__________ Нищая лесная девчонка,
__________ Славная, словно черничка,
__________ Захотела надеть
__________ Золотые серёжки... - Папуша, "Серёжки"

Уродилась дурная на голову всем на несчастье:
то молчит и молчит, то спрячется и бормочет.
Карту вынет — так всё впустую, крестовой масти;
подарил же какой-то чёрт нам такую дочку!
Уж и били её — хворостиной, да всё без толку,
не берут её вовсе розги да оплеухи:
только белые губы сожмёт да глянет волком.
Оборвать бы ей уши — да что тогда прок с безухой!
За водою пойдёт — как будто за днём вчерашним,
а пошлёшь напросить — так приносит сухие корки.
Ей в глаза поглядеть — как в окна пустые — страшно
и дыханье сшибает, как будто несёшься с горки.

Взяла ещё моду — в шатёр приносить газеты,
сначала прочтёт, а потом и писать, гляди-ка;
себя позабудет да вскрикнет: ой, мама, свету! —
а где же мне в поле свету ей взять в избытке?
Да ладно, пусть пишет, оно, может быть, на пользу —
уже старики к ней заходят за этим делом,
ей дарят потом за помощь серёжки-кольца,
да вот подарили платочек в цветочек белый.
А только ведь жалко дуру — не выдашь замуж,
она же ни петь, ни плясать, ни добыть на ужин —
как будто поповна не то городская дама...
Ей скажешь...
«Ой, мама, мне муж не нужен!»
Да всё это смолоду, сдуру, а мать-то знает —
ведь женская доля, известно, она от Бога!
«Не нужен» — ведь скажет тоже ещё, чудная...

...А всё-таки глянет - и сердце возьмёт тревога...

Девки как девки у всех, в пятнадцать — невесты,
к каждой уже посватались хоть по разу;
смотришь — соседскую выдали, честь по чести,
только на эту не смотрит никто, заразу.
Да, не красавица, но ведь и не заморыш:
косы черны и длинны, глаза углями
светят, а только ясно — сваты нескоро
сядут на наш клеверок золотыми шмелями.
Я ж говорила — кому нужна книгочейка?
Где только книги берёт — смотреть на них страшно:
рваные, грязные, тащит и тащит зачем-то.
Лучше бы новую брату стащила рубашку!
Да не по чину ей, видишь: всё пишет, пишет,
то угольком, а то карандаш добудет;
пишет на книжках, газетах, билетах, старых афишках,
даже ей глаз не жалко своих, паскуде.

А зашёл тут племянник мужнин в гости,
в тридцать лет уже вдов — такая доля;
одному жизнь подарит, с другого спросит,
а цыган или царь — не играет роли.
Посидел, выпил с мужем немного водки,
покурил да приметил девчонку с книжкой:
«Это старшая выросла? Вот красотка!
Эй, девчонка, ты что там такое пишешь?»
Волком глянула: «Рихмы». «Как?» «Ну, песни».
«И сама сочиняешь?! Вот это находка!
У кого же, дядя, такая невеста?»
Сговорились. Это легко под водку.

Скакать бы дуре теперь от счастья,
а не свистеть по кустам соплями:
чуток постарше — какие страсти!
Знать, обложили тебя сватами?
Скажи спасибо, что хоть бы вдовый
нашёлся — нет же, сплошные вздохи,
всё ищет свадьбу отсрочить повод,
всё повторяет: «Ой, мама, плохо,
ой, сердце щемит, под горлом давит,»
и смотрит, смотрит побитой шавкой.
Да ладно: свадьбу такую справим —
сама попросит денёк добавки!
Соседки с зависти почернеют,
такая будет о свадьбе слава!
Не плачь, дочурка, от слёз дурнеют,
ну что ты, глупая, что ты, право…
Не на закланье ж — а просто замуж,
такая доля дана нам Богом,
ну, что ты шепчешь там: «мама, мама»…

… А сердце всё же берёт тревога…

Вот и свадьба зашумела,
вот и гости загуляли;
розу на простынке белой
людям честно показали.
Водки — море, мяса — горы,
скрипы скрипок не смолкают,
по помосту бьют танцоры
каблуками, каблуками!
А невеста — как с картинки:
на руках звенят браслеты,
в серьгах светятся рубины,
в косах — шёлковые ленты,
и на шее — вы видали? —
три коралловые низки!
Выйди, выйди, молодая,
видишь — на помосте чисто;
попляши, уважь-ка свёкров,
повертись гостям на радость.
Что кривишься, будто горько?
Что ломаешься? — Так надо;
ну-ка, скрипки, дайте польку!
Молодая — поскакала!
«Щемит, мама, больно, больно» —

…Надломилась и упала…

…И опала, как листочек…

…Побелела…

…И застыла…

Врач один сказал: должно быть,
сердце слабенькое было.

Я бела и худа от причины:
Положила меня мать под "месечину",
В лунный свет уложила голодный,
В луч холодный.
Говорила ей бабка, учила:
Не клади ты дитя под "месечину",
Прячь ты люльку в угол самый тёмный,
Самый сонный.
Только зря бабка мать мою пугала:
Хоть и вышла она замуж за цыгана,
А над нашими обычаями смеялась,
Издевалась.
Четверых родила от цыгана,
А потом сама же и ругала:
Больно много кричат, говорила.
Не любила.
И однажды по весне, в жасмина цвете,
Положила меня спать в лунном свете,
А сама взяла и в лес убежала
Рысью шалой.
А луна-то кровь цыганскую любит,
Целовала луна мои губы,
Целовала, пока не побледнели,
Да пожалела.
Налетела утром бабка чёрной птицей,
Подхватила меня, как волчица,
Унесла далеко, под иконы,
Бить поклоны,
Да отцу кричала, темнолица:
"Говорила, не женись на волчице!"
А я тихо глядела-глядела,
Как луна полетела.

Русла мои пусты, и ветви голы.
Мысли мои - лишь пыль на теле камня.
Кто говорит - остыл запал глагола?
Разве? Когда он был? Вчера? Как странно.
Клетка моих костей - гробница птицы.
Руки моих плечей глухи и сонны.
Кто говорит - пустей на стёклах лица?
Сколько прошло ночей? А лет? Не помню.
Губы мои тверды и не-разлучны.
Тьму исцарапали в зуд мои ресницы.
Кто говорит - следы мои зыбучи?
Лучше откройте грудь. Смотрите - птица.

выступаю со стихами, правда, прошлогодишными

Мокрый асфальт - тёмен,
Дождик от солнца светел.
В красном "игрушечном" доме
Прячутся мокрые дети.
Прячутся и - не скучают:
Мокрый песок лепок,
Сто пирожков к чаю
Дети азартно лепят.

Она не любила моё лицо, волосы, взгляды, походку,
Всякое лично моё словцо, портретное сходство с тёткой,
Мои привычки, жесты и сны, манеру вставать и падать,
Игры, отсутствие кнопки вины, любовь к мечтам и шарадам,
Джинцы, танцы, в ранце бардак из книг, стихов и рисунков;
Когда со мной приключалась беда, я в спину слышала: "сука!".
Она приучала меня молчать, взамен отучая верить -
А как она любила кричать, указывая на дверь мне!
Я дверь закрыла, закрыв и детство, и чёрт с ним, было и было,
Ведь всё так просто и даже естественно: она меня не любила.

Там, где красавицы красные ленты
Дарят юнцам-лейтенантам,
Тучи приходят надбашенным фронтом -
Ливневым бунтом.
Там, где фламинго танцуют фламенко
В красной воде спозаранку,
Ветер играет фанданго на звонких
Ливневых струнках.

Сажусь за стол, беру карандаш, кладу белый лист.
Мой почерк — гол, но разве беда? Ты не японист.
Сижу, гляжу, как смотрит на снег, наверное, лис,
И вывожу — в ущерб белизне — простое: «Вернись!»
Мой почерк — шал, безумная вязь изгибов, и бег
Карандаша похож на припляс шута при ходьбе;
Мой почерк — нем, как старческий плач, как рыбы на дне,
Немее схем — нелепый циркач верхом на бревне.
Строка к строке — один только зов, одно лишь «Вернись!»
В слепой тоске несётся борзой безудержно — вниз.

Я

Пусть это будет кольцо — отчего бы нет? —
Ананта-Шеша, схвативший фалангу пальца —
Такие штучки, как вечность, всегда в цене —
По крайней мере, пока исполняют танцы
При храмах и при луне — и пока мужи
Стремятся найти кольцо, чтоб засунуть палец —
Пока кошмар Ядовитой Плаценты жив
И каждый танец намного больше, чем танец —
Так вот, кольцо, воплощённая бабья плоть —
Ничто, нигде, обрамлённое по бескраю —
Венец на сыне Божьем и сам Господь
В ту бесконечность, когда он с собой играет —
Пусть это будет кольцо, так тому и быть —
Всевластья символ и птичьего знак бессилья —
Неумолимость и вариативность судьбы —
Пусть так и выглядит то,
что ей подарил я.

Принесла крохотную красноухую черепаху.

Август пылок и смугло-ярок,
Дарит щедро охапки лилий,
Поцелуи в проёмах арок
Вкуса ветра и летней пыли.
Август томен и грешно-нежен,
Водит пальцами вниз по шее.
Он ленив и слегка небрежен,
И с утра только хорошеет.
Август бронзов и любит грозы,
Правда, солнце он тоже любит.
Принимает картинно позы
И смеётся мне, белозубый.
Август весел и чуть беспечен,
Держит крепко и дышит жарко.
Милый Август! — не будь конечен!
Не сбегай с Сентябрём под арку…

Мне десять лет. У меня нет пола
и даже, возможно, имени,
тёплой одежды — зато есть голод
и гордость юного римляна.
Мне десять лет, я это так остро,
так беспощадно чувствую:
в ночном туалете прячутся монстры,
а в животе — предчувствия.
Дачники вслед мне грозятся палкой —
чуют угрозу яблокам.
Я убегаю — играть на свалку,
летаю по стройке зябликом,
горстями с клопами жую малину
в лесу, а потом с собаками
шастаю, запах вбирая псиный,
между помойными баками.
Мне десять лет. Я учу английский —
будто мне до английского.
Я — вторая в расстрельном списке
капитализма российского.
Окна черны. Я рисую сказки
карандашей огрызками.
Я бы хотела поесть и ласки,
и лета — рыжими брызгами,
но пальцы прозрачны, и — кашель, кашель
рот раздирает бесстыже мне.

Дайте мне миску молочной каши,
мне десять лет, я выживу!

На мне красная шапка, что не значит вообще ничего.
Это тёмный лес, мне надо его пересечь.
Говорю: смотри, это просто деревья, вот.
Отвечаю: да, но их взгляды умеют жечь.
Воздух тёмен и смутен, деревья, уже не таясь,
тянут лапы и — хватают меня за бока.
Говорят, что в ночном лесу бродит волчий князь,
ищет свежее мясо — корму задать волкам.
Я шепчу: не заметит, моя кожа не дышит теплом,
да и мяса нет, один суповой набор.
Говорю: смотри, от снега совсем светло.
Отвечаю: да, и лучше ему обзор.
Мои кости промёрзли, мои пальцы уже как стекло,
я не чую ног, и кожа бела и тверда.
Я сбиваюсь вбок, хрустит под ногой бурелом.
Нахожу тропу и дальше иду. Как всегда.
На мне красная шапка, позову — прибежит дровосек,
и изрубит волков, плечистый и чуть хромой.
Вот и школьные окна мне светят, остался один пробег.
Час английского, и через лес я иду домой.

С пальцев моих стекает закат — капает в пруд.
Ловят губами рыбёшки солнечный яд.
Я не сойду с ума, не завшивею, не умру —
это не сок моих вен. Просто закат.

Съёжившись, ночь сбежит под крыльцо, ляжет в пыли
пережидать суету прохожего дня.
Завтра. Но прямо сейчас и тут красным залит
пруд, и рогоз бездвижен, и тени теснят.

Завтра. Я буду дышать, спешить, заваривать чай
с мятой, искать носки, замечать в окно
на самокате девушку в белом, и — невзначай —
локтем цеплять за шкаф буду завтра, но

завтра. Потом. А сейчас я горстями держу закат
в глупой надежде вернуть его в сети вен,
в бледный и мягкий живот с дырой возле пупка.
Пальцы не держат. Красным блестит в траве.

набросок к Лунелуне

Жил-был парень-сирота, скрипач. Влюбился он в дочку богатого цыгана-барышника. А она его тоже очень сильно полюбила. Он пришёл к её отцу хвастаться, а тот над ним только посмеялся.

- Куда тебе, голотьбе худородной, на моей старшей дочери жениться! Пошёл вон!

Но тут дочь ему в ноги повалилась. Уж она его умоляла и умолила. Сказал барышник:

- Даю тебе, скрипач, год сроку, если через год приедешь в новой одежде, на коне и с тридцатью дукатами, то отдам за тебя дочь. А нет, пеняй на себя.

Парнишка собрался, взял скрипочку, поцеловал матери руки и уехал в город деньги зарабатывать.

Прошёл без недели год. Едет парень назад в табор, в новом костюме, на коне и с тридцатью дукатами. Припозднился, через лес ночью ехал. Вдруг на дорогу кинулась его любимая, вся бледная и дрожит. Говорит:

- Скорее иди за мной, скорее!

И побежала в лес.
Парень за ней. А она оборачивается и повторяет всё:

- Скорее, скорее!

Вдруг парень упал в воду. С обрыва в омут. Смотрит - он в воде, рядом любимая его в воде тоже. Бледная, вокруг лица волосы колышутся. Он её за руку схватил и поплыл наверх. А она вниз тянет. И сильно так тянет! Он испугался и отпустил руку. Тогда она за него сразу двумя руками схватилась и тянет!

Чует - погибель пришла. Сорвал с шеи крестик и приложил ко лбу ей. Она его отпустила, и он выплыл.

Прибежал без памяти в табор, а там табор пьёт-ест. Стоят два гроба, в одном парень молодой нарядный, напротив сердца рана, а другой гроб пустой. Лежит в нём только розочка.

т.е. по цыганским танцам живота

21 июня в 19.00

Бобров пер. 6., стр. 1,
м.Тургеневская, Чистые пруды

Стоимость билета 500р.

Библиотека-читальня им. И.С. Тургенева, кафе EX:LIBRIS
Тел. 625-58-55

Показываю вообще, потом объясняю детали, потом ещё будет мастер-класс по украшательству себя узорами из хны! (Т.е. это сдвоенный мастер-класс, отсюда цена входа)

просьба пиарить, конечно :)

http://www.exlibriscafe.ru/1018

http://vkontakte.ru/event27766405#/event27766405