Я бела и худа от причины:
Положила меня мать под "месечину",
В лунный свет уложила голодный,
В луч холодный.
Говорила ей бабка, учила:
Не клади ты дитя под "месечину",
Прячь ты люльку в угол самый тёмный,
Самый сонный.
Только зря бабка мать мою пугала:
Хоть и вышла она замуж за цыгана,
А над нашими обычаями смеялась,
Издевалась.
Четверых родила от цыгана,
А потом сама же и ругала:
Больно много кричат, говорила.
Не любила.
И однажды по весне, в жасмина цвете,
Положила меня спать в лунном свете,
А сама взяла и в лес убежала
Рысью шалой.
А луна-то кровь цыганскую любит,
Целовала луна мои губы,
Целовала, пока не побледнели,
Да пожалела.
Налетела утром бабка чёрной птицей,
Подхватила меня, как волчица,
Унесла далеко, под иконы,
Бить поклоны,
Да отцу кричала, темнолица:
"Говорила, не женись на волчице!"
А я тихо глядела-глядела,
Как луна полетела.

Русла мои пусты, и ветви голы.
Мысли мои - лишь пыль на теле камня.
Кто говорит - остыл запал глагола?
Разве? Когда он был? Вчера? Как странно.
Клетка моих костей - гробница птицы.
Руки моих плечей глухи и сонны.
Кто говорит - пустей на стёклах лица?
Сколько прошло ночей? А лет? Не помню.
Губы мои тверды и не-разлучны.
Тьму исцарапали в зуд мои ресницы.
Кто говорит - следы мои зыбучи?
Лучше откройте грудь. Смотрите - птица.

выступаю со стихами, правда, прошлогодишными

Мокрый асфальт - тёмен,
Дождик от солнца светел.
В красном "игрушечном" доме
Прячутся мокрые дети.
Прячутся и - не скучают:
Мокрый песок лепок,
Сто пирожков к чаю
Дети азартно лепят.

Она не любила моё лицо, волосы, взгляды, походку,
Всякое лично моё словцо, портретное сходство с тёткой,
Мои привычки, жесты и сны, манеру вставать и падать,
Игры, отсутствие кнопки вины, любовь к мечтам и шарадам,
Джинцы, танцы, в ранце бардак из книг, стихов и рисунков;
Когда со мной приключалась беда, я в спину слышала: "сука!".
Она приучала меня молчать, взамен отучая верить -
А как она любила кричать, указывая на дверь мне!
Я дверь закрыла, закрыв и детство, и чёрт с ним, было и было,
Ведь всё так просто и даже естественно: она меня не любила.

Там, где красавицы красные ленты
Дарят юнцам-лейтенантам,
Тучи приходят надбашенным фронтом -
Ливневым бунтом.
Там, где фламинго танцуют фламенко
В красной воде спозаранку,
Ветер играет фанданго на звонких
Ливневых струнках.

Сажусь за стол, беру карандаш, кладу белый лист.
Мой почерк — гол, но разве беда? Ты не японист.
Сижу, гляжу, как смотрит на снег, наверное, лис,
И вывожу — в ущерб белизне — простое: «Вернись!»
Мой почерк — шал, безумная вязь изгибов, и бег
Карандаша похож на припляс шута при ходьбе;
Мой почерк — нем, как старческий плач, как рыбы на дне,
Немее схем — нелепый циркач верхом на бревне.
Строка к строке — один только зов, одно лишь «Вернись!»
В слепой тоске несётся борзой безудержно — вниз.

Я

Пусть это будет кольцо — отчего бы нет? —
Ананта-Шеша, схвативший фалангу пальца —
Такие штучки, как вечность, всегда в цене —
По крайней мере, пока исполняют танцы
При храмах и при луне — и пока мужи
Стремятся найти кольцо, чтоб засунуть палец —
Пока кошмар Ядовитой Плаценты жив
И каждый танец намного больше, чем танец —
Так вот, кольцо, воплощённая бабья плоть —
Ничто, нигде, обрамлённое по бескраю —
Венец на сыне Божьем и сам Господь
В ту бесконечность, когда он с собой играет —
Пусть это будет кольцо, так тому и быть —
Всевластья символ и птичьего знак бессилья —
Неумолимость и вариативность судьбы —
Пусть так и выглядит то,
что ей подарил я.

Принесла крохотную красноухую черепаху.

Август пылок и смугло-ярок,
Дарит щедро охапки лилий,
Поцелуи в проёмах арок
Вкуса ветра и летней пыли.
Август томен и грешно-нежен,
Водит пальцами вниз по шее.
Он ленив и слегка небрежен,
И с утра только хорошеет.
Август бронзов и любит грозы,
Правда, солнце он тоже любит.
Принимает картинно позы
И смеётся мне, белозубый.
Август весел и чуть беспечен,
Держит крепко и дышит жарко.
Милый Август! — не будь конечен!
Не сбегай с Сентябрём под арку…

Мне десять лет. У меня нет пола
и даже, возможно, имени,
тёплой одежды — зато есть голод
и гордость юного римляна.
Мне десять лет, я это так остро,
так беспощадно чувствую:
в ночном туалете прячутся монстры,
а в животе — предчувствия.
Дачники вслед мне грозятся палкой —
чуют угрозу яблокам.
Я убегаю — играть на свалку,
летаю по стройке зябликом,
горстями с клопами жую малину
в лесу, а потом с собаками
шастаю, запах вбирая псиный,
между помойными баками.
Мне десять лет. Я учу английский —
будто мне до английского.
Я — вторая в расстрельном списке
капитализма российского.
Окна черны. Я рисую сказки
карандашей огрызками.
Я бы хотела поесть и ласки,
и лета — рыжими брызгами,
но пальцы прозрачны, и — кашель, кашель
рот раздирает бесстыже мне.

Дайте мне миску молочной каши,
мне десять лет, я выживу!

На мне красная шапка, что не значит вообще ничего.
Это тёмный лес, мне надо его пересечь.
Говорю: смотри, это просто деревья, вот.
Отвечаю: да, но их взгляды умеют жечь.
Воздух тёмен и смутен, деревья, уже не таясь,
тянут лапы и — хватают меня за бока.
Говорят, что в ночном лесу бродит волчий князь,
ищет свежее мясо — корму задать волкам.
Я шепчу: не заметит, моя кожа не дышит теплом,
да и мяса нет, один суповой набор.
Говорю: смотри, от снега совсем светло.
Отвечаю: да, и лучше ему обзор.
Мои кости промёрзли, мои пальцы уже как стекло,
я не чую ног, и кожа бела и тверда.
Я сбиваюсь вбок, хрустит под ногой бурелом.
Нахожу тропу и дальше иду. Как всегда.
На мне красная шапка, позову — прибежит дровосек,
и изрубит волков, плечистый и чуть хромой.
Вот и школьные окна мне светят, остался один пробег.
Час английского, и через лес я иду домой.

С пальцев моих стекает закат — капает в пруд.
Ловят губами рыбёшки солнечный яд.
Я не сойду с ума, не завшивею, не умру —
это не сок моих вен. Просто закат.

Съёжившись, ночь сбежит под крыльцо, ляжет в пыли
пережидать суету прохожего дня.
Завтра. Но прямо сейчас и тут красным залит
пруд, и рогоз бездвижен, и тени теснят.

Завтра. Я буду дышать, спешить, заваривать чай
с мятой, искать носки, замечать в окно
на самокате девушку в белом, и — невзначай —
локтем цеплять за шкаф буду завтра, но

завтра. Потом. А сейчас я горстями держу закат
в глупой надежде вернуть его в сети вен,
в бледный и мягкий живот с дырой возле пупка.
Пальцы не держат. Красным блестит в траве.

набросок к Лунелуне

Жил-был парень-сирота, скрипач. Влюбился он в дочку богатого цыгана-барышника. А она его тоже очень сильно полюбила. Он пришёл к её отцу хвастаться, а тот над ним только посмеялся.

- Куда тебе, голотьбе худородной, на моей старшей дочери жениться! Пошёл вон!

Но тут дочь ему в ноги повалилась. Уж она его умоляла и умолила. Сказал барышник:

- Даю тебе, скрипач, год сроку, если через год приедешь в новой одежде, на коне и с тридцатью дукатами, то отдам за тебя дочь. А нет, пеняй на себя.

Парнишка собрался, взял скрипочку, поцеловал матери руки и уехал в город деньги зарабатывать.

Прошёл без недели год. Едет парень назад в табор, в новом костюме, на коне и с тридцатью дукатами. Припозднился, через лес ночью ехал. Вдруг на дорогу кинулась его любимая, вся бледная и дрожит. Говорит:

- Скорее иди за мной, скорее!

И побежала в лес.
Парень за ней. А она оборачивается и повторяет всё:

- Скорее, скорее!

Вдруг парень упал в воду. С обрыва в омут. Смотрит - он в воде, рядом любимая его в воде тоже. Бледная, вокруг лица волосы колышутся. Он её за руку схватил и поплыл наверх. А она вниз тянет. И сильно так тянет! Он испугался и отпустил руку. Тогда она за него сразу двумя руками схватилась и тянет!

Чует - погибель пришла. Сорвал с шеи крестик и приложил ко лбу ей. Она его отпустила, и он выплыл.

Прибежал без памяти в табор, а там табор пьёт-ест. Стоят два гроба, в одном парень молодой нарядный, напротив сердца рана, а другой гроб пустой. Лежит в нём только розочка.

т.е. по цыганским танцам живота

21 июня в 19.00

Бобров пер. 6., стр. 1,
м.Тургеневская, Чистые пруды

Стоимость билета 500р.

Библиотека-читальня им. И.С. Тургенева, кафе EX:LIBRIS
Тел. 625-58-55

Показываю вообще, потом объясняю детали, потом ещё будет мастер-класс по украшательству себя узорами из хны! (Т.е. это сдвоенный мастер-класс, отсюда цена входа)

просьба пиарить, конечно :)

http://www.exlibriscafe.ru/1018

http://vkontakte.ru/event27766405#/event27766405

— Мамочка, мамуля, кто, скажи, вздыхает
У нас в ночном саду?
Кто за дверью бродит, кто воет и рыдает —
У нас в ночном саду?

— Доченька, дочурка, месяц там гуляет,
Серебряный наглец.
Звёзды путевые густо рассыпает,
Хохочет, сорванец.

— Мамочка, зачем же брат пустить мой просит
(Берёт от страха дрожь!),
И зачем с собою он за дверь уносит
Холодный звонкий нож?

— Доченька, дочурка, танцевать уходит
С гулёной-гостем брат.
Слышишь ли, как песню старый пёс выводит
В ночной тиши двора?

— Мамочка, мамуля, отчего ж не лает
За дверью пёс теперь?
Отчего, скажи мне, песню доедает
Тиши могильной зверь?

— Доченька, дочурка, брат твой сталью звонкой
Обрезал песни вой.
Засыпай! С гостинцем для своей сестрёнки
Сейчас придёт домой...

Стреляйте, пока я танцую.
Такова моя воля.
Пока моя юбка — крылья,
пока я — птица.
Пока мои губы — струны
беззвучной скрипки.
Пока моих рук рисунок
не смазан кровью.
Стреляйте, солдаты, ладно,
лишь я прошу вас —
стреляйте, пока я танцую
на дне колодца,
пока мои ноги-цапли
толкают время,
вбитое в камни время,
врытое в землю.
Пока моя юбка — парус,
пока я лодка.
Пока в моих пальцах звонко
дрожат стрекозы.
Пока моё тело — свет
и цвет рассветов.
Стреляйте, пока я слепа
от бубна в венах,
пока я глуха, как ночь
в подъездах гетто,
пока я пою руками
саэты Лорки.
Стреляйте, пока я жива —
пока танцую.