удивленно замычал Бычок, словно пытался оправдать свое погоняло. - А чего же... это она... про полбака-то?
- Дурак ты, Бычок! У тебя что - часы ни разу не останавливались?
- Нет!
- Видимо я тебе слишком много плачу, что ты такие дорогие часы можешь купить! - зашелся от хохота мой друг.- Вован! Знаю я твой стиль - у тебя в багажнике канистра!
- Так точно. - отвечаю я, уже направляясь к своей машине.
Залили канистру. Минивэн с пол-оборота завелся. Вылезает Бычок:
- Как это вы догадались-то про бензин? Я смотрю - полбака, а вон оно как оказалось.
- Очень просто - взял и умножил 12 на 5 - это около 60, а мы 60 и заправили. Там - плюс-минус, но уж точно не полбака!
- А до меня и не дошло - честно и откровенно, с детской улыбкой на лице, ответил могучий Бычок.
- Вот поэтому, я - твой хозяин, а ты - мой шофер!

2004 г. Боженька, боженька... ведь ты мне дал ноженьки! Священнослужители, повсеместно, стараются вовлечь в среду верующих, людей убогих, обездоленных, обделенных, в том числе, инвалидов. И, как не странно, из них получаются неплохие прихожане. Для меня это необъяснимо. По логике вещей, к вере должны обращаться люди, которым есть за что благодарить бога - за богатство, за талант, за удачу, за невероятную силу, за крепкое здоровье. Но, это не так! Попробуйте найти истово верующего среди знаменитых, счастливых, богатых, талантливых, сильных людей. Да, никогда! А заходишь в храм, смотришь по сторонам и видишь одно убожество. Уродливые, немощные, увечные, слабые, то умом, то физически, просто больные, люди с изломанной судьбой и исковерканной психикой. Странно!? Да! Странно... Думаешь - ну зачем им обращаться к тому, кто причинил им столько страданий, а, иных, изуродовал чисто физически, как жестокий палач. Просить у него помощи, а, уж тем более, славословить его. За что? Но, люди по природе своей не хищники, а падальщики, ибо не едят сырую пищу, поэтому в их сознании закреплено преклонение перед силой. Что, собственно, и является основой человеческого общества. А неуверенность в собственных силах, отсутствие людской поддержки, общественное безразличие, а, порою, и откровенное презрение, заставляет слабых и обездоленных, лизать ту руку, которая их бьет. Но бывают и отклонения, вернее сказать - прозрения, об одном из которых я и хочу сейчас рассказать. Марина, с которой я познакомился совершенно случайно, с пятнадцати лет сидит на инвалидном кресле. Просидев уже двадцать, она просидит еще лет сорок, а может и пятьдесят, ибо здоровье у нее отменное. Даже простужаться не простужается! А парализация? А парализация - дело случая. Как пишут в рекламных листовках: «Это может случиться с каждым!» Когда тебе нет еще и пятнадцати, а занятия, наконец, закончились, то можно, как говорится, дать выход, накопившейся за долгие часы сидения за партой, энергии. Побегать, поорать, повеселится, тем более, что на дворе весна и рядом так много симпатичных парней, каждый из которых безумно увлечен тобой, ибо ты мила, длиннонога и стройна. А неподалеку Генка. Тот самый Генка, от одной мысли о котором сладко замирает сердце. От всего этого захватывает дух, перехватывает дыхание и ты идешь, словно по облакам, забывая при этом смотреть под ноги. А зря! Потому что в Этой Стране безумно любят бортовой камень. Я был в странах, где его нет совсем и люди живут совершенно спокойно без него и, как я успел заметить, значительно лучше нас. А ведь можно, притворно шарахнувшись от назойливого кавалера, налетев на бортовой камень, оступиться и упасть. Со многими из нас, я уверен, такое, хотя бы раз в жизни, происходило. Да вот только упасть можно по разному. Можно ободрать ладони, поцарапать ногу, разодрать штаны, испачкать куртку, а можно и стукнуться поясницей о самое острие бортового камня, особенно, если Господь, там, наверху, этого пожелает. И дальше все будет проще простого - наутро заболит спина, но она не обратив на это внимания, пойдет в школу поскольку помнит, что ударилась. Затем, с каждым днем ей будет все хуже и хуже. Хуже настолько, что она решит пойти к врачу, но в тот самый день не сможет встать с постели. Отнимутся ноги - нагноение на позвоночнике. Ее отвезут в больницу, проведут успешную операцию, результатом которой станет парализация нижней части тела. Все! Некоторые думают, что парализация - всего лишь потеря двигательной активности. Частично, это правда, но, при травмах позвоночника, теряется не только мышечная активность, но и чувствительность тела, ниже места травмы. То есть, теперь она ни чует своего тела ниже пояса, как будто бы его попросту отпилили. Ну не чует и все тут! Хоть огнем жги его! Кстати - проверено! Дым... вонь... кожа почернела: - А чем это так противно пахнет? - Твоей ногой, милая!!! Поэтому ощутить то, о чем многие женщины, с пренебрежением говорят: «пустячок, но приятно», для нее стало невозможно. То есть физически, как бы - да, а вот чувственно, как бы - нет! К тому же, на свою беду, она умудрилась сохранить девственность, до самой травмы, соответственно, даже, и представления не имела, что же такое этот «пустячок», и, главное, теперь уже не было никакой надежды узнать про это. Радость материнства, при некоторых медицинских ухищрениях, была бы ей доступна, но... Какая из колясочницы мать? Ее саму надобно носить на руках, да следить, как бы чего с ней не случилось. Ведь почти наверняка, упав, она не поднимется без посторонней помощи! А тут еще и ребенок маленький. Ну, ужас! Выйти замуж за здорового - шансов почти никаких, а семья из двух инвалидов, по всеобщему опыту, еще гаже, чем инвалид-одиночка. Хотя, может быть, в физическом плане, конечно, вдвоем легче, но в моральном! О, нет! Над каждым из супругов довлеет одна и та же мысль: «Будь я здоров, то с такой уродиной никогда бы не связался». Поэтому она напрочь отвергла не только идею стать матерью, но даже и само замужество. Выписавшись из больницы и усевшись в инвалидную каталку, она поняла, что жизнь для нее не закончилась - она просто теперь обходила ее стороной, как река обтекает островок на стремнине. Все закадычные подруги еще месяц-другой, по привычке, а может быть из вежливости, заходили к ней. Но потом стали бывать все реже и реже, наконец, напрочь пропав из виду. Их где-то можно понять - о чем разговаривать с парализованной? О танцах-манцах, об поцелуях-обьятиях, о моде, о музыке? Обо всем том, чего она теперь лишена и лишена навеки, волею несчастного случая. Совестно, совестно им было. Про парней и говорить нечего - они слиняли вмиг, как только узнали, что ей никогда уже не встать на ее длинные ноги. И все те, кто только что клялся ей в вечной любви, обещал всю жизнь носить ее на руках, холить, баловать и лелять, как трусливые шакалы, забились в угол, забыв обо всех своих клятвах, моля бога только об одном - чтобы она не припомнила кому-нибудь из них его клятв и не потребовала претворить их в жизнь. Генка? И Генка - туда же... Школа также пошла побоку, теперь не она ходила в школу, а школа приходила к ней, но, потеряв интерес к жизни, она потеряла и интерес к познанию. Поэтому учителя, вскорости, перестали ее донимать, а просто выдали аттестат по достижению соответствующего возраста. Она даже явилась на выпускной бал, вернее сказать прикатилась, на своем инвалидном кресле, вызвав среди парней некоторую панику. Но желание протанцевать с Генкой было столь велико, а отвращение видеть его, танцующего с Ленкой, настолько сильно, что она грохнулась со своего кресла без чувств и провела два летних месяца в больнице. Нет, не психиатрической, а нервной. Оттуда она возвратилась совсем иным человеком. Полностью потеряв силу чувств, она стала «ни рыба, ни мясо». Амеба - другого слова не подобрать. Теперь ее не волновали, ни наряды, ни парни, не влекли к себе танцы и прогулки летними теплыми вечерами. Ей не хотелось ни купаться, ни кататься на велосипеде и даже ездить по комнате на инвалидном кресле - тоже. Она перестала жить, а начала существовать. Часами она могла сидеть, бездумно вперившись в одну точку. Ее пытались занять каким-либо делом, но у нее все валилось из рук. Она даже спиться не смогла, как множество других инвалидов. Нашлась подружка-хохотушка постарше ее на двенадцать лет, с двумя детьми, муж которой отбывал довольно длительный срок. Сначала она заходила просто так - поболтать - вроде мы, обе, несчастные. Ты - без мужика и я - без мужика. Но потом стала приносить с собой, на самом деле, зарясь на Маринкину пенсию, которую та на себя почти не тратила. Ей тратить было не на что. Поэтому, она охотно давала своей приятельнице деньги на выпивку, а та, благодарно, наливала ей. Но Маринка, после первой же рюмки, начинала вести себя странненько, обиралась, заговаривалась, а после второй - вмиг засыпала. Подруге такой расклад пришелся не по душе. Любит наш, русский, человек, выпив, поговорить по душам, посудачить, порассуждать. А тут - такой облом! И нет ничего удивительного в том, что она ее скоро забыла. А Маринка - начисто забыла о выпивке, не найдя в ней, ни забвения, ни наслаждения. Хотя, какое-то, подспудное, желание выпить у нее осталось. И она, впрямь, выпивала с родителями или с соседями в праздник, но самую малость, ибо неадекватность ее поведения пугало не только окружающих, но и ее саму. Понемногу, полученное в больнице лечение, выветривалось из нее и она снова стала интересоваться жизнью, но при этом загадка «пустячка» превратилась для нее в навязчивую идею. У всех своих, к тому времени, давно вышедших замуж и нарожавших детей, школьных приятельниц, она принялась про него выспрашивать, да так настойчиво, что от нее просто начали шарахаться. Не знаю сколь долго продолжалось бы это «веселье», да все та же, подружка-веселушка, приходившая к Маринке с бутылкой, смутить которую ничем было нельзя, как впрочем и удивить тоже, рассказала ей, что ЭТО очень напоминает, свербение в носу. Вот, вроде бы и не мешает, а успокоиться не можешь, вертишься, крутишься из стороны в сторону, дергаешься, там - чешется, здесь - щекотит, к голове приливает... Потом наберешь воздуху побольше... Да, как чихнешь...и удовольствиееееее... Маринка недаром выспрашивала - нашелся на ее девственность покуситель-соблазнитель. Красивый пацан, отец двоих детей и муж ревнивой жены, ходивший вокруг, да около, более года. Его терпение объяснялось просто - жена ему досталась без этого «дополнения» и ему безумного хотелось узнать, что же это такое. Да только ничего толкового у них не вышло, гадость получилась одна. Он назвал ее бревном и был, в общем-то, прав, если сравнивал ее, полупарализованную, со своей вертлявой женой, запросто закидывающей ноги ему на плечи. Сказал, чтобы впредь прочищала себе нос, а не чихала в неподходящие моменты и, главное, - смотрела бы ему в глаза, а не пялилась на свои ноги, пусть они даже и красивы. Трудно тупарю понять другого человека, а человека сложной, исковерканной, судьбы - и вовсе невозможно. Но, может быть, они бы и встретились еще не раз, да додумалась Маринка спросить насчет его ревнивой жены. Не заревнует ли? Не убьет ли ее или его? О! Глупышка! Лучше бы она этого не делала, поскольку в ответ ей пришлось услышать: «К инвалидке не заревнует, она только к нормальным! Чего к тебе ревновать? Она же знает, что тебе меня не увести. Что я дурак, что ли?» Эта фраза, а, в особенности, слово «Дурак» поставило жирный крест на их отношениях. Большой радости Марине все это дело не принесло. Тайна «пустячка» осталась неразгаданной. Душу бередила какая-то недосказанность, недоделанность, недоговоренность. Но не бывает худа без добра - она перестала доканывать приятельниц бесконечными расспросами и они стали намного чаще заходить к ней на огонек. Прошло еще несколько лет, прежде чем я встретил ее. Любили ли мы друг друга? Не знаю? Я, вообще, полагаю, что любовь - удел юных, ну, или молодых. Людям более старшего возраста к лицу: привычка, привязанность, взаимопомощь... К тому же, наши отношения, были абсолютно бесперспективны, в силу многих причин, и мы оба об этом знали, но... встречались, изредка и тайком... О наших отношениях никто, кроме ее родителей, не знал. Хотя и не было никакой причины держать это в тайне, но что-то такое, неведомое, заставляло нас поступать именно так. Может быть над нами довлел синдром «дочери-отца» - некое ощущение инцеста? Ведь Марина была намного моложе меня. Хотя я встречался со многими женщинами, годившимися мне по возрасту в дочери, но только с ней я это ощущал. С другими - нет. Ее беспомощность была ли тому причиной, или ее формирование, как личности, закончилось в те неполные пятнадцать лет - не знаю. Но, будучи с ней, я чувствовал себя наполовину - любовником, наполовину - отцом. Самое ужасное - мне это - нравилось! И вот, однажды, я приехал в ее маленький городок, даже и не подозревая о каком-то церковном празднике, в этот день отмечаемом. Я вне религий и всяких там течений вроде йоги. Сам по себе. Но Маринка! За то время, что мы не виделись, с ней произошло много перемен. Появился уродливый, будто бы облитый школьными чернилами, платочек с синенькими цветочками, темное мешковидное платье и какое-то странное, отрешенное, выражение лица, на котором не было ни капли косметики. В углу - сияли поддельным золотом иконы. Вспомнился Золотой Теленок - «Ксендзы его окончательно охмурили» Но на этом странности не закончились! Она попросила меня отвезти ее в церковь на вечернюю службу. На виду у всего города? Такого с ней никогда не бывало! Я не противился. А пока я готовил ей обед, она мельтишила по комнате на своей каталке, пытаясь рассказать мне о божеской благодати, о спасении, о предопределении, еще о какой-то глупости... Я слушал ее речи, глядя на, исхудавшие от безделия, некогда красивые, ее ноги, болтавшиеся в инвалидном кресле, как белье на ветру, на, стертые до мозолей о колеса, ладони, на плечи, заметно раздавшиеся от постоянного управления коляской... слушал, слушал, да, наконец, устав, и с дороги, и от ее болтовни, неудачно выпалил: «Вот попадешь к нему - спроси - зачем он, падла, ноги твои прекрасные забрал и в тряпку бесчувственную превратил? Как он выкручиваться будет?» Она смолчала, ничего не ответив, и мне показалось, что затаила на меня обиду, если, конечно, она могла на меня обижаться. Церковь сияла множеством электрических огней и горящих свечей. Народу было много, а помещение не такое уж большое, поэтому я не стал простискивать сквозь толпу ее коляску, а примостился позади, несмотря на то, что Маринка слезно просила поближе к аналою. К тому же, мне не хотелось демонстрировать себя. Если заходишь в церковь, то надо верить, или хотя бы знать и исполнять ритуалы этого заведения, А я верить не верил и не собирался этого делать. Стоять, как истукан, перед всеми было неловко, ложно креститься, проворачивая в уме, что щепоть, есть кукиш, просунь большой палец и увидишь - моветон! Началась служба... монотонно дундел поп, верующие вторили ему на почти полузабытом языке. Я не разбирал их слов, даже не потому, что не знал этого языка, а потому, что мне это действие было абсолютно не интересно. Веры во что-либо, кроме своих рук, я не имел, поэтому минут десять-пятнадцать разглядывал спины участников этого «поп-шоу», пока мерный шум и духота не сделали свое черное дело - я отключился, и душою, и умом, заснув с открытыми глазами так крепко, что даже Маринку потерял из виду. Хорошо, что ручки ее кресла не давали мне упасть. Но вдруг, в ходе службы что-то изменилось. Все громко возопили «Подай! Господи!» и с шумом стали брякаться на колени. Это разбудило не только меня - Марина также встрепенулась и завертела головой. Как сказала она впоследствии - ее заинтересовало - о чем же могут просить Бога те, у кого он не отнял, ни рук, ни ног. Когда все лихо-быстро поднялись с колен и монотонное бубнение продолжилась, Маринка неожиданно заплакала. Заплакала тихо, как плачут только очень пожилые люди - малой слезой. Она перестала креститься и только изредка смахивала скатывающиеся капельки указательным пальцем. Выражение ее лица изменилось. С глупо-радостного оно вдруг стало разумно-задумчивым. Улыбка исчезла. Даже поза и та поменялась. Она сидела уже не так прямо, а склонилась немного вправо и вбок, как школьник над учебником, подпирая кистью руки свою щеку. А верующая масса продолжала выкрикивать, то «Подай! Господи!», то «Господи! Помилуй», сопровождая это коленопреклонениями, земными поклонами и крестным знамениями. Все от мала до велика бухались на колени, нагибались, поднимались, махали руками, ну прям, как в гимнастическом зале. И лишь мы с Мариной, стоя позади этой разудалой толпы, не двигались. Я - потому что не хотел, а она - поскольку не могла. Не знаю, закончилась ли служба целиком или только одно из ее действий, но все, разом, вдруг, замолчали и я, в предвкушении завершения выпавшей мне тягостной обязанности, потянулся, разминая затекшие ноги и руки, легонько толкнув коляску коленями. От этого Маринка вздрогнула, подняла голову и устремила свой взгляд на деисусный чин иконостаса, где, в серединке, помещался радостный Христос, а вокруг него, в молитвенном почтении, склонились многочисленные святые... И на всю церковь раздалось: - Боженька! Боженька! Ведь ты мне дал ноженьки?.. Многие оглянулись... На этом месте она запнулась, хлюпнула носом и, теперь уже, заревела навзрыд. Слезы хлынули из ее глаз в два ручья. Я, за неимением платка, которого у меня отродясь не было, кинулся вытирать их рукавом. Она, внезапно, как-то вся съежилась или, вернее сказать, скрутилась и стала клоняться вперед. Я, испугавшись, что она сейчас вывалится из кресла, схватил ее сзади обеими руками и крепко прижал к спинке инвалидной коляски, но поскольку, в тот момент, ее руки были подняты, ибо она ладонями размазывала слезы по щекам, я схватил ее за грудь. Наверное это была ошибка? Или же божеский промысел! Ведь в этом месте чувствительность у нее сохранилась и, как это часто бывает с инвалидами, потеря одного чувства усиливает другое. Поэтому слепцы обладают великолепным слухом, а глухие - отличным зрением. Так вот чувствительность ее тела выше поясницы была слишком велика, даже очень слишком. Я почувствовал, как она вся вспыхнула даже будучи отделенным от нее спинкой инвалидной коляски. Мои руки уловили трепет тела, но КАКОЙ это был трепет. Мне стало страшно... и не зря! Потому что она неожиданно вскинула голову и, обведя совершенно обезумевшими глазами, церковь возопила: - Так зачем же ты у меня их отнял?! Сволочь! Конфуз... Я мгновенно даю задний ход, вытягивая из храма инвалидную коляску левой рукой, потому что правой закрываю ее, изрыгающий проклятья, рот. Я чувствую, как она грызет, кусает, мою ладонь... Пандуса нет. Я задом пячусь по ступеням, с одной только мыслью - не упасть, поскольку тогда это будет на руку тем, в храме, скажут - покарал Господь! Коляска подпрыгивает на каждой ступеньке, Маришкина голова болтается, но ни единого слова не прорывается через мою ладонь. Я держу ее крепко. Вот и мостовая. Не к лицу мне трусить, но... быстрым ходом, если не бегом, я проношусь пару кварталов и оказываюсь среди частного сектора, покосившихся заборчиков, грязных калиток, неподметенных тротуаров. Все! Можно сбросить скорость... и почувствовать, что Марина начинает, понемногу целовать мою ладонь, нежно прикасаясь к ней языком...

1992 г. Собой не торгую!

Когда я начинал торговать на рынках, то был вынужден набирать продавцов из числа преподавателей и сотрудников МАДИ. Ведь я использовал помещения института под склад, числился на кафедре, получал зарплату... И за все это, как бы, был обязан отстегнуть институту.

Нет! Стоп! Зарплату я не получал!

То есть, получал, как бы, понарошку, ведь ее делили между собой сотрудники нашей лаборатории, соблюдая социалистический принцип: кто не работает - тот не ест, до тех пор, пока не выперли на пенсию нашего завкафедрой Владилена Ивановича Баловнева и на его место не воткнули какого-то русского дурака из министерства, сразу же пожелавшего увидеться со мной. Поскольку я, как знакомиться, так и выходить на работу, наотрез отказался, он уволил меня из МАДИ, лишив, тем самым, ребят, пусть небольшого, но, все-таки, довеска к их нищенской зарплате. Этим и подобными «подвигами», снискав себе всеобщую ненависть и презрение, он, вскорости, был отставлен от должности.

Да... Я отвлекся! А ведь рассказывал о том, что набирал продавцов из сотрудников института. Да... Было...

Было тяжело!

Люди, отягощенные высшим образованием, по сути своей, плохие труженики. Может работники они и хорошие, да труженники никудышные, а, особенно, в случаях общения с людьми, где нужны быстрота, сообразительность, большое внутреннее спокойствие, значительная доля юмора и, самое главное, - подобострастие, холуйство. Любит наш (и не только наш, но наш - в особенности) покупатель лесть и показушное уважение. Достаточно вспомнить, с какой настойчивостью требуют называть себя на «Вы» обитатели, ну, если не совсем дна, то, во всяком случае, подонья. Нищие старики и старухи, обираемые до последней копейки, спившимися мужьями, детями и внуками. Женщины, таскающие в каждой руке по две-три сумки и ребенка в придачу, потерявшие от такой жизни не только женственность, молодость и красоту, но и человеческий облик в целом.

И все они жаждут уважения, пусть показного, пусть лживого, но, так или иначе, изливающего бальзам на их израненую душу. А люди с высшим образованием ощущают себя, в основном, выше толпы, или, по крайней мере, на равных, но никак не желают согнуться, перед ней, выставить себя ниже нее. Поэтому продавцы из них никакие. Ведь, если за тебя никто рубля не дает, то даже одна ,единственная, полученная копейка может вскружить голову. Да так сильно, что - до умопомрачения. Как в песенке: «на дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь и делай с ним, что хошь». Так и покупатель - больше скидок он ценит холуизм продавца, когда тот сгибается, унижается, ползает на брюхе перед ничтожеством, зачастую не имеющего в кармане и трети необходимой суммы. Ведь для многих, рынок - единственное место, где они могут расправить плечи. На работе - подчиненный, в семье - подкаблучник, в стране - военнообязанный, в церкви - раб божий, а здесь ты - Человек! Человек, с большой Буквы, имеющий полное право сказать: «Нет! Не хочу!» О! Какое великое счастье - право выбора, которого, к сожалению, большинство людей начисто лишены в повседневной жизни. От сознания этого, покупатель вырастает в собственных глазах. Он - Бог, Царь и Герой в одном лице.

Если умаслить покупателя, найти его ахиллесову пяту, то ему можно всучить, что угодно, хоть дохлого кота, при этом, обобрав до нитки, до последней бумажки в его карманах. Но это искусство. Искусство, сродни актерскому мастерству, которому, к сожалению, невозможно научиться. С этим надо родится. Если в тебе есть этот дар, то вряд ли ты сможешь каждый божий день протирать штаны на казенном стуле, перекладывая бумажки с места на место. А мои продавцы, как раз и были кабинетные работники, решившими, что поскольку они умеют складывать и делить, к тому же на короткой ноге с Ватманом и Кульманом, то торговать для них - пара пустяков.

Слабые физически, отвалились практически сразу, не отработав и месяца. Кому-то было в лом стоять по несколько часов на ногах, кому-то претил свежий воздух - то холодно, то сыро, то насморк, то колени. Умные осознали, что находятся не на своем месте, что это - не их, и что слон в посудной лавке чувствует себя намного вольготней. Остальные, проторговавшись по нулям, остались без дохода и, проработав, как говорится, за собственный интерес, тоже ушли. Но некоторых, особо одаренных, пришлось просить уйти. Одних вежливо, других - пинками.

У меня уже работали исключительно профессиональные продавцы, когда ко мне пришла женщина, не с нашей кафедры, которую я видел первый раз, но ссылающаяся на каких-то общих знакомых, совершенно незнакомых мне, просить дать ей работу. Вместо того, чтобы продемонстрировать свое умение, она принялась горемыкаться о том, что зарплата мала, мужа уволили и он, несчастный, ходит, обивая пороги всяких-разных НИИ, но его нигде не берут, поскольку они своих-то увольняют - зачем им чужой, ребёнок учится и требует денег, мать на пенсии, а пенсия - мала... Короче - стена плача или плач стеной.

По этой умоляющей болтовне чувствовалось, что она не работник. Ей не хотелось трудится, ей нужны были деньги. А это очень разные вещи, когда человек получает деньги за труд или трудится за деньги. Нужно было ее выставить, но под каким-нибудь благовидным предлогом. «Пошел вон» я говорил только тем, кто меня, по жизни, очень сильно обидел, остальным я всегда пытался сказать «прощайте» или даже «до свидания», если человек оставлял о себе приятное впечатление. Иногда это у меня получалось, а иногда - нет. Ну, что - в любом деле можно допустить промашку.

Женщина она была хоть и не молодая, но и не слишком старая - лет тридцати с лишком. Поэтому сослаться на то, что она не выстоит в Лужниках смену, сказав - иди домой, красавица, было глупо. Хотя вся ее внешность говорила о том, что девять часов на ногах не для нее, это точно! Но она будет уверять, что еще молода и мои слова будут бездоказательны. А потом начнет умолять и плакать. Нет! Надо было найти что-то иное, хитрое, что заставит ее уйти по собственному желанию. Да не просто уйти, а удрать, убежать, улететь, чтобы начисто забыть дорогу сюда. И выход нашелся...



- Так получается, тебе деньги нужны - резко спросил ее я.

- Да... - скромно ответила она.

- Но ведь рынок это - грязь, холод, дождь... Некрасивая, тяжелая работа, не женская...

Я подошел к ней поближе и, со словами: «А ты - молодая, симпатичная, могла бы и в более приятной обстановке деньги заработать.

Затем обошел вокруг нее глазами обведя и не столь тонкую талию, и не столь большую грудь, и не столь широкие бедра.

После чего, глядя ей прямо в глаза, предложил:

- Давай-ка я тебе месячную зарплату дам за четыре воскресенья со мной в постели. Изящное белье, чистые простыни, шелковый халатик - все ж лучше, чем под снегом в ватнике стоять!



Она вспыхнула, будто бы в нее попала молния.

- Я собой не торгую! - вырвалось у нее.

Это было как раз то, чего я ждал!

- Вот те раз? - отвечаю - Собою не торгуешь, а моим товаром собираешься? Ты мне такое наторгуешь!

Я сделал небольшую паузу, чтобы насладиться видом ее, остекленевших от ужаса глаз, и добавил:

- Сначала на себе потренируйся!