Давайте мы не будем говорить о тех, кто предал нас
и кто давно далече,зачем былое ворошить,
ведь мы не мстим, кого уже любили.
И лишь с годами благодарны им,
что нас оставили без лишних объяснений,
мы отболели
И теперь уже других успели полюбить
в иных садах, быть может, не так жарко.
Да, мы в других садах рвем наслаждения плоды,
вкушая нежность их, где райский аромат они для нас теперь,
все время лечит.
Вновь спорят мудрецы,
Любовь низводят до алгебры сухой, до геометрии,
где аксиомы и теории прозрачны,
там все на вере трезвого расчета.
А вот любовь!
Что это?
Глупость человеческого рода
Иль свет негаснущий души,
которой не познать,как птицу певчую,как слово летящее
игриво звуком к небесам?!
Слова - есть ложь, убийцы времени,
но пища размышленью мудрости седой.
Ведь юноша лишь тратит силы на беспутство,
срывая новые цветки
(мне думается, винить его под силу только лицемеру и лжецу),
а старец, поседевший уж от лет и чувств так много пережитых,
под сенью жизни думает о вечном,
конечно о любви - все остальное тленно.
В чем смысл жизни, задавали вы вопрос,
ответ простой: он в жизни, все банально.
Есть сладкий мед и горькая отрава,
все поровну дается небом свыше,
не все оценено, по правде говоря,
и нами, и другими, что прискорбно,
как капля точит камень до песка,
так нас сомнения и зависти терзают:
в чужих садах нам слаще виноград,
сосед не спит о нашем винограде, все думает,
как снять его скорей?!
Наивный, свой урожай не ценит…



Не слушайте вы бредни чудака, когда ему поговорить охота,
я о любви, в чем грешен и не раз, то только в том,
что чаще я влюбляюсь,чем кубок винный подношу к устам,
так много и соблазнов, и соблазнителей в округе,
где много лет имею счастье жить.
На спицах жизнь мне линии связала,
сама частенько припадаю к амфоре хмельной,
рисунки эти только ей подвластны и я давно
уже не спорю с ней, послушно исполняя свои роли,
лишь изредка взбрыкну, как жеребенок вольный
и снова тихо в стойло убегаю, траву душистую размеренно жевать.
Не осуждайте и другой бываю, об этом впереди наш будет разговор,
(не утомить бы каверзностью речи).
Что на уме Творца, известно только ветру,
который слушал у окна,
когда из уст слова слетали тихо и коли их понес,
то звук тот слишком слабый,
чтоб до ушей простого смертного дойти.
Да и зачем нам лезть в дела Зевеса,
нам со своими разобраться надо,
не суйся в вотчину соседа, когда своя осталась без надзора.



Эрот игривый моет ноги в реках Диониса,
которые иные смертные чтут пищей для богов,
Иные утверждают, что воды ароматные придумали ученые мужи
для мудрецов, поскольку Мудрость переходит в Вечность,
А ум в безумство может перейти.
Не будем спорить, что истина запрятана в вине,
поскольку и то, и это - зло не сильно-то большое,
но надо меру знать и опасаться слабостей земных.
И лишь глупец, не знавший радостей земных,
жизнь, превратив в существование,
зарекся от вина и от любви,
сочтя за грех невинности мирские,
Лишь капюшон монаха скрывает взгляд постящегося люда,
Да и соблазны закрывая взору…
Ах, сколько там желаний (и пороков)
частенько можно постороннему увидеть.
Но святость то - над чем не гоже насмехаться,
Давайте будем уважать друг друга,
всем разное и каждому свое,
одним Творец дал мудрость, дал и кротость,
а от других незлобно отвернулся,
решив:
- Пусть поиграют дети, всем хватит полной чашею…
Мы все там будем, час у каждого настанет
и время каждого придет.

А мы вернемся к сути разговора,
который между строками утек…



Мы любим тех, кто так на нас похож,
Одновременно - тихо ненавидим,
не зная наших слабостей,
их могут в миг раскрыть
и на посмешища поставить постаменте,
но упаси Зевес, открыть глаза,
что наша слабость - это сила их.
Всевышний пишет прямо свой роман
по строчкам искривленным, себя сам проверяя на предмет ошибки или уточненья…
(К чему последние слова? Они изяществом чернильным подкупили,
порою хочется и большее сказать, но надо вовремя сказать себе:
- Довольно!)

Ах, искушения, свалить все на Гермеса,
конечно, и приятно и легко, бросаясь в темный омут с головою,
не думая, что когда в мизансцене:
трещать в могильных жерновах зловещих.
Свои пороки списывать другому, как искушенье это велико,
но я оставлю диспуты об этом
иному беллетристу для романа,
где упорядочен весь хаос круговерти,
где рамки логики очерчены законом,
а мы несемся дальше по строкам,
Прости меня, читатель искушенный.



Вновь виноградная лоза ласкает тенью каменные стены,
где юноши свой разговор ведут о тяжкой доли трудовой,
о том, что нет достатка и покоя, что прокуроры снова обирали,
а вечером дарить свою любовь прохожему, чье имя позабыто.

А прокурор, прикрыв глаза Фемиде,
чья чаша для осуждения готова,
уже коленку дряблою рукой поглаживает,
забыв жену-старуху.
Еще вчера он вымогал у парня гроши,
что тот в баталиях постельных красивым телом заработал,
а вот теперь их за утехи возвращает,
чтоб испытать усладу страсти купленной любви,
раз ложе Геменея охладело.
Фемида спит и что под носом происходит -
уже не ведает, ведь кругляшки монет не хуже капель
сонных макового сока.
И старец ерзает, откинута одежда…
а юноша притворно воздыхает, раздаривая честь и славу
мощи прокурора, а сам все думает:
- Не умер бы на мне.
А мощи, там и не бывало,
готовы точно превратиться в мощи усопшего и не нашедшего покоя
в виду и грешности, неправедности жизни…

И вот два парня,
что усладили телом красивых воинов в походах боевых,
когда те возвратились к семейным очагам и позабыли
Минуты сладости, ведут неспешный разговор
Вино течет, а с ним течет беседа,
слова - как корабли скользят легко, не зная штормов моря.
Что делать им, чтоб время скоротать?
Тела, которые их видели глаза, давно Империя,
все обратила в тлен, чтобы снискать всю славу боевую,
которой Цезари в лавровый лист на пересчет…
На голову, вот Армия осталась, как память -
удобрение и тлен в чужой земле,
так было раньше - сквозь века останется и дальше.
А мальчики любили их тела, их руки сильные
и крепкие объятия, делили воины походы с ними, ночи,
а иногда и хлеб, что оставался,
когда от голода суровели лица и глаза
вваливались камнем в черные глазницы.
И мальчики любили только крепче, даря им ласки,
отдыхи ночные и пенье тихое, что услаждало многих,
но не все хотели в том признаться.
И вот теперь, когда жара дневная сушит гроздья винограда,
два юноши о прошлом (в их-то годы)
перебирают лоскутки событий,
их руки меж собою сплетаются от страсти вспыхнувшей внезапно.
Ах, юность-юность, она не ведает печали
и предается радости минутной,
и так легко перенося лишенья,
они слились, от страсти захмелев…
Тела их юные, прекрасные и в миг,
отбросив туники, они ложатся рядом,
устами ищут лишь уста другого
и тихо спорят: быть кому мужчиной?



…Они привыкли к роли женской, что их судит?!
И вот, поерзав, они ни с чем остались -
такое иногда бывает, они привыкли женщинами быть.