Хорошо. Предположим, ты пробьёшь лбом стену. Что ты будешь делать в соседней камере?

Пока я жив, в этом городе вечно
Будут люди, которым я нужен,
Но я не верю, что время лечит,
Разбиваясь дождем о лужи.
Но я не верю, что все вернется,
Что будет лучше, как мы хотели.
От боли сердце упрямей бьется
В такт запоздалой и злой капели.
26.03.06

Я проснулся от холода, зябко кутаясь в одеяло. Нет, дело не в том, что зима и отключили отопление. Да, зима, но отопление работает на полную катушку. К батареям прикоснуться нельзя, такие они горячие. А мне – холодно. Одеваю свитер, шерстяные носки – и все равно мерзну. Проклятие какое-то, честное слово. Иногда я зажигаю аромолампу. Да, смешно, но от этого становится теплее. Ненадолго.
Я проснулся от холода. Одеяло не спасло. Я в очередной попытался соорудить гнездо – и вспомнил, что мне снилась ты. Ты снишься мне со сводящей с ума регулярностью, где-то раз-два в месяц – когда мне становится особенно холодно и хочется выть сошедшим с ума волком, пугая соседей. Хочется вскрыть вены – и вовсе не потому, что я собираюсь покончить жизнь самоубийством, не собираюсь я делать таких глупостей, - просто от крови тоже становится теплее. Хотя другим я этот способ не советую.
Проснувшись, я мало что помню – только твою чуть грустную улыбку и дарящий надежду взгляд. Нет, не надежду на то, что все станет лучше для отдельно взятого меня. Надежду на то, что где-нибудь кто-нибудь живет более счастливо. Не задыхается от невыплаканных слез, не кусает губы, чтобы сдержать крик, не смеется, чтобы замаскировать тот же самый крик, все-таки прорвавшийся наружу. Я циник, но почему-то мне хватает этой надежды, чтобы продолжать жить.
Или мне хватает знания, что недели через три я снова увижу тебя во сне? Интересно, бредить собственным сном – это уже болезнь или еще нет? Впрочем, не думаю, что я пойду консультироваться к психологам – хоть и представляю собой довольно любопытный экземпляр для изучения. Просто ты мне снишься, и каждый раз я заранее знаю – скоро я увижу тебя. В такие дни я менее мрачен и более коммуникабелен, чем обычно – а день-два после бросаюсь на людей и плююсь ядом во все, что движется, потому что знаю, что долго не увижу тебя снова. Две-три недели – это много. Это целая вечность.
Я знаю, ты могла бы спасти меня. Вытащить из эмоциональной ямы, куда я уже даже не сползаю – лечу на полной скорости. Ты могла бы быть со мной, а я – быть с тобой. Любить только тебя, быть нежным, заботиться… Быть полной противоположностью того, что я есть сейчас. Того, что не отпугивает только любительниц моральных унижений.
Ты могла бы быть моим ангелом.
Но ты просто снишься мне – раз-два в месяц, со сводящей с ума регулярностью.
26.03.06

Если все время кидаться на людей, однажды они толкнут тебя обратно, ты упадешь спиной на асфальт, обязательно пропорешь руку стеклом, рана загноится - и в следующий раз ты три раза подумаешь, прежде чем снова начать это увлекательное времяпрепровождение.

Мне до этого светлого мига еще далеко.

У окружающих меня людей феноменальная способность игнорировать все, что я им говорю и делаю. Или феноменальное терпение. Или у меня феноменальное обаяние - но вот это как раз вряд ли.

Можно я не буду твоим Единственным? Я привык, что у меня есть заместитель, на которого можно перевалить неприятную часть работы. Можно, я просто нервно покурю в сторонке, а то никотиновое голодание прогоняет жалкие остатки мыслей, пока удерживающиеся в моей дырявой голове.

Дырка в виске от чьей-то пули. Напомните, кто из вас в меня стрелял? Я с благодарностью пожму эту мужественную руку.

Я где-то потерял цинизм. Нашедшего просьба вернуть хотя бы копию.
Я где-то потерял свое чувство юмора.
Если я его не найду, я стану окончательно невыносим.

- Ты ведь нас любишь? - Оглядываю стоящую передо мной девушку, пытаясь понять, шизофрения это или мания величия.
- Обожаю. - Ехидно отзываюсь, окончив осмотр. Милая, с той же степенью правдивости я могу сказать, что я тебя ненавижу.
- Да, попробовал бы ты нас не любить. - Самодовольно кивает девица, как бишь ее... не помню. - Мы бы тебя утопили в ближайшей луже, а потом бы и сами утопились.
- Не надо. Три трупа в одной луже - это то, что осталось после групповухи некрофилов.
Стою, и пытаюсь понять, какую именно тупость сказал на этот раз. А ей (им?) смешно...

Сегодня я надел осенние перчатки (черная замша, кончики пальцев вытерты и блестят, напоминая, что не нужно проводить пальцами по всему, что попадается под руку).

Потратил остатки не своих денег на сигареты. У них красная пачка и странный фильтр, я курил такие в Болгарии (вино, полуразрушенная лестница к морю, дискотеки рядом с пляжем до одиннадцати вечера).

Пропустил звонок брата и не стал перезванивать – уже три недели у меня семь центов на телефоне и абсолютное нежелание звонить кому-либо первым. Даже той, в которую я вроде как влюблен. Особенно той, с которой я вроде как сплю, (она любит затыкать меня не самым неприятным из всех возможных способов и иногда покупает мне сигареты).

Ты говоришь со мной, а я пытаюсь понять, что ты находишь в зеленом чае с молоком. Он пахнет осенними листьями, а чашка согревает руки. Ты все говоришь и говоришь, а я хочу добраться наконец до холодильника, а потом до компьютера. Разве это так много?

Заглушаю табаком привкус ненужных поцелуев.

Потом мне опять кто-нибудь скажет, что у меня горькие губы.

Когда битый час сидишь над анкетой для социсследования и думаешь, как бы так вывернуться, чтобы получить нужную информацию, не выставив себя полным идиотом, начинаешь понимать, что любой, самый бредовый вопрос имеет смысл. Для того, кто его задал, для того, кто на него отвечает, для умученного жизнью студента, который занимается этим вовсе не потому, что ему так уж интересно, как влияет реклама на ваш эмоциональный фон, а потому, что без практикума его не допустят до экзамена... для неба над головой, наконец.

- Ваше социальное положение?
- Асоциален...

Закрываю глаза.

Вижу небо.

Я разучился видеть с открытыми глазами - только смотреть, но это ведь совсем не то...

Вижу небо.

Звезды падают вниз.

Почему-то я никогда не успеваю загадать желание. Даже вспомнить о том, что можно загадать желание - и то не успеваю. Возможно, потому, что в свое время успешно разучился желать - и так и не успел об этом пожалеть.

И еще потому, что никогда не видел падающих звезд в реальной жизни - только под закрытыми веками.

Закрываю глаза.

А звезды все падают, падают - скоро на небе их не останется, все упадут и погаснут.

Хватит! да хватит же! - Кричу, срывая голос, раздирая прокуренное горло - но меня никто не слышит.

Это не звезды.

Это ангелы падают с неба, ломая крылья о серый купол, накрывший город.

Открываю глаза.

Когда я ухожу, ты делаешь вид, что спишь. Когда я вожусь с ключами, пытаясь не сломать их в трех раздолбанных замках, ты встаешь, и я слышу твои шаги за дверью. У меня плохой слух, но тебя я слышу всегда. Сегодня из-за железной двери раздался твой голос – в кои-то веки, и хорошо, что я тебя не видел и не стал отвечать – почему-то наши утренние беседы всегда заканчиваются вечерними скандалами (с перерывом на мое отсутствие дома).
- Хотя бы нижний замок не закрывай.
Хорошо, я не буду. Я могу вообще не запирать дверь, если ты хочешь. Но, помнишь, мы как-то решили, что ты будешь вставать и провожать меня, закрывая эту чертову дверь? Помнишь, к чему это привело? Да, я тоже помню. (А ведь когда-то ты будила меня и готовила мне завтрак)

Я опять не поел, забыл прихватить мусор, чтобы выкинуть его (главное тут – не выкинуться вместе с ним), и приду на два с половиной часа позже, чем обещал. Ты будешь ругаться, а потом подойдешь поближе – и учуешь запах табака, которым уже давно пропитались мои волосы и одежда. Я буду говорить, что сидел в кафе с друзьями – ты не любишь, когда я курю, и вообще думаешь, что я бросил эту вредную привычку три года назад. Ты требуешь, чтобы я ходил в университет и записался наконец на курсы английского – как будто это меня спасет от хаоса, властно вторгающегося в нашу жизнь.

Недавно ты ходила в парикмахерскую, и спрашиваешь, нравится ли мне твоя новая прическа. Я смотрю, честно пытаясь увидеть разницу – но если бы я еще помнил, как выглядели твои волосы вчера… Завтра ты идешь в больницу. Тебе должны делать операцию, но ты обещаешь вернуться к обеду. Ты отобрала у меня мои любимые тапки – и отдала мне свои, на каблуке. Я выгляжу в них дико и смешно – это не считая того, что я, естественно, никогда не ходил на каблуках – но мне не привыкать так выглядеть. К тому же я не люблю с тобой спорить.

В отличие от меня ты всегда помнишь, что нужно купить еду, приготовить ее, убраться – и прочие бытовые подробности, которые вгоняют меня в ступор. Ты говоришь, что я совершенно не приспособлен к реальной жизни и вообще живу не здесь – и ты абсолютно права.

Но почему-то мне все меньше и меньше хочется возвращаться в дом, где есть ты.

Сегодня утром я не нашел в зеркале своего отражения. Дверь отражалась, стена отражалась, а я – нет.

Ты кормила голубей на ступенях ленинки, а я стоял и держал твою куртку. И смотрел, хотя очень хотелось закрыть глаза – мир вокруг неизмеримо странен, и иногда меня это пугает.

В зоопарке ты затащила меня на аттракцион, и я горько пожалел об этом – я не создан для аттракционов, особенно связанных с верчением и повисанием вниз головой. Мой шарф чуть не улетел в неизвестном направлении. Хорошо, что хватило ума снять очки. Ты разрешила отомстить, но мне почему-то не хотелось. Возможно, потому, что лень было что-то придумывать.

Собор. Хватаюсь рукой за дверь, чтобы не уйти в небо – мне туда еще рано. Или уже поздно.

Я не создан для длительной пешей ходьбы. Сумка бьет по ногам, болит поясница и даже курить уже не хочется.

Мир сдвинулся. Зданиям, дорогам и станциям метро надоело стоять на одном месте – и теперь я все время сворачиваю не в те переулки, вхожу не в те двери и встречаю не тех людей. А у тех, которых встречаю, появилась странная привычка пристально глядеть мне в глаза. Что они хотят там увидеть? Мне страшно, моя память перегружена незнакомыми лицами, незнакомыми жадными взглядами. Пора прятаться за темными стеклами.

Я плохо вижу будущее, еще хуже – прошлое, а настоящее проходит мимо моего сознания, не вызывая в нем никакой реакции.

Завтра вечером я не найду свой дом.

Память - такая странная штука...

Почему мне сейчас вспоминается метро Речной вокзал и сумка с двенадцатью кассетами?
Серебряный бор и теплое пиво...
Фотографии, сделанные зенитом - я на них выгляжу неприлично счастливым.
Станция метро Партизанская - мы туда не поедем больше.
Подъезд, куда мы попали я уже не помню как.
И еще один подъезд - после бутылки шампанского.
А еще три бутылки водки на четверых на морозе, ночное море, вой под гитару на балконе и...

Нет. Это я вспоминать не буду.

Кстати, все - про разных людей.

Ноет сердце. Просто - ноет. Мне нельзя оставаться одному, мне нельзя долго сидеть за компьютером, мне вообще нельзя жить. Ах да, курить мне тоже нельзя, но я все равно не брошу.

Какие-то скамейки в каких-то парках... зачем, зачем, ну какого черта я это делаю?

Снег.
Белый.
Холодный.
А вчера, помнится, были лужи.

Луна. Руки дрожат, на фотографии вместо круга - полоска.

Ненавижу зиму.
Лютой ненавистью.
А ведь по календарю весна... И где?

Попутно с прояснением на практике одного теоретического вопроса выяснилось:
Стоять на одной ноге, опираясь коленом второй на лавку - неудобно. По крайней мере долгое время.
Целоваться в очках тоже неудобно.
А люди всегда приходят невовремя.

Людей слишком много. Они любят обступать тебя со всех сторон (в такие моменты хочется, как когда-то в детстве, закричать: меня здесь нет!), наступать тебе на ноги и смотреть так, будто ты - причина всех неприятностей в мире. А еще люди хотят, чтобы ты стал похож на них. Не все, но большинство из тех, кого я встречаю в последнее время (о знакомых речи не идет). В результате вот уже который день я вижу в зеркале чье-то чужое лицо. Я начинаю бояться зеркал: в их глубине, особенно ночью, в темноте, кто-то шевелится и ждет своего часа, чтобы вылезти. Иногда мне кажется, что это мой двойник, соответствующий ожиданиям тех, кто очень хочет меня переделать. Однажды он все-таки проберется сюда - а я окажусь в зеркале. Может, тогда я смогу уйти? Куда-нибудь, не оглядываясь и не сомневаясь?

У нас в коридоре стоит шкаф с зеркальными дверцами - поэтому я никогда не выключаю там свет.

Я думаю, я однажды не выдержу, и разобью все зеркала в этой квартире.

Я и так знаю, что мое место давно занял кто-то другой, а я - просто тень.

На моих руках красные отметины от ногтей. Это единственное, что доказывает, что я еще жив. Доказывает каким-то мне самому непонятным способом. Наверное, я просто ищу подтверждения этому сомнительному факту.

На моем столе обертка от шоколадки. Это единственное, что доказывает, что в этой комнате, слишком похожей на офис, кто-то живет. Что здесь живу я. А в шкафчике на кухне еще три шоколадки, и это значит, что есть зачем жить. К полуночи от этих шоколадок останутся только обертки. Одна на столе, одна под столом, одна в мусорном ведре.

Если выдернуть телефонный шнур из розетки, обрубится интернет, и это единственное, что меня останавливает. Не хочу никого видеть, не хочу никого слышать, не хочу ни с кем разговаривать. Но домашние задания еще никто не отменял, а перспектива вылететь из универа из-за недопуска к экзамену из-за ненаписанного практикума меня как-то не прельщает. (не забыть отключить мобильник)

Зачем я сегодня туда поехал? Чтобы сделать одну хорошую фотографию? Что ж, причина ничем не хуже любой другой. Я и живу-то ради пары удачных фотографий. Или фраз. Или ради красивого жеста. Или ради этих совершенно идиотских поисков причины.

Кажется, меня сегодня просили объяснить, почему я хочу, чтобы меня зарезали? Я все могу объяснить, даже это.

Я даже могу заткнуться.

Мелкая моторика пальцев.
Салфетка превращается в груду сваленных в пепельнице бумажек.
Ну и где я должен тушить окурки?
Не хочу. Не хочу. Не хочу.
Не хватало в плюс к безответной любви еще и безответной влюбленности!
Это не я, заметьте. Это моя подруга.

Дайте мне стену, я побьюсь о нее головой!
Пожалей стену – говорит добрый Крэйзи, флегматично созерцая почти безумное лицо.
Не хочу!
Не хочу в него влюбляться!
Эта мантра действует с точностью до наоборот. А вообще, не хочешь – не влюбишься.

Мелкая моторика пальцев.
Пустая сигаретная пачка методично превращается в груду клочков.
Девушка, можно нам еще одну пепельницу? А то эта занята обрывками, моя подруга нервничает.
Это бывает.

Пачка закончилась.
Дрожащими пальцами – салфетка. Остальные кучкой вываливаются на стол.
Вздыхаю, делаю все как было.
Резкое движение локтем, еще одна, пока целая, пачка летит на пол к ногам официантки.
Нельзя ли поаккуратнее?

Салфетка – на клочки. Влюблюсь, не влюблюсь, влюблюсь, не влюблюсь…
Гадание на ромашке – видел, а вот на салфетке еще не встречал.
Я тебя покину ненадолго.
Ну как?
Не влюблюсь.

Через несколько часов.
Ну как?
Пока не влюбилась

Сизый дым поднимался над храмом.
Отливала красным луна.
Затянуло страну туманом –
А завтра была война.

Никто о таком не думал,
Но рухнула замка стена.
Выпала смерти руна –
А завтра была война.

На страну надвигалась буря,
Реки крови, как реки вина.
Я помню: я, кажется, умер –
А завтра была война.

Сегодня из моей жизни окончательно ушло одно существо.

Ну что ж... Полчаса злости - а потом милая официантка, посчитавшая мне чай по флаеру без наличия самой бумажки, стих и кусок рассказа - и настроение быстро пошло вверх.

Ненаписанные сюжеты всегда возвращаются, они властно стучат в закрытую на все засовы дверь, они просят: впусти! Впусти...

Впусти. Чтобы выпустить чурными буквами по белой бумаге, под внимательные взгляды читателей. Чтобы застыть в неизменности законченного текста.

И два сюжета рвут на части. Я в одном месте, в одном герое. Через минуту - в другом.

А здесь меня нет. И не спрашивайте, где Газетный переулок, максимум, что я вам отвечу - это как пройти от дома капитана королевской гвардии до королевского же замка - и пойду дальше. И вы пойдете дальше, недоуменно качая головой.

Сегодня они были на всех углах.

Сегодня - восьмое марта. День, когда мужчины вспоминают о том, что они - мужчины.

И цены на цветы поднимают в три раза.

И все ходят с букетами - хотя лично я с этим веником чувствую себя неуютно, и стараюсь подарить как можно быстрее.

Сегодня мы наболтали сюжет для рассказа, потом меня накормили и переписали мне башню Rowan.

У меня в комнате пакет с картошкой и роза в синем стакане.

В колонках играет - Башня Rowan "виноделие"

Если с утра ты ешь клубнику в кофе хаузе, то потом будешь танцевать вальс в вагоне метро.

Если в том же самом вагоне метро тебя чуть не придушили твоим же шарфом, то в кинотеатре, куда вы придете, будет нечего смотреть.

Если ты поехал в Алтуфьево за нужной не тебе шваброй, то тебе тут же начнут звонить.

Если ты все-таки потом доберешься до Охотного Ряда, то будешь полчаса прыгать по сугробам вокруг театра зверей имени Дурова в попытках отыскать служебный вход - или хоть какой-нибудь открытый.

Если ты хочешь есть, то должен перемыть дома всю посуду. А если не хочешь - то все равно должен перемыть посуду.

Найдите мне логику в моей жизни...

Лучшее средство от головы то же, что и от жизни – топор.

Одолжите мне гильотину.

- Ты ведь умеешь радоваться жизни?
- Конечно. Солнце светит, снег лежит – это же замечательно!

Каждый раз, когда я начинаю верить, что жизнь прекрасна, мне наступают тяжелым ботинком на раскатанную губу так, что не то что радоваться – жить не хочется.

Если нет гильотины, дайте хоть пачку транквилизаторов.

Сильным можно быть только до определенного предела, потом – ломаешься. Дайте мне каменную стену – спрятаться.

Остановите землю, я сойду.

сказка

Нет, все-таки пары в субботу с утра – это издевательство над моей совиной сущностью. Сов с утра был зол. Сов с утра приехал в универ, наткнулся на мрачную бывшую девушку – упаси меня Боги от еще каких-нибудь связей на факультете – и стал еще более зол. Но потом сов пускал самолетики на втором этаже кофе-хауза – и вместе с самолетиком на первый этаж улетела и злоба.

- А советский э… эн… э-э…
- Вон стоит.
- А он большой?
- Большой.
- Старый?
- Старый. Кидать не дам, он мне дорог как память.

После третьего стакана Крэйзи становится сентиментален и безопасен в общении для всех, кроме брата. А еще Крэйзи с готовностью поддерживает беседы на философские темы – скажем, о добре и зле – куря на лестничной клетке. Красное вино и кальян с яблочным табаком как раз создают у народа нужную атмосферу.

А еще у меня весна. У меня зеленые джинсы и оранжевая футболка. У меня чушь и ересь в сумке и забытый дома цифровик. У меня замечательная Судьба и не менее замечательные друзья – на дне рожденья оказалось двумя балбесами меньше, чему все были рады. Мне сдирают с души корку, которой я оброс тогда, когда жизнь была невыносима настолько, что даже вспоминать не хочется – а мне даже не больно. Хочешь, я отдам тебе одно из своих любимых колец – то, со змеевиком, которое ты крутила сегодня в руках? Или пожертвую вилку, чтобы ты сделала из нее кольцо для твоей жены…

- Ну как?
- Хорошо.

Историческая реконструкция=истерическая реанимация