Заметил одну интересную закономерность: чем больше раз мне хочется написать что-нибудь новое в дневник, чем больше поводов и возможностей к этому представляется, тем больше… лень. И не пишу. Но назло ей…

Итак, поводов в последнее время было более чем достаточно. Завтра исполнится два месяца с того дня, как родился у меня второй сын. Первому еще нет и двух лет – радости отцовства только начинаются. С каждым днем все взрослеет, говорит все больше слов, иногда – очень забавных, а уж мыслями порой прямо-таки поражает! Надо бы не лениться, а записывать. Для истории хотя бы.

Младший… Симпатичный задумчивый малыш, полная противоположность старшему – непоседе и хулигану. Морща лоб постоянно о чем-то напряженно думает…

Месяц просидел с ними обоими дома – супруге участь облегчал. Думал – свихнусь а нервной почве…. На прошлой неделе появилась возможность поехать в Москву. Поехал.

Сказка… с ужасом пополам. Ужас- собственно Москва. Наверно, я никогда к ней не привыкну. Удушливая в прямом и переносном смысле атмосфера, подавляющая концентрацией в воздухе чувств и мыслей огромной толпы – злобы, стяжательства, похоти, голода… Духовный смрад, одним словом. Москву не узнать. Внешне – особенно. Сперва думал, что напрягает потому, что город большой. Ни фига. Сколько ни ездил в Киев – ничего подобного. .

Сказка…. Тишина читальных залов, нарушаемая лишь шорохом ветхих страниц…. Но главное – находки… Былое ощущение «момента истины» уступило место чувству информационного пресыщения. Как голодающий на царском пиру. Смаковал, обсасывал особенно вкусные вещи. Таковых оказалось немало. .

На книгу материала теперь достаточно. Дай мне, Господи, терпения довершить начатое, во славу Твою.

Познакомился с М.Г. Устиновым. Монархисту велел слать нижайший поклон. Окончательного мнения о нем я, правда, так и не составил… Подумать надо…

Получил от него в подарок диск с песнями. Вроде ничего. Но перепетые старые – откровенно слабы против изначальных вариантов…

…

Завтра надо на работу выходить. Не хочется… Но надо. Хоть месяц плодотворно поработать напоследок, чтобы не стыдно уходить было. Впрочем, поработать – не проблема, проблема – куда уходить? Да… хреново с работой… И детям голодным этого не объяснишь…

Впрочем, с Божьей помощью обязательно что-то появится. Не сомневаюсь…

 

Разумеется, речь идет не об Антоне Семеновиче. Белогвардейцем был младший брат нашего выдающегося земляка. Упоминаний об этом брате вы не найдете ни в одном советском биографическом  издании о Макаренко, хотя именно он в свое время заложил основы будущего учения великого педагога.

Виталий Семенович Макаренко был на 7 лет младше своего брата Антона. Он родился ровно 110 лет назад, в апреле 1895 г., в городе Белополье Харьковской губернии (ныне – райцентр Сумской области), в семье цехового мастера. Вскоре семья Макаренко переехала в город Крюков той же Харьковской губернии, неподалеку от Кременчуга. Именно здесь начался педагогический стаж старшего из братьев Макаренко – юный Антон поступил учителем в Крюковское железнодорожное училище. Одним из первых учеников будущего педагогического светила был его младший брат, окончивший до того несколько классов Кременчугского реального училища. Едва Виталий успел получить среднее образование, как началась Первая мировая война.

Не дожидаясь призыва на военную службу по возрасту, он поступил в Чугуевское военное училище, прошел четырехмесячный учебный курс военного времени и был произведен в офицеры.  Вскоре молодой прапорщик попал на фронт и в день начала знаменитого Брусиловского прорыва принял командование ротой. Первый боевой опыт ознаменовался для Виталия первым ранением и отправкой в тыл. Вылечившись и вернувшись в полк, он по-прежнему под пулями не гнулся, а храбро рвался в атаки. В итоге – еще три ранения, чин поручика и орден Св. Владимира IV степени. В общем, младший Макаренко был бравым воякой, в отличие от старшего – хилого, застенчивого, панически боявшегося воинской службы и ненавидевшего ее….

Однако многократные ранения дали себя знать и вскоре по состоянию здоровья Виталия Макаренко отправили служить в тыл, в Киев.  Здесь, в должности помощника военного коменданта железнодорожной станции, его и застал большевистский переворот. Опьяневшие от разгула и вседозволенности солдаты буквально выбросили офицера-инвалида на улицу. Впрочем, это был для него едва ли не самый благополучный исход – в то время офицеров убивали массово, просто так – за погоны на плечах…

Короткая, но доблестная служба в Российской армии закончилась. Виталий Макаренко уехал к себе, в Крюков. Антон в это время уже работал инспектором местного железнодорожного училища и великодушно предложил брату место преподавателя – физкультуры, рисования и математики. Вчерашний офицер, еще донашивавший военный мундир, покорил сердца ребятишек рассказами о сражениях и подвигах. А вскоре, поощренный вниманием детей к его боевому прошлому, по собственной инициативе ввел в занятия военные элементы: строевую подготовку и маршировку. Воспитанники восприняли «милитаризацию» с энтузиазмом, а вот братец воспротивился. Он был принципиальным противником военных и всего военного и не раз гневно заявлял брату: «Я не хочу здесь заводить казарму!» Но уговоры сделали свое дело – старший Макаренко сдался. Вскоре у небольшого школьного «отряда» даже появилось собственные знамя. Пройдет несколько лет, и оно появится в легендарной макаренковской коммуне имени Горького. Как и театральная деятельность воспитанников, начатая в Крюкове также по инициативе Виталия. Актерский опыт он получил опыт еще во время учебы в реальном училище и теперь организовал самодеятельную театральную группу - драматический кружок им. В.Г. Короленко, который вскоре уже выступал перед публикой. Да так успешно, что на деньги собранные со спектаклей удалось купить инструменты для собственного духового оркестра. С тех пор знаменосную колонну воспитанников под командованием Виталия Макаренко можно было встретить в окрестностях Крюкова в любую погоду – бодро марширующей под звуки труб…

Германскую оккупацию и правление гетмана Скоропадского братья Макаренко пережили более или менее спокойно. Но потом пришли большевики и принесли с собою красный террор, постоянно усиливавшийся по мере приближения к Крюкову белой Добровольческой армии. "Наступили мрачные, тяжелые дни, - спустя много лет вспоминал сам Виталий Семенович. - Людей арестовывали и уничтожали не за какое-нибудь преступление, но только за то, что могли быть "потенциальными" врагами. У нас (как и везде) арестовывали ночью, без суда на грузовиках отвозили на Кременчугское кладбище и там расстреливали. Среди арестованных были рабочие и крестьяне. Никто никому никакого отчета не давал. Уже несколько человек из моих друзей офицеров погибли. Грозная опасность повисла над моей головой".

«Преступление» Виталия Макаренко по большевистским  понятиям было действительно ужасным - он был офицером. Сознавая опасность, с конца июня 1919 года Виталий перестал ночевать дома. А когда через несколько дней жена сообщила, что местная ЧК собирается его арестовать и расстрелять ближайшей ночью, Макаренко ушел из Крюкова и целый месяц скитался по окрестным полям. Несколько раз натыкался на отступавших по окрестным дорогам красноармейцев, однажды те даже обстреляли его из винтовок и он едва успел скрыться в огромном кукурузном поле. Тем временем звуки артиллерийской канонады все приближались. И вот однажды Виталий увидел на железнодорожной станции бронепоезд с трехцветным русским национальным флагом - Крюков и Кременчуг были освобождены от большевиков Добровольческой армией.

В эту армию его и мобилизовали по возвращении в Крюков. Однако вместо того чтобы отправить на фронт, его откомандировали в распоряжение начальника Крюковской контрразведки. Возможно, начальство учло четыре ранения, полученные им на австрийском фронте, а возможно, и то обстоятельство, что он - местный житель и лучше знаком с местными условиями. Контрразведка белых была поистине образцом гуманности, после месяцев большевистской бойни. За четыре месяца пребывания в Крюкове белых, ею было арестовано всего два человека! Но все равно Антон Семенович службу брата не одобрил и от греха подальше уехал из Крюкова в Полтаву. Видимо, уже тогда, будучи человеком проницательным и предвидя исход гражданской войны, он сделал окончательный выбор в пользу красных…

Виталий так же окончательно выбрал противоположную сторону. Но душа боевого офицера томилась в мундире контрразведчика. И в ноябре 1919 года поручик Макаренко во время одной из командировок в Харьков без разрешения начальства оставил службу в контрразведке и поступил пулеметным офицером на бронепоезд "Генерал Марков", который действовал против частей Красной армии и петлюровцев. Воевать, однако, пришлось недолго - уже декабре 1919 года белые начали отступать по всему фронту. Виталий Макаренко попал в Крым, а в ноябре 1920 года вместе с остатками врангелевской армии навсегда покинул Россию…

В то время как младший брат влачил жалкое существование изгнанника, скитаясь по Балканам, всходила звезда старшего брата. Колония для беспризорников имени Горького, которую организовал и возглавил Антон Семенович, становилась все более популярной в стране Советов. О ней все чаще писали в газетах и журналах, опыт Макаренко получал признание и брался на вооружение всевозрастающей армией советских педагогов. Отголоски славы молодого педагога-новатора докатились и до Болгарии, где проживал в то время его брат. Узнав адрес колонии, он написал Антону письмо. Между ними завязалась оживленная переписка. И, удивительно, но, похоже, преуспевающий педагог чуть ли не завидовал эмигрантской судьбе брата. В его письмах этого времени нет и намека на то радостное воодушевление, каким была охвачена послевоенная Советская Россия. Его слова, обращенные к брату, проникнуты грустью и безысходностью.

«...Я живу среди темных дикарей – писал Антон Семенович брату. - В Крюкове мерзость запустения. Кинотеатр сгорел, и на его месте стоят живописные развалины... Ничего похожего на твою жизнь: Константинополь, Черное море, Греция и пр.…. Черт возьми! Ты - в Ницце. Об этом можно только мечтать...».

Свои же успехи на педагогическом поприще старший Макаренко не ставил выше тех, что когда-то достиг вместе с братом и благодаря его помощи:

«...Ребята, по существу, не очень отличаются от учеников, которых мы имели в Крюковском училище. Я не описываю тебе много деталей, так как для тебя здесь нет почти ничего нового. У нас есть знамя, есть оркестр, есть прогулки…».

Не раскрывая истинных причин своей тоски, Антон Семенович осторожно намекал брату на атмосферу жизни, царившую в стране, где уже вставала тень Большого Террора:

«Я не могу тебе писать ничего другого, кроме описания наших ребят и наших поросят. Я думаю, что тебе рано еще возвращаться на родину. Разбушевавшееся море еще не совсем успокоилось...»

Вскоре Макаренко не смог писать за границу даже о ребятах и поросятах. Виталий окончательно потерял связь с братом. Он не знал ни о начавшихся в 1928 году нападках на Макаренко со стороны его противников-педологов, ни о резолюции Украинского НИИ педагогики, осудившей воспитательные методы Макаренко, ни о его увольнении с должности заведующего колонией имени Горького…. Впрочем, начавшие было сгущаться над головой Антона Семеновича тучи, с переходом его на должность заведующего Харьковской трудовой коммуной имени Дзержинского, рассеялись и слава о нем загремела еще громче. Но связь с братом восстановить так и не удалось. К тому времени тот уже уехал во Францию, где организовал свое художественное фотоателье и вполне сносно обустроил свою жизнь на чужбине.

3 апреля 1939 года, в Париже, Виталий Макаренко купил русскую газету “Последние Новости”, развернул ее и в глаза ему бросился заголовок “Умер писатель А. Макаренко”. Он несколько раз перечел короткую заметку и сомнений больше не осталось: брат Антон покинул его навсегда. Виталий отслужил в русском соборе панихиду и долго потом не мог сдержать слез…

Педагог Макаренко умер, а дело его жило и побеждало. Его имя и опыт завоевали мировую популярность. В педагогической науке появилась даже особая отрасль – макаренковедение. Как и любая наука тех лет она сразу же была поделена на «советскую» и «буржуазную». Представители последней, не в пример своим советским коллегам, сумели достичь больших результатов в деле изучения биографии Макаренко. Особенно преуспели в этом сотрудники Лаборатории А.С. Макаренко Марбургского университета из Германии. В 1970 г. они разыскали Виталия Семеновича Макаренко во Франции и убедили его написать воспоминания. Сам Виталий Семенович не дожил до выхода их в свет на русском языке. Он умер 22 июля 1983 года в возрасте 88 лет в доме для престарелых в городе Йэр, недалеко от Тулона, на юге Франции. Советские макаренковеды, ни разу не упомянувшие о его существовании, тем не менее, неоднократно и без ссылок на источники включали целыми страницами в свои авторские тексты отрывки из его воспоминаний, опубликованных в Германии и Италии. Единственным упоминанием об этих воспоминаниях в СССР стала статья под названием «Фальсификаторы. Как в Марбурге создают “новый образ” А.С. Макаренко», опубликованная в 1973 году в «Учительской газете». Автор этой статьи – некое светило советской педагогической науки, скромно умолчав о том, что автором этих воспоминаний является родной брат Антона Семеновича Макаренко, «авторитетно» назвал их “информацией, полученной от одного престарелого белоэмигранта, который не скупится на антисоветские измышления”. И лишь совсем недавно, когда пик популярности Макаренко на его родине давно минул, здесь, наконец, были изданы на русском языке воспоминания его брата….

....в общем, я ее без дрожи телесной и душевной слушать не могу….

Другие тоже, но эту… почему-то…

 

Над Дворцовой площадью…неба звон туманный…

Где последним оплотом России легли штабеля

И беспомощно-трепетный ангел с лицом Александра

Укрепить полудетской молитвой желает тебя…

 

А девчонка на ангела смотрит с наивною верой

Лишь вчера по конспектам успев зазубрить пулемёт

На родной Петроград ты впервые глядишь из прицела

На родной Петербург ты глядишь из дворцовых ворот…

 

И сгущается мрак непробудной октябрьской ночи

Над изгибом искрящихся юностью черных бровей

Полупьяной толпою матросов, солдат и рабочих

Окружая, Россия, последних твоих дочерей…

 

И молитву над вами творит обезумевший ангел

Устремляя в распятое небо поверженный крест

Защитишь только ты полудетским своим заклинаньем

От расправы своих белокурых российских невест…

 

И, пожалуй, дело не столько в словах, сколько в авторе-исполнителе. Маленький, чудаковатый человек с золотыми погонами и огромной душой. Диссидент, казак, белогвардеец и воин, с гитарой наперевес в Приднестровье поднимавшийся и поднимавший роту в атаку. Верноподданный Государыни Марии… Поэт, искреннее и живее стихов и песен которого мне в жизни не доводилось слышать. Живой кусочек ТОЙ России…

Милости прошу, дорогая Настя_Кистенёва !:)

ХАРЬКОВСКИЙ СТАРТ МАННЕРГЕЙМА

 

Этот человек едва ли нуждается в подробном представлении читателю, достаточно лишь перечислить его главные звания и заслуги: генерал-лейтенант русской армии, Георгиевский кавалер, регент Финской республики, главнокомандующий финской армии, творец знаменитой «линии Маннергейма», маршал и президент Финляндии.… Сегодня даже среди историков мало кто знает, что его блестящая карьера начиналась в Харькове. И еще меньше – то, что здесь она могла закончиться, так и не начавшись. Ибо впечатления от харьковской жизни чуть было не заставили будущего маршала отказаться от идеи стать военным…

 

Из 83 лет своей жизни Карл Густав Эмиль Маннергейм более 70 отдал воинской службе. Служба эта, как писал на склоне лет сам барон, «…началась со случая, который оказал решающее влияние на мою жизнь. Я имею в виду отчисление из кадетского корпуса в Финляндии и поступление в Николаевское кавалерийское училище в Петербурге».

Маннергейм не был прирожденным военным. Ему с детства были присущи строптивый характер и абсолютное нежелание подчиняться кому бы то ни было. Его дважды выгоняли из учебных заведений. Сперва из школы, где юный барон расколотил камнями немало окон, а через несколько лет и из финского кадетского корпуса - за самоволку. В общем, дисциплина у Густава хромала. Зато с амбициями у него было все в порядке. Потеряв шансы на службу в финской армии, на прощание товарищам по корпусу он заявил: «Отправлюсь в Петербург, поступлю в Николаевское кавалерийское училище, а затем стану кавалергардом». Сокурсники лишь посмеялись над провинциальным подростком, возмечтавшим попасть в лучший кавалерийский полк России и служить в личной гвардии Его Императорского Величества, тогда как не каждый его ровесник из лучших русских дворянских семейств мог удостоиться подобной чести. Впоследствии Густав доказал, что его слова не были пустой юношеской бравадой…

Подойдя к делу осуществления своей мечты с чисто финской неторопливостью, он течение года зубрил университетскую программу в частной школе и весной 1886 года сдал необходимый для поступления в Николаевское кавалерийское училище университетский экзамен. Однако училище требовало от соискателей на юнкерские вакансии еще и хорошего знания русского языка, с которым у молодого Маннергейма было, мягко скажем, туговато. Его родным языком был шведский, на котором в то время разговаривала почти вся Финляндия. В кадетском корпусе он, впрочем, кое-как учил русский язык, но этого было явно недостаточно. На счастье Маннергейма, будучи сам беден, он обладал многочисленными состоятельными родственниками. Одним из них был харьковский предприниматель финского происхождения Эдуард Эдуардович Бергенгейм. Лет за десять до описываемых событий он основал в Харькове первый на Юге России завод по производству керамической плитки. (Кстати, этой плиткой до сих пор вымощены некоторые цеха завода имени Малышева, пол в Благовещенском соборе и некоторых других церквях, а основанный Бергенгеймом завод работает и поныне.) К этому-то Бергенгейму летом 1886 года юного Маннергейма и отправил его опекун, дядя по матери Альберт Юлин. Дядюшка, на чьем иждивении был Густав, хотел, чтобы племянник поупражнялся в русском языке, а главное - воочию увидел Росиию и армию прежде, чем принимать какие-то жизненно важные решения. Благо, в Харькове в то время недостатка в военных и в кавалеристах в частности не ощущалось.

«Моим сердечным другом и хорошим учителем стал один из казаков-кавалеристов — весьма образованный человек, прошедший военное обучение в Петербурге» - писал впоследствии маршал Маннергейм в своих мемуарах. В Харькове в описываемое время стоял лишь один казачий полк – 1-й Оренбургский. Прибыл он сюда за четыре года до приезда Маннергейма. Скорее всего, именно в этом полку и служил его учитель. К сожалению, маршал в своих воспоминаниях уделил харьковскому периоду своей жизни очень мало внимания. Восстановить подробности помогла его переписка, опубликованная совсем недавно.

Вслед за своим учителем – капитаном Сухиным Маннергейм отправляется в близлежащий городок Чугуев, куда на лето стягивалась вся кавалерия. В Чугуеве Густав проводит несколько недель, занимаясь русским языком и верховой ездой, присматривается к военной жизни. Первые впечатления таковы, что он готов отказаться от своих замыслов о военной карьере. В письме к своему дяде Альберту Юлину, отправленном из Чугуева 10 августа 1886 года, Густав пишет:

«Здесь, в России, я попробовал вникнуть в положение военных великой отчизны, и чем глубже я нырял в это море, которое называют Российской армией, тем более мутной и тем менее соблазнительной казалась мне вода. Полученные мною сведения разрушили многие мои иллюзии, и я смотрю на военную жизнь совсем иными глазами, чем прежде. В своем воображении я водрузил Российскую армию на высокий пьедестал, но пьедестал этот теперь сильно понизился. Кроме того, служба в финансовом отношении далеко не так выгодна, как я представлял. Оклад невероятно мал. В гвардейской кавалерии, как и в большинстве армейских кавалерийских полков, младший офицерский состав на жалование прожить никак не может. Генеральный штаб, который представлялся мне блестящим, - обиталище лакеев. Капитаны, подполковники, даже полковники Генерального штаба - на посылках у командира корпуса. Перечислю некоторые оклады, чтобы дядя сам увидел, каково финансовое положение офицеров…» Здесь Маннергейм скрупулезно перечисляет размеры должностных окладов в зависимости от офицерских чинов, и продолжает: «...Как видит дядя, здесь военных не соблазняют мирской маммоной. Кроме того, могу ручаться, что заслуги и знания ничему не помогут, а хорошую карьеру можно сделать, только если умеешь пресмыкаться и втираться в доверие. Конечно, в военной жизни есть свои положительные стороны, и я уверен, что мог бы как офицер обеспечить себе довольно приличную будущность, но может быть, умнее все же вернуться в Финляндию, сдать экзамен на аттестат и затем прочно взяться за какую-нибудь штатскую профессию. Тогда я был бы полезен моей стране и избежал бы сидения на кислой капусте здесь, в России, и постепенного таким образом обрусения…».

К слову сказать, эти строки очень красноречиво характеризуют время правления Александра III, за свою внешнюю политику прозванного «Миротворцем». Как видим, юный Маннергейм даже мысли не допускает о возможности войны и боевой карьере. Армия пугает молодого романтика тылом и рутинностью. Пугает до такой степени, что в письме к дяде сквозит робкая просьба о разрешении сменить выбранное поприще и даже готовность, бросив все, бежать подальше из опостылевшего Харькова и пугающей военной службы:

«…Если дядя одобрит это мое предложение, я вернусь через несколько недель в Финляндию, подучу в течении пары месяцев с Калле финский язык в Руовеси и затем подготовлюсь к экзаменам на аттестат. В ином случае останусь здесь и попробую действовать в соответствии с пословицей: "посадил черта в лодку - вези до берега».

Немало место в письмах Густава занимают жалобы на бытовые неудобства Харькова. Не имеющий никаких средств и полностью зависящий от дяди, юноша был вынужден давать ему регулярные денежные отчеты. Описывая свои расходы, он, в частности, отмечает:

«...Я много пользовался извозчиком, потому что расстояния в Харькове такие длинные, что редко бывал случай идти пешком даже к моему преподавателю (дорога туда и обратно к Сухину по жаре занимает полных два часа). Употребление напитков опять-таки из-за того, что харьковскую воду нельзя пить...».

Последнее наблюдение просто умиляет! Ах, Харьков, ты совсем не изменился за сотню лет: на дворе XXI век, а твою воду по-прежнему пить нельзя…

Постепенно мрачность первых армейских впечатлений Маннергейма рассеивается. Он колеблется в выборе будущей профессии. Служба в российской армии имеет много преимуществ, не последнее из которых - избавится от опеки родственников. И эта служба страшит его все меньше. Не последнюю роль в этом сыграл русский офицер-наставник. Вскоре Густав пишет брату Карлу: "Мой учитель Сухин говорит, что если я буду все время так же прилежен, как до сих пор, то осенью 1887 могу поступать в Николаевское кавалерийское училище в Петербурге. Я не хотел бы становиться офицером армейского полка, но после гвардейского кавалерийского училища можно сделать хорошую карьеру…".

Мог ли предполагать простой харьковский офицер, какую роль сыграют его слова в мировой истории? А ведь отнесись он свысока к долговязому косноязычному финну, издергай его придирками или снисходительной иронией и отбей тем самым последнее желание посвящать жизнь армии – не было бы маршала Маннергейма, а может и самой Финляндии, обязанной последнему своей независимостью… Кто знает, возможно, именно Сухин сумел первым разглядеть в юноше зачатки будущего полководца. Так или иначе, но, судя по всему, именно он поддержал Густава, укрепил его дух, обнадежил и заразил воинской романтикой. И эта романтика, в конце концов, победила малодушие.

"Я начинаю убеждаться, что мне больше подходит сидеть на коне и сражаться с саблей и пистолетом в руках, чем чахнуть на украшенном кожей конторском стуле, с утра до вечера переписывая сухие документы, – пишет Маннергейм в следующем письме брату.

Большинство биографов Маннергейма отмечают, что после жизни в Харькове он совершенно переменился: отныне одним из главных свойств его характера стала целеустремленность. Густав вернулся в Хельсинки и поступил в последний класс частного лицея, чтобы сдать весной выпускные экзамены, дающие право на поступление в военное высшее учебное заведение. И хотя за время учебы он успел переболеть тифом, тем не менее, сдал экзамены по всем предметам. В том числе по русскому языку - на отлично. Уроки харьковского офицера дали себя знать…

Следующим летом Маннергейм снова поехал в Росиию. Посетив поместье своей крестной под Курском, он поспешил в знакомые уже места - Харьков и Чугуевский военный лагерь, где не только вновь берет уроки русского языка у Сухина, но даже принимает непосредственное участие в военных маневрах.

А уже в августе начинались вступительные экзамены в Николаевское кавалерийское училище. Чтобы получить разрешение держать их, пришлось пустить в ход связи: Густаву помогла его вторая крестная, муж которой был хорошо знаком с начальником училища. Маннергейм сдал математику, физику, законоведение, французский и русский языки - и поступил. Через два года он выполнил первую часть обещания, данного при изгнании из кадетского корпуса – окончил училище одним из лучших. А еще через несколько лет, отслужив положенный срок в армейской кавалерии, сдержал слово до конца – поступил на службу в Лейб-Гвардии Кавалергардский полк. И во время коронации Николая II в 1896 году возглавил торжественную колонну…

Впереди у него была вся жизнь. Русско-японская война, на которую пошел добровольно. Первые награды и ранения, первый генеральский чин в 45 лет. Командование кавалерийским корпусом в Первой мировой. Две революции, гражданская война с финской красной гвардией и приход к власти в отделившейся Финляндии. «Зимняя война» с СССР и прорыв «линии Маннергейма». Вторая мировая и союз с Германией. Избрание президентом и сохранение независимости побежденной страны. Горячая любовь финского народа и безмерное уважение всей Европы…

Приветствую нового ПЧ с таким ласкающим слух именем - ТАКТИК!:)

Жаль только, похоже, он, как и многие неглупые, в сущности, ребята поддался соблазну симпатий национал-большевизму. По крайней мере, такой вывод можно из его дневника сделать. Апологетика неосталинизма и все такое... А я - матерый белобандит, ненавидящий большевиков... Впрочем, надеюсь, это не станет преградой нашему сосуществованию и общению на ли.ру...:)

При этом убивают как минимум три вещи, с которыми нельзя не считаться:

1. Уровень читательской аудитории

2. Ограниченность газетной площади

3. Требования т.н. "политкорректности"

 

И четвертая - необходимость зарабатывания на хлеб журналистским трудом...

 

ЛЕГЕНДЫ И БЫЛИ ЦАРСКОГО ХАРЬКОВА

Большую часть своей 350-летней истории Харьков, как и вся Россия, пребывал под скипетром и короной царей династии Романовых, не раз осчастливливавших его жителей Высочайшими посещениями. Каждое из них оставило в истории города свой след …

Петр Первый приехал первым

Пардон за каламбур, но так оно и было – первым наш город посетил царь Петр, названный потомками Первым. В тревожное для России время шведского нашествия царь приехал в харьковскую крепость, под стенами которой, по одной из версий историков он и планировал решающее сражение со шведами. Тщательный осмотр и укрепление крепости не были, впрочем, главным мероприятием по подготовке к такому сражению, судя по тому, что визит свой Государь начал не с инженерно-фортификационных работ, а с молитвы о даровании победы русскому оружию. Молился Петр в Николаевской церкви, которая находилась в районе нынешней площади Конституции. Именно сюда из села Каплуновка Ахтырского уезда Харьковской губернии царь вызвал священника тамошней церкви Иоанна со знаменитой чудотворной Каплуновской иконой Божьей Матери. По преданию, в это время шведы, дошедшие до Каплуновки, попытались поджечь церковь, но у них ничего не получалось. Тогда Мазепа объяснил недоумевавшему Карлу, что, вероятно, это чудо происходит потому, что в церкви находится чудотворная икона. Когда же выяснилось, что икона находится в Харькове, Карл сказал: "Церковь и без иконы не могли зажечь, а где будет она сама, там нам очень ненадёжно будет". Так оно и случилось. Правда, не под Харьковом, а под Полтавой. Ожидая сражения, Пётр I велел носить Каплуновскую икону Божьей Матери пред полками, а сам со слезами молил Царицу Небесную о победе. И во время битвы распорядился поставить икону на поле боя. Чем закончилась эта битва – все мы знаем из школьного курса истории…

… а второй – Екатерина Вторая

Совсем другими были обстоятельства следующего монаршего визита в Харьков. Да и время было другое – благословенное время небывалого расцвета России, «золотой век» Екатерины Великой. Императрица посетила Харьков в 1787 году, возвращаясь из путешествия в Крым. Вот как описывается это знаменательное событие в «Исторической хронологии Харьковской губернии»: «В Харьков въехала государыня 10 июня около 8 часов вечера и была встречена на Холодной горе преосвященным Феоктистом, губернатором Норовым, представителями города и народом. При духовой музыке, помещенной на триумфальных воротах, сто одном выстреле из пушек государыня проследовала во дворец…».

Дворец этот, построенный специально к приезду Екатерины в Харьков, цел и поныне. После визита царицы в нем разместилась резиденция губернатора, а потом – открывшийся в Харькове университет. Сегодня в нем располагается часть университетской библиотеки…

Но вернемся к визиту Императрицы. Далее автор «Хронологии» пишет: «Вечером было гулянье с иллюминацией и фейерверком. Утром, после краткого молебствования в Успенском соборе, Ее Величество отправилась в дальнейший путь». В это краткое описание не вошли легенды, сопровождавшие едва ли не каждый шаг Екатерины Великой и не сделавшие исключения из ее пребывания в Харькове. Одна из них описывает встречу царицы со знаменитым философом Сковородой. Проезжая через Харьков, Екатерина II, наслышанная о философе, увидала его и спросила: «Отчего ты такой черный?» - “Э, вельможная мати, - ответил Сковорода, - разве ж ты где видела, чтобы сковорода была белая, коль на ней пекут и жарят и она вся в огне?».

А по одной из «топонимических» легенд, Государыня, осматривая Харьков, будто бы распорядилась построить тюрьму, указав местом ее возвышающийся неподалеку безымянный холм: «А тут - быть «холодной»!». С тех пор якобы и появились название Холодная гора и тюрьма на этой горе…

На известную долю царского внимания, вылившегося в географических названиях, издавна претендуют и жители многих окрестных сел. Хорошево, Безлюдовка – все это якобы отзвуки высказанных вслух путевых впечатлений Екатерины…

Единственный, но не последний визит

Следующего царского визита харьковчанам пришлось ждать целых тридцать лет. Сын Екатерины Павел за недолгое время своего царствования (1896-1801) приехать в Харьков так и собрался. А сыну его и внуку Екатерины Великой Александру I, прозванному в народе Благословенным, долгое время было не до визитов в провинциальные города. Находились дела куда поважнее – наполеоновские войны, вторжение французов, их изгнание и заграничные походы.… И лишь  17 сентября 1817 года Александр I, наконец, приехал в Харьков. В честь этого знаменательного события в доме Дворянского собрания на Николаевской площади состоялся бал, а затем, как повествует уже известная нам «Историческая хронология Харьковской губернии»,  царь «…изволил прибыть в соборную церковь, прослушать там краткое молебствие и отбыл в дом купца Ломакина, где изволил остановиться. На другой день, в 8 часов утра, Император прибыл в университет, где ему были представлены профессора и все студенты; их вызывали по фамилии, они кланялись и уходили. Осмотрены были библиотека и кабинеты. В поданной Ему книге Государь написал: 18 сентября 1817 года. Александр».

Единственный прижизненный визит Александра I в Харьков не стал, тем не менее, последним. В конце 1825 года царь скончался при странных обстоятельствах в Таганроге. По пути следования в столицу, 9 января 1826 года, тело умершего Императора было доставлено в Харьков. Закрытый гроб с царственным прахом сопровождал конвой  улан Чугуевского полка, среди которых, кстати, был рядовой Ефим Репин – отец будущего великого художника Ильи Репина. Гроб с телом царя простоял в Успенском соборе Харькова три дня - до 12 января. Впрочем, до сих пор доподлинно неизвестно - действительно ли царь находился в этом гробу. По одной из распространенных версий, имеющей немало сторонников среди историков, смерть была фальсификацией, а Александр еще долгое время жил под именем богобоязненного старца Феодора Кузьмича в далеком скиту…

Через Харьков - в Чугуев

С появлением Украинских военных поселений с центром в Чугуеве именно этот маленький городок на ближайшие полстолетия в ущерб Харькову стал центром повышенного монаршего внимания. Летние Государевы смотры кавалерии, маневры всех родов оружия, царские парады и церемониальные марши с салютами стали  традиционными для некогда провинциального Чугуева. Кстати, в городе до сих пор цел царский путевой дворец, в котором неоднократно останавливались  Николай I и Александр II.  Бывая в Чугуеве, цари  иногда попутно посещали и Харьков.

Николай I во время одного из таких посещений в 1832 году выразил недовольство постройкой университета,  определил новое место для женского института за городской заставой, где имелся большой сад, а также указал на отсутствие в Харькове парадного плаца.  В следующем году такой плац на Михайловской площади за свои средства устроил Харьковский купец, почетный гражданин Петр Дмитриевич Щелков.

А в октябре 1852 года, снова, будучи проездом в Харькове, Император счел нужным вмешаться в затянувшийся конфликт харьковского городского головы купца Алексея Рудакова с губернатором Сергеем Кокошкиным, которые никак не могли прийти к согласию относительно размещения и аренды торговых мест в городе. Выслушав доклад Кокошкина, царь взял его сторону и немедленно отправил Рудакова в двухлетнюю ссылку. Жандармскую карету, увозившую Рудакова, сопровождала длинная вереница роскошных экипажей - харьковское купечество выражало свою поддержку опальному голове…

После смерти Николая I и отмены военных поселений за Чугуевом еще долго сохранялась роль военного центра и города – царского любимца. Ибо подобно своему отцу, воссевший на трон царь Александр II был, прежде всего, военным, любившим и лелеявшем армию, которая вся – от солдата до генерала отвечала ему горячей взаимностью. Впрочем, как и весь народ, прозвавший отменившего крепостное право царя Освободителем.

Первый приезд Александра II в Харьков состоялся в сентябре 1859 года. Царь ехал в столицу из Чугуева, где накануне состоялась его историческая встреча со знаменитым Шамилем, неуловимым долгие годы «имамом Чечни и горного Дагестана». Взятого, наконец, в плен, Шамиля доставили в Чугуев, куда  на традиционный смотр войск приехал и царь. Шамиль был он при оружии, поскольку отнять кинжал у горца – смертельное оскорбление для него. Предсказать поведение фанатика-мусульманина вряд ли было возможно, но самоуверенный Александр II словно не замечал опасности. Через 22 года эта самоуверенность его и погубит. Народоволец швырнет бомбу в царский экипаж, промахнется и будет схвачен. Государь выйдет к своему убийце и скажет: «…Это ты, братец, бросил? Хорош. Хорош…». В этот миг подоспеет второй «братец» и новая бомба полетит под ноги императору…. А пока в честь Императора и Шамиля состоялся в Чугуеве военный парад и конные состязания, в которых принял участие и сын вождя горцев - Гази-Магомед, заслуживший похвалу Александра. Шамиль также отдал должное участвовавшим в параде сыновьям царя…

Сегодня от царских визитов в Чугуеве осталась живописная легенда, связанная с сохранившимся до сегодняшнего дня зданием бывших штабов военных поселений. Высокую башенку этого здания некогда украшали часы со звоном и музыкой, бывшие по тем временам шедевром часовой механики. В определенное время под бой и музыку из дверцы в часах выходили фигурки, изображавшие улана, гусара, драгуна и кирасира, маршировали и скрывались в другой дверце. С отменой военного поселения замерли и часы, за которыми некому стало следить. И вот однажды, ожидая приезда в Чугуев царя, городская общественность загорелась идеей эти часы завести. Однако и местные часовых дел мастера, и их коллеги из Харькова, осмотрев заржавленный механизм, сочли поставленную задачу невыполнимой. И тогда нашелся маленький чугуевский еврей-часовщик, за небольшую плату гарантировавший, что часы будут работать, но… только лишь пока царь будет в Чугуеве. Обещание свое он сдержал, и приехавший Александр II с восхищением любовался марширующими вокруг башни солдатиками. В это время внутри часов сидел уже знакомый нам часовщик и вращал шестеренки…

Чудесное спасение

Харьковская поездка Императора Александра III вошла в анналы мировой истории как едва  не лишившая Россию царя. 17 октября 1888 года во время крушения царского поезда у станции Борки Курско-Харьковского направления Императорской железной дороги (в 50 км от Харькова) Александр III и его семья лишь чудом остались живы …

В тот день Государь ехал через Харьков в  Москву. В полдень за стол в императорском вагоне сели царская семья и свита, генерал-адъютанты, министры, всего двадцать три человека. Цесаревич Николая, его братья и сестры сидели за небольшим столиком сбоку, а Александр - посредине стола. В момент падения он невольно вскочил. Вагон, сошедшего с рельс поезда стал разрушаться, его стены приплюснулись, крыша упала вниз и надавила на плечи Государя.  Отличавшийся огромным ростом и исключительной физической силой царь приподнял на плечах готовую рухнуть крышу, дал возможность выбраться наружу женщинам и детям и лишь затем покинул исковерканный вагон сам. По обе стороны насыпи валялись груды исковерканного металла, доски, под ногами скрипело битое стекло. Семь вагонов оказались разбитыми вдребезги, было много жертв. Вдоль полотна метались растерянные люди, слышались стоны и плач. Видя всеобщую панику и растерянность, царь принял на себя руководство спасательными работами. Солдатам охраны было приказано залпами стрелять в воздух - это эстафетой донесло сигнал бедствия до Харькова. Наконец появились военные медики с перевязочными средствами, пострадавшим начали оказывать первую помощь. Пять часов, ни разу не повысив голоса, никого не упрекнув, не сделав замечания, Государь отдавал приказания, организовывал работы, подбадривал раненых. Только когда были эвакуированы все пострадавшие, он выехал на станцию Лозовая, где не мешка были отслужены молебен и панихида.

Благодарственные молебны о чудесном спасении Государя и Семьи служила вся Россия. В Борках в память об этом событии был построен величественный храм. Увы, до наших дней он не сохранился, разрушенный большевиками…

Казалось, все обошлось благополучно. Однако после происшествия Александр III стал испытывать сильные боли в пояснице. У Императора обнаружился нефрит почек. Вдобавок зимой 1894 года царь простудился. Осенью того же года, почувствовав себя очень плохо, Александр отправился на лечение в Крым, но было уже поздно. 20 октября 1894 года император скончался. Во время его похорон вся Россия обливалась слезами….

Последний визит последнего Императора

Через неделю после смерти Александра III в дневнике молодого Императора Николая II появилась запись:

«28-го октября. Пятница. День свадьбы дорогих Папа и Мама! Сколько страданий для нее — ужасно! Помоги, Господь! Останавливались в Борках и Харькове для панихид. Везде такие же встречи — почетные караулы, все начальство, учебные заведения и пр.»

Скупые строки дневника не передают мысли и чувства Государя, охватившие его при виде места страшной катастрофы. Едва ли ему хотелось увидеть их снова. Во всяком случае, пройдет целых десять лет, прежде чем Николай Александрович снова приедет в Харьков…

Свой визит в Харьков 4 мая 1904 года Николай II предварил остановкой в деревне Малиновка под Чугуевом, где был лагерь пехотной дивизии, пятый по величине в Империи. Уже началась война с Японией, войска готовились к отправке на фронт. Император осмотрел квартировавшие в то время в Харькове полки -  Пензенский и Тамбовский пехотные и 1-й Оренбургский казачий, нашел их в отличном состоянии и напутствовал в поход. Затем вернулся в поезд и приехал к харьковскому вокзалу, где был встречен депутацией от Харьковской губернии. Проехав по городу, Государь отметил царивший в Харькове  образцовый порядок, однако задерживаться в городе не стал и, не мешкая, выехал в Полтавскую губернию…

Прошло еще десять лет, началась  мировая война, и Император вновь нанес визит в Харьков. Как и в прошлый раз, визит этот не затянулся. 23 ноября 1914 года,  в 9 часов утра Николай II прибыл в Харьков. После приема в зале дворянского собрания поехал в собор, где архиепископ Харьковский Антоний отслужил обедню. Затем царь посетил раненых - в трех клиниках университета и в доме дамского комитета. После завтрака продолжил объезд лазаретов, а уже в 4 часа пополудни уехал дальше на юг. Покидал царь наш город, как отмечено в его дневнике, «очень довольный встречей и порядком в городе и внешним видом войск». В истории Харькова это был последний визит последнего русского Императора…

НЕ СДАВАЙТЕСЬ!

(Обращение пессимиста)

О достоинствах людей прошлого можно судить по тому, как поступают их потомки

Ямамото Цунэтомо. Хагакурэ (Путь Самурая)

Господа русские патриоты! Обращаюсь только к тем, кого могу признать (с любыми поправками) моими единомышленниками. Считающие же себя «русскими патриотами», но твердо уверенные в том, что в 1917 году ничего особо сногсшибательного не произошло, а советский человек = человек русский может дальше не читать, хотя считать себя может продолжать кем угодно.

Сегодня, когда благодушные иллюзии начала 1990-х рассеялись, пришло время оглядеться и подсчитать потери НАШЕЙ с вами - НАСТОЯЩЕЙ России. Той самой, об истории которой наши с вами «вынужденные сограждане» имеют самое призрачное представление. Она не нужна им и неинтересна. Как, впрочем, и государству, у которого, тем не менее, хватает совести претендовать на историческую преемственность к Российской Империи. Не совсем ясно - чего в этих претензия больше: изощренного цинизма или банального невежества, но результаты того и другого мы в полной мере испытали на себе за последнее десятилетие. И продолжаем испытывать…

 Зарплаты в архивах, музеях и библиотеках откровенно нищенские и прожить на них невозможно. Сохранение бесценных фондов, переживших десятилетия большевистского разбоя, мало кого заботит. «Карьеристы от истории» лепят множество низкопробной продукции, двигаясь по служебной лестнице в «славных советских традициях», а ретивые литераторы и кинематографисты - не прочь «сшибить бабок» лубками «на исторические сюжеты», пользуясь тем, что «пипл хавает». А чего стоит спокойное закрытие и переезд Российского Государственного Исторического Архива в Петербурге, означающее только одно – невозможность появления в ближайшую пару десятилетий ни одной серьезной монографии по большинству тем, охватывающих историю Императорской России! Как видим, представления власти и общества о ценности исторического наследия весьма своеобразны, а понимание смысла его, похоже, вообще отсутствует…

Неудивительно поэтому что, плотно вступив в XXI век, мы оказываемся в положении «внутренних эмигрантов» и ходим «на своем поле – как подпольщики» – в окружении чужой, зачастую чуждой, а подчас и не побоюсь этого слова, и враждебной субкультуры, духовного вакуума.  И это закономерно. Воздерживаясь от оценок пути эволюции т.н. «массового сознания» последних полутора десятка лет, можем лишь уверенно констатировать: то, что можно назвать складывающим мировоззрением россиянина и государственной идеологией РФ (как впрочем, и иных государственных образований на постсоветском пространстве) русскому патриоту нравиться просто не может! Более того – возникает взаимное отторжение…

В начале ХХ века процесс этот, приняв крайне острую форму, вылился в массовый исход из России русских патриотов, продолжившийся в последующие десятилетия. Нам же сегодня идти некуда, незачем, да и нельзя. Ибо мы – «последние из могикан», которых и так с каждым годом становится все меньше. Причем по причинам в первую очередь общественно-экономическим. Имеется в виду отнюдь не физическая смертность, а «переход на беженское положение». Очень многих «заел» быт, кто-то решил «достичь успеха в жизни», а кто-то, что вполне нормально, целиком погружается в благородные заботы о семействе. Но к счастью, остались еще «не успокоившиеся», те, кто, стиснув зубы, продолжает свою незаметную работу. Просто потому что уже не может иначе - слишком сильно связал себя с Исторической Россией, превратив эту связь в образ жизни. К ним мое слово.

Господа! Наша Россия не нужна никому, кроме нас. Но и наша деятельность за прошедшие годы знала больше провалов, чем успехов. Глядя правде в глаза, мы вынуждены признать невозможность таких успехов и в обозримом будущем. Разве что случится Чудо...

Поэтому не стоит уподобляться ретивым молодым монархистам, которые готовы хоть завтра «учредить» Империю с монархом и вырезать для этого большинство своих оппонентов.  Но в то же время не стоит и сомневаться, отчаиваться или малодушничать, возводя в норму уродливые реалии окружающей действительности, а устав от ожидания Чуда – сомневаться в самой его возможности. Прошу Вас, господа, – НЕ СДАВАЙТЕСЬ! Держитесь! Не во имя будущего, которое призрачно и вряд ли радужно, а… ВО ИМЯ ПРОШЛОГО!!! Ради памяти и славы тех, кто сидел с князем Святославом в Доростоле и выходил с благоверным Александром на лед Чудского озера, тех, кто стоял насмерть на Куликовом поле и с Грозным царем штурмовал Казань, во имя «осадных сидельцев» воеводы Шеина в Смоленске и келаря Авраамия в Троице-Сергиевом монастыре, ополченцев «гражданина Минина и князя Пожарского», петровских солдат, стрельцов, ходивших на Крым с боярином Голицыным и гренадер, вошедших в него с фельдмаршалом Минихом, победителей Фридриха Великого и Наполеона, «николаевских солдат», ветеранов Кавказа и туркестанских походов.… Во имя памяти тех, кто сложил головы в полесских болотах и на равнинах Галиции, на кручах Карпат и в горах Кавказа.… Тех, кого вели в битву благоверные князья, Шереметьев и Меньшиков, Румянцев и Суворов, Багратион и Паскевич, Ермолов и Барятинский, Гурко и Скобелев, Юденич и Каледин.… Ради памяти сложивших головы в борьбе с красной чумой, растоптавшей Россию и уничтожавшей душу русского человека.… Ради памяти сотен тысяч тех, кто честно служил, и кто сложил головы «За Веру, Царя и Отечество» - ДЕРЖИТЕСЬ! Ибо «кто кроме нас»…

Или неизвестные подробности известной картины...

 

Окончив Академию художеств и получив за картину «Воскрешение дочери Иаира» большую золотую медаль, дающую право на заграничную командировку за казенный счет, уже знаменитый художник Илья Репин уехал за границу. Пробыв там три года, преимущественно в Париже, и не дождавшись окончания  срока командировки, он вернулся в Россию и сразу же поехал к себе на родину, в Чугуев. Контраст родного городка с опостылевшей за три года Европой, волна новых впечатлений, тем и образов для творчества буквально ошеломили художника. "Бывал на свадьбах, на базарах, в волостях, на постоялых дворах, в кабаках, в трактирах и в церквах... что это за прелесть, что это за восторг!!!" "A какие дукаты, монисты!! головные повязки, цветы!! A какие лица!!! A какая речь!!! Просто прелесть, прелесть и прелесть!!! – эти цитаты из писем Репина чугуевского периода его творчества неизменно повторяют искусствоведы. А период стал действительно плодотворным - в Чугуеве были созданы первые крестьянские портреты-типы «Мужичок из робких» и «Мужик  с дурным  глазом», написаны первая картина на революционную тему «Под жандармским конвоем», сценки «В волостном правлении» и «Экзамен в сельской школе». Здесь же Репин запасся типами для будущих картин. Так, мало кто знает, что Иван Грозный на знаменитой репинской картине был списан художником с чугуевского грузчика, случайно встреченного на базаре.…Но самым весомым итогом пребывания на родине стал знаменитый «Протодиакон» - первая работа художника,  экспонировавшаяся  у передвижников, с которыми оказалась безраздельно связанной вся дальнейшая творческая жизнь Репина.

Прототипом и моделью для написания этой картины художнику послужил, как известно, протодиакон Покровского собора Иван с чисто чугуевской фамилией Уланов. «А тип преинтересный! Это экстракт наших дьяконов, этих львов духовенства, у которых ни на одну иоту не полагается ничего духовного, - весь он плоть и кровь, лупоглазие, зев и рев, рев бессмысленный, но торжественный и сильный, как сам обряд в большинстве случаев. Мне кажется, у нас дьякона есть единственный отголосок языческого жреца, славянского еще, и это мне всегда виделось в моем любезном дьяконе – как самом типичном, самом страшном из всех дьяконов. Чувственность и артистизм своего дела, больше ничего!» - еще одна «крылатая» репинская цитата, особо любимая критиками в советское время как «разоблачающая природу духовенства». Едва ли Репин стремился «разоблачать», да попросту и не мог – как человек невоцерковленный истинной природы духовенства он не знал. Возможно, и портрет вышел не совсем правдивым, во всяком случае, известно, что сам Иван Уланов, как вспоминал Репин, остался им недоволен. Увы, сравнивать не с чем – иных портретов протодиакона по понятным причинам не существует. Да и вообще, к большому нашему сожалению сведений об Иване Уланове имеется очень мало, в основном только те, что оставил Репин. Поэтому недавно сделанная мной архивная находка претендует на роль если не уникальной в научном отношении, то, по крайней мере, изумительной в своей оригинальности. Оказывается, у протодиакона была дочь, судя по описанию которой, оставленному современником, тучность и телесная могучесть были характерными чертами не дьяконов вообще, а… всего лишь семьи Улановых.

Описание это принадлежит перу полковника Павла Сахновского - белоэмигранта и бывшего преподавателя Чугуевского юнкерского пехотного училища. Его воспоминания уводят читателя в 90-е годы ХІХ века, а фрагмент, посвященный «маудемазель Улановой» столь живописен, что заслуживает, с некоторыми комментариями, быть приведенным здесь полностью.

«Как бы не отделимой, сжившейся совершенно с юнкерской средой была, - до некоторой степени достопримечательность Чугуева, - дочь заштатного, на покое, Харьковского протодиакона – Уланова». Здесь автор делает сноску - примечание о том, что протодиакон Уланов – тот самый, послуживший моделью знаменитому художнику Репину, и продолжает: «…очень крупная девица, лет за 35, с талией обхвата в полтора, весом пудиков до семи, закармливавшая юнкеров варениками, блинами и замечательными слоеными пирожками с малиновым вареньем…».

Вот вам и «разоблачение»! Дочь, судя по всему, пошла в отца, а при таких кулинарных способностях дочери и, скорее всего, супруги наш протодиакон просто не мог быть тощим! Тем более, как видим, вкусной снеди в семье Улановых готовилось столько, что даже обладавшим немалым аппетитом юнкерам хватало…

Но даже не этим объяснялась популярность протодиаконовой дочки в Чугуеве:

«М-lle Уланова была завсегдатаем всем юнкерских вечеров и спектаклей. Юнкера иногда задавались целью загонять ее в конец в польке или в вальсе, - мазурки она не любила, - но это им не удавалось…- вспоминает полковник Сахновский, нередко бывавший распорядителем юнкерских балов. - Помню случай, когда ко мне обратился старик штаб-трубач Глущенко (30-го драгунского полка), обычно управлявший хором трубачей, со словами: «Ваше Высокоблагородие! Та будемо кончать: губы у трубачей вже попухли, а юнкера ничого не зроблять з нею, бо у ней импет»… Что такое «импет» - так и осталось для меня загадкой до сих пор: старик Глущенко не пожелал мне этого разъяснить…».

Остается и нам только догадываться, что именно подразумевал простодушный драгун под странным словом «импет». Может быть «иммунитет» к танцам, объяснявшейся силой и выносливостью здоровой девицы, могущей дать фору и юнкерам?

Окончание фрагмента воспоминаний, посвященного «протодиаковне», и через сто лет можно привести в качестве воспитательного довода о пользе кулинарных способностей незамужних девушек: «Девица Уланова, выйдя замуж за бывшего юнкера 1 роты Балтазара Калустова, два года объедавшегося у нее блинами и слоеными пирожками, еще в девяностых годах, покинула Чугуев и уже не «блистала» на вечерах…».

Эти строки полковник Сахновский писал в эмиграции, накануне Второй Мировой войны. Насколько же неординарной и запоминающейся была личность дочери протодиакона, насколько светлые чувства оставила она в душах современников, судя по тому, что и через полвека о расставании с ней вспоминали с нескрываемой грустью….

 

А мне еще два года назад понравилась вот эта новость:

Казаки второго отделения Оренбургского войскового казачьего общества не будут поздравлять своих возлюбленных с Международным женским днем. По сообщению верхнеуральской казачьей газеты ''Застава'', в этот день, 8 марта, революционерки Клара Цеткин и Роза Люксембург вывели на демонстрацию для борьбы за свои права германских проституток.
Автор материала, опубликованного в третьем номере ''Заставы'' за текущий год, делает вывод, что ''этот праздник, таким образом, становится по своей сути Днем проституток и поздравлять с ним добропорядочных женщин, значит наносить им оскорбление''.

4 марта 2003
Источник: http://news.gala.net

Поразился, неожиданно прочитав в эмигрантском парижском журнале полувековой давности слова, сказанные точно об мне:

"Кому не известен печальный образ «любителя старины», годами накапливающего у себя, и только для себя, материалы о дорогом всем нам прошлом, собирая дорогие всем нам предметы старины? Укрывшись в своей норе, такой любитель рыскает по архивам и музеям, годами переписывая документы, исписывая десятки тетрадей. Иной мечется по антикварам, по более доступным частным коллекциям, стараясь всеми способами овладеть предметом своей ненасытной страсти. Уходят года, любитель стареет, затем умирает и весь его труд пропадает даром. Никто, кроме него самого так и не знает, зачем и для чего промотал он свое бытие?..

Но, к счастью, встречается и иной тип любителя старины: он извлекает объекты, на которых любовно остановилось его внимание и, оправдывая себя словами Жорж Санд – «я сосредотачиваю свою жизнь вокруг предметов моей привязанности, я окружаю себя ими, как священным батальоном, который устрашает мрачные и удручающие мысли», - он мыслит, работает, но он и делится с близкими итогами своего труда, то ли путем докладов, то ли, что еще лучше, путем печатного слова.  Да, путем печатного слова, так трудно достижимого в наших условиях. И этот тип фанатика-любителя старины достигает своей цели и, иногда, с поразительным успехом..."

 

... и вот что получилось:

Пока я тут, весь зарывшийся в житейские проблемы, отсутствовал, у меня появилась новая ПЧ - nebodaleko

Приветствую!:)

А новые ПЧ появляются понемногу!:) Приветствую тебя, Барашка! Добро пожаловать!

Какая-то сумятица, сомнений вроде, обуяла. Начинаешь сомневаться даже в тех вещах, которые раньше казались незыблемыми. Причем почва этих сомнениями далека от логики, критики, скепсиса и умственных, а также нравственных поисков. А главное - начинаешь сомневаться в правильности самого хода мыслей своих и образа мышления... Когда, устав твердить себе постоянно "да, кругом дерьмо, но это неправильно, это бред, мираж, уродство" вдруг да и призадумаешься: "а может нет? может это дерьмо - и есть самая что ни на есть норма, смысл и содержание бытия, а прочее - чем жил и болел, как представлял и видел все, это все как раз и есть не более чем самообман, заблуждение, прелесть?" Такое себе "дерьмопораженчество". Усталость от ожидания чуда. И сомнения в тем самом. Хотя нет - сомнений в чуде по прежнему нет, есть сомнения в том, что до этого чуда доживешь и не захлебнешься в дерьме... Раньше  был  еще  какой-то  оптимизм, сейчас - нет. Степень взаимоотторжения с окружающей действительностью у меня, похоже, достигла критической отметки.

У Владимира Семеныча Высоцкого была песня о том, что "...все не так, как надо"? Все не то... А "то" - где оно? Кроме горячо любимого прошлого, хоть и не всегда красивого и хорошо пахнущего, но правильного, четкого и понятного...

Похоже, извечные вопросы типа кто виноват, что делать и быть или не быть затмевает один, главный и основополагающий вопрос: "А нафига?" И когда ответ на него не находится сразу, то приходит некая растерянность... Отсюда и упомянутые сомнения…

Документальный фильм о Беслане. Съемки в палате раненного осетинского мальчика. Камера сперва захватывает в кадр, а затем фокусируется на стоящей на больничном подоконнике иконе Царя-Мученика Николая. Случайность или пункт сценария? Находка режиссера или импровизация оператора? В любом случае – повод для размышлений….

 

О том, что нужно «очищение от старорежимных традиций» услышал сегодня в новостях в связи с пресс-конференцией «нового старого» генерального прокурора Украины Святослава Пискуна. Вот оно! Прорвалось наконец-то! Более красноречивой иллюстрации к моему восприятию сегодняшней атмосферы в стране трудно придумать, аналогия более чем очевидна: сегодня Украину охватил тот же психоз, что и «свободную Россию» после февраля 1917. Аналогия эта родилась у меня не сегодня и, может быть парадоксально, но то, что происходит сегодня в стране, мне…нравится. Уже тем, что дает возможность почувствовать на вкус атмосферу трагедии почти вековой давности, знакомую лишь по книгам и мемуарам…. А еще - тем, что Октябрь, который неизбежно следует за Февралем, не застанет меня врасплох. Вот только интересно: последует ли затем … Дон?

В новостях объявили: коммунисты готовятся установить памятник к юбилею Ялтинской конференции у входа в Ливадийский дворец. Скульптурная группа, в том числе – Сталин. Скульптуры уже изготовлены в Питере. Крымские татары встали на дыбы. Хоть они и козлы, но тут я с ними полностью согласен! Не место людоеду во Дворце Государевом! Коммунисты как всегда лицемерят: из песни, мол, слов не выкинешь, это наша история и все такое, в общем как обычно. Посмотрел бы я, чтобы они запели, если бы кто-нибудь решил ПО ПРАВУ установить в Ливадии памятник Государю и Царственным Мученикам…

А вообще, с этим надо что-то решать…. Не хватало еще…

Приветствую нового постоянного читателя - МонархистЪ ! Заходите, всегда рады!:)

 

Все-таки как полезно иногда рыться в собственном компьютере! Нашел только что статью Петра Николаевича Краснова, о наличии которой даже не подозревал. Приятный сюрприз! Настроение сразу улучшилосьJ

Нет, все-таки Краснов – замечательный писатель! Один из моих любимых…

 

Генерал П.Н. Краснов «Армия»

Существует мнение — в наше время оно стало очень распространенным, — будто после великой войны, когда "народы устали", достаточно собрать молодых людей (мужчин или женщин, все равно), дать им оружие, обучить их, как им владеть, — и армия готова...

В наши дни военная техника стала весьма совершенна. Изобретено множество машин для истребления людей: пулеметы, дальнобойные тяжелые пушки, аэропланы, газы, танки... Но (хотя это и кажется неправдоподобным) научить солдата владеть сложными современными орудиями войны — легче и скорее, чем грошовым орудием далекой старины.

Это не парадокс. Пулемет состоит из сотни мелких частей, гаек, винтов, пружин и колец, а шашка — из рукоятки, клинка и ножен. Но управлять пулеметом легче, чем рубить шашкой. Чтобы хорошо рубить, горцы и казаки с детства обучаются этому искусству: рубить лозу, глину, солому; рубить по водяной струе — по воде, так, чтобы она не давала всплесков;

по бараньей туше, по свободно подвешенному арбузу... И точно так же — научиться управлять мудреным танком или броневиком легче, чем научиться ездить верхом на самой немудреной лошади.

Машина упростила и облегчила участие в войне. Отсюда соблазн — сократить сроки службы. Отсюда соблазн — учить солдата, но не воспитывать его...

Армию называют великой молчальницей — "La grande muette". Ибо армия есть только покорное орудие в руках правительства, слепо и безоговорочно исполняющее все его предписания. Но эта великая молчальница говорит самым громовым голосом — голосом пушек и пулеметов; самым страшным языком — языком смерти. Она убеждает самым жестоким способом — способом крови.

Как же высоко должно быть воспитание Армии, из каких рыцарственных элементов она должна состоять — для того, чтобы иметь право переступать через кровь; для того, чтобы быть готовой отдать все — покой и уют, семейное счастье, силы, здоровье и самую жизнь во имя Родины, во имя ее спасения и блага.

Армия должна защищать Родину от врагов, от всяких врагов — "внешних и внутренних". Она должна отстаивать неприкосновенность границ государства, обеспечивать в стране мирную жизнь, оборонять Родину от порабощения извне и от унижения и разорения внутри. Если минувшая война была сурова — если она поставила под удар миллионы людей, никогда не готовившихся к войне, то грядущая война (а она придет, рано или поздно!) будет еще более жестока...

Сильно развившаяся военная техника дает неприятелю возможность перенести войну за войсковой фронт — глубоко в тыл, через "позицию", устроенную армией. Соблазн поколебать умы, вызвать у враждебного народа "пораженческую психологию" и тем принудить его к сдаче вызовет попытки разрушить жизненные, питающие армию центры. Дальнобойные пушки будут направлены на города с мирным населением. Аэропланы будут сбрасывать бомбы с удушливыми газами и микробами, будут стремиться достигнуть центров управления страной — столиц, промышленных и фабричных районов, чтобы внести панику среди служащих, разрушить чиновничий, бюрократический аппарат страны, прекратить работу заводов, разогнать рабочих. Специальные армии агитаторов и пропагандистов заблаговременно направятся в тыл, чтобы сеять смуту. Забастовки, рабочие беспорядки, митинги протеста против войны, пораженческая литература — все это будет мутить и отравлять внутреннюю жизнь страны.

"Внутренний враг" не всегда различаем, плохо осязаем, трудно уловим. Он искусно прячется в лукавых сердцах... Он соблазняет ложными посулами. Бороться с ним тогда, когда он уже развернул флаги мятежа и вышел на улицу, — поздно. Жертвы в столкновениях вызывают жалость и смутное сочувствие к бунтовщикам, и не ослабляют, но разжигают и расширяют мятежное движение.. Поэтому Армия должна уметь предупреждать эти болезненные вспышки: она должна иметь такое влияние на народ, чтобы одна мысль о существовании Армии не допускала в душах и желания беспорядков.

И вот во время войны Армия будет защищать страну свою грудью от вторжения врагов; она близко подойдет к гражданскому населению, и от ее поведения и настроения, от ее духа будет зависеть успех или неуспех, победа или поражение.

А в мирные годы, не угрожаемые внешним врагом, на Армию ляжет тяжелый и ответственный труд такого воспитания народа, чтобы никакие беспорядки, никакие погромы не были возможны. Это будет делом не только Армии, но прежде всего Армии как живого сосредоточия волевой дисциплины...

Может ли Армия, при таком своём назначении, быть только толпой, обученной владеть орудиями войны? Может ли онa представлять из себя только вооруженную массу, не объединённую общими, великими, религиозными и государственными идеями?

Чем лучше будет вооружена такая толпа и чем она лучше будет владеть своим оружием, тем опаснее она будет для самого государства. Нe воспитанная заранее в духе самоотречения и жертвы, в пору войны, её опасностей и страхов, она дрогнет перед врагом. В ней встанет своё, личное. Онa до ужаса осознает силу военного оружия — не своего для неприятеля, а неприятельского для себя, — и побежит, все разрушая на своём пути. В пору мирной жизни не воспитанная в духе дисциплины и повиновения, она забудет свое призвание к "великому молчанию" и, отдаваясь различным течениям, сама внесет в государство кровавый бунт — военный мятеж...

Армия есть как бы лицо государства. Армия есть то открытое, по чему соседи судят о его силе, мощи и значении. Воспитана Армия, дисциплинирована, отлично сооружена, хорошо одеты ее солдаты, сыты, здоровы и сильны — и сдержаннее язык ее соседей, скромнее их притязания.

Армия есть школа для народа. Не только потому, что через ее ряды при всеобщей воинской повинности проходит почти всё мужское население нации и учится в ней долгу, мужеству и патриотизму, но еще и потому, что Армия проникает во все слои общества и по её поведению на маневрах, ученьях, смотрах, по виду ее офицеров и солдат, по их поступкам, по их разговорам все судят о духовной силе своего государства, все учатся уважать и любить свое отечество.

Но Армия — не вооруженный народ, и вооруженный народ — не Армия. Нельзя воспитать весь народ, как Армию, но надо выделить из народа некоторую часть его, сделать из этой части офицеров, унтер-офицеров и кадровый состав, и сказать про них — это Армия! И все, что вольется в неё, должно быть во всем им подобно.

Эта кадровая Армия должна блюсти и разуметь религиозным смысл своего бытия; она должна быть Армией христианской, христолюбивым воинством, ибо только заповедью Христовой — возлюбить ближнего своего так, чтобы положить за него свою душу, могут быть обоснованы и приятие оружия, и своя и чужая кровь, и муки ранения, и самая смерть.

"Воины благочестивые, славою и честью венчанные!"

Эта Армия должна быть патриотичной. Она должна любить родину, не критикуя её; она должна уметь ценить её прошлое, понимать и прощать недостатки этого прошлого и любить величие, красоту и славу своих предков.

"Горжусь, что я — Русский!

Армия должна быть духовно скромна, нестяжательна, гостеприимна, добра, готова на всякий прекрасный порыв и на великую жертву.

Армия — рыцарский орден! И народу своему она несет защиту и помощь, а не обиду и утеснение.

"Обывателя не обижай — он нас кормит и поит. Солдат не разбойник".

В своей внутренней жизни Армия должна быть дружна. Ее члены — братья. Не равные, не товарищи, но братья. Ни подкопов друг под друга, ни интриг, ни подсиживания, ни карьеризма, ни сплетен, ни наушничания, ни подлизывания к старшим, ни амикошонства — в Армии быть не должно.

"Зри в части семью. В начальнике — отца, в товарищах — братьев". "Нога ногу подкрепляет, рука руку усиляет". "Чудо-богатыри! Бог вас водит — Он вам генерал".

Этими заветами Суворова должна жить и дышать Армия.

Всегда и везде она должна быть образцом воинского долга и самопожертвования. Может ли быть воинский чин — офицер или солдат — пьян? Может ли он непристойно вести себя? — грабить, насильничать, брать "подарки от благодарного населения", высказывать панические взгляды, поддаваться пораженческому настроению, критиковать своё начальство и свой полк?

"Наш полк", его Знамя, его прошлое, его традиции — святыня для солдата!

В Армию должны идти не только физически наиболее крепкие люди, но и самые сильные духовно, с воспитанною, твердою волею. Принадлежностью к Армии надо гордиться. И весь народ должен любить свою Армию и отдавать ей всё лучшее. Семья должна отдать в Армию лучшего ребёнка, коннозаводчик — лучшую лошадь, фабрикант — лучшее изделие, заводчик — лучшую машину; рабочий — самую тщательную свою работу.

Если я в Армии — то я горжусь и я счастлив тем, что я в Армии, что я солдат.

"Мы — Русские солдаты!

Если же мне не дана эта высокая честь, то я горжусь тем, что у меня, в моей Родине, в моей России — такая прекрасная Армия. Я снимаю шапку перед её знаменами. Я с уважением смотрю на своего отца, на своего брата, на своего сына в его военном мундире. Он — рыцарь! Он — лицо нашего народа. По нему судят и обо мне.

В прошлом и Армия грешила против всего этого, и мы грешили против неё. Особенно те, кто называется "обществом". Разве не былo в русском обществе, как в сказке про Иванушку-дурачка: "У старинушки три сына. Старший — умный был детина…" — и пошел в институт инженеров путей сообщения или на юридический факультет университета (карьера!.. инженер!.. адвокат!.. любовь женщин... деньги... слава...).

— "Средний был и так и сяк..." — и пошел на физико-математический или естественный факультет (семья... профессура... учитель... "Хоть денег и нe много, зато хорошая репутация в обществе...").

— "Младший вовсе был дурак…" — и пошел в юнкерское училище (нищета… казарменная вонь... солдаты... "Мы свою дочь не можем за него отдать — он офицер в полку...").

Тяжело было Русской Армии. Онa была изолирована. Но она держалась — Троном. Неизменною, традиционною любовью, милостями и трогательным вниманием Российских Государей к Армии. Мы же, общество, мы если и подходили к Армии, то или с снисходительной насмешкой ("Полковник Скалозуб, прикажете принять?"), или с сентиментальным и любопытствующим сочувствием (капитан Тушин, Максим Максимыч, купринский Ромашов).

Строя великую, могущественную, славную, честную, христианскую и православную Россию, мы должны ответственно и заботливо подойти не только к вооружению и обучению её Армии, но и к отбору в эту Армию всего лучшего, всего благородного, прекрасного в полном значении этого слова; и, далее, к воспитанию действительно христолюбивого, победоносного Российского Воинства. Так, чтобы с Русскою Армией всегда был "Бог крепок, Властитель, Начальник мира". Ибо этот необходимый России мир, мир прочный, и внешней, и внутренний, даст ей только такая Армия, которая будет покорна сему великому "Начальнику мира": Он — "Бог крепок! Чуден Советник — миру его несть предела!..".

Таковы заветы Суворова. Они указуют нам путь.

"Русский колокол", 1928, № 3.