давай подумаем о грустном
о грустном письменном и устном
хоть отменили сочинения
я сочиняю тем ни менее

при всей навязчивой пурге
я в школе на сдавал ЕГЭ
и в ВУЗе не сдавал ЕГЭ
снимал в больницах ЭКГ

так что срывались датчики
биенья передатчики
о как свирепо сердце билось
но слава богу не разбилось

ещё сдавал бутылки книги
и были были счастья миги
сияла радужная аура
однажды томик Шопенгауэра

я приобрел у букинистов
от счастья пламенно неистов
не наказанье-преступление
а мир как воля-представление

не знаю что со меной случилось
но всё вокруг меня лучилось
с тех пор на улице и в школе
на всё моя святая воля

а представленье представленье
всегда на грани преступленья
конечно я мечтал о женском
и стал преступником вселенским

себя губил и всёх губил
поскольку женское любил
себя гублю и всё гублю
но нежно-женское люблю

уж в 21-е столетье
всех гонит Шопенгаур плетью
но помню чудное мгновенье
и мир как воля-предствленье

как заяц разумом петляю
весь мир как волю представляю
с любимой в неге алкогольной
с извечной рифмою глагольной

31 января 2017

ах мизерере мизерере
мы не прозрели не прозрели
но мы созреем мы созреем
и обязательно прозреем

а тот кто раньше всех прозрел
нас прозреаающих призрел
призрел призрел призрел призрел
прозрел прозрел прозрел прозрел

моё слабеющее зренье
призренье болше чем презренье

А с точки зрения Вселенной
Мы все умрём одновременно
Поскольку 200 тысяч лет
Для Мироздания-момент

Гомер Шекспир-младенцев лепет
Она нас даже не заметит
Ну что с того что не заметит
Ну пусть нас кто-нибудь там встретит

Слепых глухих и прокаженных
он уведёт в поля блаженных
Он уведёт он уведёт
Будь я последний идиот

Не рано мне но и не поздно
Иду проваливаясь в звёзды

31 января 2017

Души оказались генами
Их не выжжешь автогенами
Гены оказались душами
Нынешними и грядущимм

Ах Шалтай Шалтай-Болтай
Мои гены не читай
Я их сам читаю
Жить предпочитаю

Что это за странный тип
В генотипе фенотип
Пенс и безработный
Но гомозиготный

Не для перлюстрации
Генные мутации
Это не евгения
Это гены гения

31 января 2017

Авторы Произведения Рецензии Поиск О портале Ваша страница Кабинет автора
Чистилище Достоевского
Кедров-Челищев
Константин Кедров, “Новые Известия”

Чистилище Достоевского

“Кто же так жестоко смеется над человеком?” – это вопрос героя Достоевского до сих пор остается безответным. “Я не бога? я мира Божьего не принимаю”, – неистовствует другой. “Возвращаю билет!” – вопят Карамазовы. По сути дела Достоевский первым поведал миру о богоборческой порче русского человека. Ни атеизм, ни агностицизм в России не привились и никогда не привьются. Здесь извечны два полюса: богоискатели Алеша, Зосима, Мышкин (в черновом варианте князь Христос) и богоборцы – Раскольников, Карамазовы. Между ними мечутся отпетые маргиналы жириновско-анпиловского окраса: Рогожин, Смердяков и прочие бесы и бесенята. Более чем за столетие после романов Достоевского на исторической сцене не появилось ни одного нового исторического типажа и героя. Все эти Ленины, Троцкие, Сталины, Хрущевы, Брежневы вышли не из шинели Гоголя, а из сюртука Достоевского. Весь вопрос в том, предсказал ли писатель их появление или, как считают другие, они вывелись из его романов. Лично я считаю, что правильнее второе утверждение.

До Достоевского каждый убийца знал, что убивать плохо. После Раскольникова у всех подонков появилась надежда, что они правы. “Правильно сделал Раскольников, что убил старуху-процентщицу. Жаль только, что потом раскаялся”, - этот отрывок из школьного сочинения зачитывался в конце спектакля со сцены театра на Таганке.

Не умиляет меня и финал “Идиота”, где князь Мышкин обнимает Рогожина, зарезавшего Настасью Филипповну. Да и Настасья Филипповна – довольно мерзкое создание, хотя и было у нее тяжелое детство растленной малолетки. Европа восхищается князем Мышкиным – вот какой он, русский Христос! К сожалению, с Зосимой, Алешей и Мышкиным пророчества не получилось. Эти герои хороши только для жития. В жизни от них не остается потомства. Не укоренились в России кроткие положительные герои. “Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю”. Возможно, но только не нашу русскую почву, которую так воспевал почвенник Достоевский, придумавший для себя это слово. На русской почве произрастают не Мышкины, а Раскольниковы или, в лучшем случае, Свидригайловы да Рогожины. А массово плодятся лишь Смердяковы. Наша почва для них – наилучшая питательная среда.

Однажды, перечитывая “Братьев Карамазовых”, я почувствовал легкое омерзение. На каждой странице “жид”, “жидишка”, “полячишка”, “немчура”, “французишка”, а англичанин почему-то “англичанка”. Талант Достоевского громаден, аналитический ум мощнее, чем у Льва Толстого или Тургенева. Они не видели будущего, а Достоевский видел. Он первый предсказал, что идеи коммунизма, именно коммунизма, обойдутся человечеству “в сто миллионов жизней”. Не России, а именно человечеству. Цифра названа точно.

Психологические изломы героев Достоевского Толстому казались болезненными и вычурными Перед уходом из Ясной Поляны он перечитывал главу, где Карамазовы изгиляются в келье оптинского старца Зосимы, ныне канонизированного Святого Амвросия. “Нет, не принимаю!” – написал Толстой в своем дневнике и отправился в Оптину, но не к Амвросию, в женскую обитель к сестре. Амвросий после беседы с Толстым вышел из кельи и произнес: “Гордыня!” А после беседы с Достоевским промолвил: “Он из тех грешников, из которых великие праведники выходят”.

Все переплелось в русской истории и в русской литературе – Толстой, Достоевский, Зосима – Амвросий… Если бы они определяли ход русской жизни, мы давно бы жили в раю. Их разногласия и споры между собой не стоили выеденного яйца, потому что в главном – в приверженности Христу – были они едины. Без Христа у России и человечества нет шансов на выживание. Это ясно видели и Достоевский, и его пламенный оппонент Толстой.

Томас Манн написал замечательную статью о здоровом и больном гении. Здоровая гениальность – Моцарт, Гете, Толстой. Болезненная – Ницше, Достоевский, Вагнер. Статья называлась “Достоевский, но в меру”. Мне кажется, что это самое умное высказывание о гении Достоевского. Но вот беда, Достоевский в меру это уже не Достоевский, а Лев Толстой. А Лев Толстой не в меру это уже не Толстой, а Достоевский. Оставим никому не нужную школьную арифметику. Достоевский и Толстой – это высшая математика. “Достоевский дал мне больше, чем любой мыслитель”, – сказал Эйнштейн. Он утверждал, что на теорию относительности его “натолкнули Моцарт и Достоевский”.

Вот тебе и раз. Моцарт – здоровый гений ( по Манну) рядом с больным гением Достоевским. В то же время самым любимым литературным произведением Эйнштейна была притча Толстого “Много ли человеку земли надо”. Все это к тому, что гения “аршином общим не измеришь”. Тут размах нужен. Размах Достоевского оказался не на 19-й, не на 20-й, не на 21-й век, а на все времена. Там, в вечности все они примирятся: Толстой, Достоевский, Зосима – Амвросий. Но никогда не примирятся ни с кем и прежде всего с собой Раскольников, Ставрогин, Иван, Федор и Дмитрий Карамазовы. Карамазовщина и обломовщина – две бездны, в которых тонет Россия.

Но Достоевский был бы великим писателем и без своих неистовых христоборцев, если бы написал одно лишь “Село Степанчиково”. Вечный, неизбывный Фома Фомич дожил до монумента. “Не ставьте мне монумента. В сердцах своих возведите мне монумент… Я знаю Россию, и Россия меня знает”. Как угадал Достоевский наше страстное желание быть у кого-нибудь в подчинении. Сотворить себе кумира еще при жизни и любоваться – как славно он над нами куражится! Фома Фомич – вот истинный Сталин. Достоевский распознал в русской жизни такие тайны, что мы, сконфузившись, ничего не поняли. Из могилы вылезает гниющий генерал и восклицает на ночном кладбище: “А не обнажиться ли нам, господа!” Что там американские ужастики с живыми мертвецами.

Утверждение, что “красотою мир спасется”, – самое неудачное, однако, сколь оно привлекательно. Мы, конечно же, знаем, что самые кровавые оргии и самые изощренные пытки творились во дворцах, сотворенных самыми искусными архитекторами. Особенно на Востоке. “Я бы плюнул в лицо красоте”, – прохрипел гениальный лагерник Варлам Шаламов. Однако сколько же энергии в каждом слове Достоевского, если хватает на полемику трех веков.

Если бы Достоевский был здоровым гением, в его прозе преобладала бы уютная середина жизни: Свидригайловы, Федоры Карамазовы… “Ты босоножек не отвергай!” Еще бы! Пока Иваны да Раскольниковы рыщут с ножами да топорами, Федоры и Свидригайловы открывают в босоножках “такое, такое..!” Вот он, подлинный Достоевский, о котором почему-то не принято говорить. И этот, подлинный, мне милее всего. Может быть, потому, что подлинник лучше всякой декорации и личины. Даже если это гениальная маска и гениальная декорация.

Так что же натолкнуло Эйнштейна на теорию относительности, когда он читал “Братьев Карамазовых”? Скорее всего рассказ черта своему двойнику – Ивану, как схватили черти атеиста и поволокли в ад. А тот обивается, кричит, мол, не имеете права. Раз я в это не верил при жизни, стало быть этого и нет. Черти вежливо поинтересовались, во что же верил их новый клиент. Оказалось, что в вечную бесконечную вселенную. Тут, согласно правилам, его и ввергли в эту ньютонову тягомотину. Прошел он какой-то несчастный биллион световых лет, а потом взмолился: “Хоть в ад, хоть в рай, только уберите меня из этой скучищи!” Тотчас его и убрали в чистилище. Так он там такую осанну пропел, что ему многие ныне руки не подают – “слишком переметнулся”.

Спасибо Достоевскому и Эйнштейну за то, что убрали нас из этой скучищи.


© Copyright: Кедров-Челищев, 2017
Свидетельство о публикации №217013001421
Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Редактировать / Удалить
Другие произведения автора Кедров-Челищев
Рецензии
Написать рецензию
Другие произведения автора Кедров-Челищев
Авторы Произведения Рецензии Поиск Кабинет Ваша страница О портале Стихи.ру Проза.ру
Портал Проза.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Проза.ру – порядка 100 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более полумиллиона страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2017 Разработка и поддержка: Литературный клуб Под эгидой Российского союза писателей 18+

Константин КЕДРОВ, “ Новые Известия”

Гениталии всех стран, соединяйтесь

(Н.В. Гоголь “***” издание Широкова, М., 2002)

Совсем не обязательно быть фрейдистом, чтобы понимать эротический подтекст бессмертной повести Гоголя. Издатель Даниил Широков напечатал “Нос”, заменив всюду это трехбуквенное слово тремя звездочками. Мы для удобства будем употреблять три точки (...). “Конечно, я впрочем майор. Мне ходить без ..., согласитесь, это неприлично. Притом, будучи во многих домах, знаком с дамами. Говорят, что есть люди, которые могут приставить какой угодно ... Будь я без руки или без ноги — все это было бы лучше; будь я без ушей — скверно, однако ж все сноснее; но без... человек — черт знает что: птица не птица, гражданин не гражданин – просто возьми да и вышвырни в окошко. Конечно я бы приставил ваш ..., но я вас уверяю честью, что это будет гораздо хуже. Мойте чаше холодною водою, и я вас уверяю, что вы не имея ..., будете также здоровы, как если бы имели его. Не говоря уже о том, что точно странно сверхъестественное отделение ... и появление его в разных местах в виде статского советника, как Ковалев не смекнул, что нельзя через газетную экспедицию объявлять о...?”.

Я привел лишь некоторые места из “Носа”, не оставляющие ни малейшего сомнения, что слово “нос” – эвфемизм другого трехбуквенного органа. Так что разговоры о сказочном целомудрии русской классики следует считать сильно преувеличенными. Нельзя представить Пушкина без “Сказки о царе Никите и сорока дочерях”, у которых, как у майора Ковалева, исчезла важнейшая интимная часть тела. Да и стишок Державина: “Я желал бы быть сучочком, чтобы тысячам девочкам на моих сидеть ветвях”, — далек от ханжеских вкусов “Идущих вместе”. Никто не призывает изучать в школе “Луку Мудищева” Баркова или “Тамбовскую казначейшу” Лермонтова. Однако классики все эти произведения написали, потому что настоящая литература без мата, эротики и секса мертва. Мы называем маргиналами авторов, чьи произведения именно маргинальные, давно стали классикой. Маркиз де Сад, Захер-Мазох, Генри Миллер, Берроуз, Сорокин, наконец. В XXI веке пора понять: в литературе убийство не убийство, извращение не извращение, мат не мат и порнография не порнография. Чехов говорил, что мы развратны в жизни и целомудренны в литературе, а надо наоборот. Этот призыв был услышан Набоковым, вполне примерным семьянином, написавшим “Лолиту”, за которую “Идущие вместе” непременно упекли бы классика XX века в тюрягу Порнографии бояться –классику не читать. Мне лично не доставляет никакого удовольствия проза Рабле, где главный герой пердит и подтирается голубем. Меня фекальная сторона жизни не очень-то интересует. Прочитав однажды “Гаргантюа и Пантагрюэль”, я поставил сие творение на полку и больше не перечитывал. Не доставляют мне радости “Кентерберийские рассказы” Чосера, где верх юмора – невольный поцелуй в зад. И, представьте себе, никто ни разу в жизни не принуждал меня перечитывать эти веши, хотя они являются классикой и признаны шедеврами самой изысканной критикой.

Само понятие “порнография” безнадежно устарело. Если под этим подразумеваются безвкусные эротические и сексуальные эпизоды в литературе, кино, скульптуре и живописи, то авторы не могут нести ответственность за то, что у них что-то не получилось. Откровенный секс Рубенса, Родена, скульптур храма в Каджурахо, прозы Набокова уже давным-давно никого не смущает, хотя экскурсоводы в Помпеях все еще не подпускаюn дам и детей к лицезрению некоторых фресок. Только безграмотные чиновники, не знающие истории мировой живописи, смогли придуман, комическую классификацию, согласно которой обнаженная женщина – это эротика, а обнаженный мужчина в возбужденном состоянии – это секс.

Порнография нежелательна, потому что она возбуждает. А для чего написаны “Декамерон” и “Тысяча и одна ночь”? Чтобы возбуждать. Если ли литература не эротична, а откровеннее говоря, не сексуальна, то это и не литература вовсе, а бесполая словесность. Библия сочится эротикой. Перечитайте “Песню песней” или эпизод с дочерьми Лога, напоившими отца, чтобы переспать с ним. Впрочем, у нас и Библия была почт что запрещена, правда, по атеистическим соображениям. В нашей лицемерной цивилизации слово “нравственный” стало синонимом слова “бесполый”. У нас не было Ренессанса, реабилитировавшего наготу в искусстве.

Нынешний процесс над Сорокиным попытка пробудить давно отгоревшие cтpacти 50-х годов прошлого века с безуспешными попытками запретить “Лолиту” Набокова и прозу Генри Миллера. Искусство не терпит запретов в лексике и уж тем более в тематике и в сюжетах. Юристы не вправе вторгаться в литературный процесс. Никакие общественные организации не вправе указывать писателю что и как писать, а издателю, что ему издавать.

Лилипуты судили Гулливера за то, что он помочился на дворец во время пожара. Еще смешнее выглядят лилипуты, которые судят Свифта.

Герой Шекспира предлагает возлюбленной поиграть в зверя с двумя спинами. Если вы не способны к этой игре, то читайте кулинарные книги. Главная цель литературы – доставлять людям наслаждение. Гениталии всех стран, соединяйтесь! И хватит ханжить.

Назад На главную страницу
Hosted by uCoz

Сегодня: 30 января
Регистрация | Вход

ГлавнаяСтихиПрозаАвторыСборникиКлассикиПомощьФорумСоздать БЛОГ

Толстой читает Тютчева
Вчера в 13:21 — константин кедров-челище
Кедров-Челищев

– Гений читает гения –



Репринтное переиздание сочинений Тютчева с пометками Льва Толстого дает нам удивительную возможность прочесть гения глазами другого гения. Словно предвидя, что мы будем читать эти строки, граф разработал систему нехитрого кода. Буквой «К» обозначил Красоту. Буквой «Г» Глубину, а буквой «Т» обозначил индивидуальность Тютчева, не свойственную другим поэтам.
Например, отчеркнул строки: «И сам теперь великий Пан / в пещере нимф спокойно дремлет», – и пометил их буквой «К» (Красота). Как ни странно, Толстому очень понравилось стихотворение о Колумбе. Мы-то привыкли думать, что в конце века писатель был чуть ли ни опростившимся мужиком, врагом цивилизации и науки. Но нет. Он за открытия, за колумбов. «Так связан, съединен от века / союзом кровного родства / разумный гений человека / с живою силой естества».
В молодости автор «Детства. Отрочества. Юности» был влюблен в дочку Тютчева Екатерину. Но та, по словам Толстого, учинила ему «выговор за диалектику». Гегеля Лев Николаевич начитался в подлиннике и раздражался Екатерину Тютчеву «парадоксами». Получив отпор, молодой классик назвал несостоявшуюся невесту чудовищем в кринолине. Другая дочь Тютчева, Анна, с изумлением пишет сестре, что просто немыслимо отвергнуть любовь «такого мужчины». Увы, «такой мужчина» об Анне отозвался только пренебрежительно. Словом, мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает. Екатерина предпочла Толстому славянофила Аксакова. Уже в преклонные годы Лев Толстой увидел в Крыму двух старичков, бредущих к храму. Это были супруги Аксаковы. Толстой же был еще мужчина хоть куда.
Сам же Тютчев был для Льва Николаевича величественным старцем. Действительно, 25 лет – большая разница. Однажды они встретились в поезде и очень понравились друг другу. Проговорили 4 часа. «Я больше слушал», – пишет Толстой. Скептический безднопоклонник пугал и манил. Толстой, конечно же, отметил строки: «И бездна нам обнажена / с своими страхами и мглами, / и нет преград меж ней и нами: / вот отчего нам ночь страшна». Весь стих помечен буквами ТГ:К! Именно так: Тютчев, Глубина: Красота – с восклицательным знаком и Глубина с Красотой через двоеточие. Этими же буквами помечены слова о хаосе. «О страшных песен сих не пой / про древний хаос, про родимый!» Да как же не петь, если «под ними хаос шевелится!..»
Было, было время, когда графу далеко не все представлялось ясным. В 80-е годы и в начале 90-х он еще любит Тютчева и во многом внутренне с ним созвучен. Это потом ему покажется, что все ясно, надо только правильно прочесть и переписать Евангелие. Но «не дано ничтожной пыли / дышать божественным огнем». Эти строки Толстой особенно подчеркнул. Позднее ему покажется, что «дано». Все же любовные страсти не оставляли семидесятилетнего писателя. Иначе не подчеркнул бы он такие строки: «Душу, душу я живую / схоронил на дне твоем». И уж, конечно же, пометил «Последнюю любовь». «О, как на склоне наших лет / нежней мы любим и суеверней!» У Тютчева за этими словами вполне реальная страсть к гимназистке – ровеснице его дочери. В заре этой страсти она сгорела и угасла от туберкулеза. А поэт еще продолжал свой жизненный путь. Для Толстого сие немыслимо. Никаких адюльтеров. Только мимолетные связи с Марьями-Дарьями где-нибудь на гумне.
Ну, разумеется, и Тютчев, и Толстой штудировали «Мысли» Паскаля. И не мог новый вероучитель и великий ересиарх официального православия миновать такие вопросы: «Откуда, как разлад возник? / И отчего же в общем хоре / душа не то поет, что море, / и ропщет мыслящий тростник?»
И, конечно же, шедевр шедевров философской поэзии был отмечен тремя восклицательными знаками Льва Толстого: «Природа знать не знает о былом, / ей чужды наши призрачные годы. / Пред ней мы смутно сознаем / себя самих лишь грезою природы».
Становится совершенно ясно, что русская классика XIX века – это весьма своеобразный вариант европейской, в особенности немецкой классической философии. Тютчев, друг юного Шеллинга. Фет – переводчик Канта и Шопенгауэра. Лев Толстой, том за томом прочесавший и в переводах Фета, и в подлиннике всех немецких философов. Русская литература словно озвучила и одушевила самые глубокие и сокровенные философские идеи. Они превратились в живых Болконских, Безуховых, Ростовых. В Анну Каренину, наконец, пока Толстой не сбился в морализаторство. Бездна Тютчева – одушевленная бесконечность Шеллинга и Гегеля.
Говоря о Тютчеве, Толстой призывает почаще стоять над бездной, потому что «двойное бытие» (термин Тютчева) очень полезно для человека. По словам Толстого, надо пристально всматриваться то «в океан сансары», то «в океан нирваны». Это полезно для зрения.


© Copyright: Кедров-Челищев, 2008
Свидетельство о публикации №208090600408
Список читателей/ Версия для печати/ Разместить анонс/ Редактировать/ Удалить
Другие произведения автора Кедров-Челищев
Рецензии
Написать рецензию


© Все права принадлежат авторам, 2000-2017 Разработка и поддержка: Литературный клуб Под эгидой Российского союза писателей 18+
© «Стихи и Проза России»
Рег.№ 0256516 от Вчера в 13:21
Поделиться…


Другие произведения автора:

Копье Ахилеса

ПРАВДА ИКРИВДА

Фауст 21-го века

Авторы Произведения Рецензии Поиск О портале Ваша страница Кабинет автора
Созвездие-Чехов
Кедров-Челищев
Журнал ПОэтов № 1 (63), 2015

ЛитературовИдение


Константин Кедров


доктор философских наук
ДООС – стихозавр


Созвездие - Чехов

Он раньше других ощутил давление нового века и сумел круто развернуть парус так, что его вынесло не только в XX век, но и в новое тысячелетие. В парижском метро, где читают книги так же часто, как и в московском, я не раз видел людей, читающих Чехова. О любви к Чехову в Японии, Китае и США можно складывать легенды. Такие разные времена, такие разные народы и континенты знают и любят Чехова. Казалось бы, такой русский писатель, из таганрогской купеческой семьи, а сумел поведать миру что-то настолько важное, что мир не может его за- быть и постоянно открывает заною. Есть Чехов театральный, сотворивший своей "Чайкой" величайшего Станиславского и великий МХАТ. Есть Чехов интимно русский, знакомый с детства творец "Каштанки" и автор великого послания к Богу с бессмертным адресом "На дерев- ню дедушке... Константин Макарычу". Есть Чехов, предвещающий Хармса в своей до слез смешной жалобной книге. Кто же забудет почти телеграфное сообщение: "Проезжая мимо станции у меня слетела шляпа"? Наконец, есть создатель по-левитановски до боли щемящего "Дома с мезонином", из которого к небесам вечно будет лететь нежный вопрос: "Мисюсь! Где ты?". Чехова сразу заметил вполне доброжелательный критик Скабичевский, но с чисто критической неуклюжестью больно ранил писателя тревогой за его будущую судьбу – как бы не умер он под забором, исписавшись в мелких рассказиках. Между тем, именно с рассказиков Чехов явно вырвался на просторы нового века, не терпящего длиннот и не имеющего в запасе ни секунды лишнего времени, ни миллиметра лишнего пространства. Скабичевский так напугал Антона Павловича, что тот до конца дней стремился разбогатеть и написать длинный роман. Слава Богу, роман Чехов не написал, зато осуществил первую часть замысла. Стал богатым "новым чеховским". Однако не путайте "нового чеховского" с "новым русским". Дачи Чехова в Ялте и Мелихове никак не назовешь дворцами. Где бы ни жил писатель, он тотчас основывал вокруг себя библиотеки, больницы и школы. А кроме того, он считал своим долгом лечить местное население, поскольку был еще и врачом, страдающим самой страшной болезнью своего времени, туберкулезом. Старомодная для нашего времени вера Чехова в науку, медицину, прогресс и просвещение – это еще и вполне естественное стремление заглушить страх перед неминуемой катастрофой. Он утверждал, что, если от какой-то болезни существует слишком много лечебных средств, значит она неизлечима. Неизлечим туберкулез Чехова, и неизлечима сама Россия. И тем не менее хотелось верить в доброго Лопахина. Это он не из мести вишневый сад вырубает, а просто так выгоднее. Надо понять, что такое вишневый сад для Чехова, тратившего львиную часть своего дачного времени на фруктовые сады и кустарники. "Я умру, а деревья останутся" – так думала вся интеллигенция. Ничего подобного. Как только уничтожили владельцев садов, тотчас же и даже одновременно, вырубили, вытоптали сады. Мичуринско-чеховский лозунг моего детства: "Украсим родину садами" – висел всегда среди каких- то тощих саженцев на пыльной площади, где все давно забыли, как выглядит живое яблоко на живой яблоне


* * *

Что Три сестры
Когда в груди костры
Да и одна сестра

Среди костра
Вишневый ад
Цветёт как вешний сад

Что Три сестры
Я разгадал интригу
И записал их в Жалобную книгу

Я всё сказал
Словами больно раня
И подписался просто
ДЯДЯ ВАНЯ

Сойдя с экспресса возле полустанка
Вслед поезду пролаяла Каштанка

Потом сказал: Ich sterbe
Земля Луна и Месяц на ущербе

В ОХЕ ЧЕХОВ
ЯД ЯД ДЯДЯ
Ваня

Константин Кедров. 15.1.15

Кто такой этот добрый неудачливый дядя Ваня, который ни с того ни с сего вдруг схватил оружие и стал стрелять в родного брата, преуспевающего профессора? А не преуспевай! Он, дядя Ваня, конечно, лучше разбирается в литературе, поскольку никогда ей не занимался. Он и философией не занимался, а потому твердо уверен, что из него мог бы получиться Шопенгауэр. Впрочем, дядя Ваня опомнился: "Я зарапортовался, я с ума схожу". Ничего, пройдет время, и миллионы таких дядь-ваней возомнят себя гегелями да так перекроят Русь-матушку, что ее уже никакой Чехов не узнает. Лев Толстой смеялся над чеховской верой в прогресс и, посетив его в больнице во время тяжелей- шего приступа туберкулеза, посоветовал лучше по- верить в Бога. Льву Николаевичу, как и его героям, эта вера далась с трудом, но зато когда он ее обрел, то уже ни секунды не сомневался – в ней единствен- ное спасение. Чехов, хотя и побыл некоторое время толстовцем и даже описал сей период в "Моей жизни", все же не уступил клерикалам и очень тонко объяснил свою религию, которая куда ближе к европейскому варианту буддизма. Между "есть Бог" и "нет Бога" – целая бесконечность, и в ней-то и находится человеческая душа. Как ни странно, здесь писатель предвосхищает великое открытие философии XX века – принцип дополнительности Нильса Бора. Истина гнездится где-то в пространстве между. Ни одна его фраза не страдает ложной однозначностью: "Ты, Каштанка, супротив человека, все равно что плотник супротив столяра". Есть над чем подумать. Или его знаменитые внетекстовые высказывания в глубине текста типа: "А, должно быть, в этой самой Африке теперь жарища – страшное дело!". Чехов не любил определенность. "Лошади едят овес и сено. Волга впадает в Каспийское море" – эти истины не для него. Он любил, когда дважды два – стеариновая свечка. Его предсмертное, бесповоротное, сказанное по-немецки: Ich sterbe ("я умираю") – можно истолковывать до бесконечности, как многие фразы в пьесах. Он самим своим творчеством сделал невозможным любое чеховедение. К его истолкователям так и лепится фраза: "Отойди, брат, от тебя курицей пахнет". Поэтому любой разговор о Чехове возможен только как постмодернистская игра, где слова значат вовсе не то, что они значат, а совсем другое. Чехов – это неожиданное высказывание. Даже в семейной переписке с Книппер-Чеховой вдруг где-то в конце письма неотвратимо, как рок, как Ich sterbe – "Займись, пожалуйста, ватерклозетной ямой". В семейной жизни главное – терпение. Не любовь, а терпение. Так утверждает один из его героев. А потом он еще много раз возвращается к этой теме. Любовь – это или атавизм из прошлого, или, наоборот, нечто очень важное, что со временем разовьется в человеке и сделает его равным ангелам. Оказалось и не то, и не другое. Человек не склонен развиваться и переделываться. Он останется навсегда таким, каков он есть. Выдавливать из себя по капле раба – занятие бесполезное. Либо ты раб, либо свободный человек. Промежуточного состояния не получается. "Кто же так жестоко смеется над человеком?" – этот карамазовский вопрос никогда Чехова не мучил. Он сам смеялся. Чехонте? Чехов? Овсов? Лошадиная фамилия. Или просто по-юбилейному: "Дорогой, многоуважаемый шкаф..." Дорогой, многоуважаемый Антон Павлович Чехов. Захлопнешь томик Чехова, поставишь на полку, а оттуда все равно голоса: "Жареные гуси мастера пахнуть". – "Господа! Побойтесь Бога, у меня язва!" – "Бросьте вы, батенька. Это у вас все от гордости. Нет никакой язвы". А чего стоит замечательный чеховский анекдот, когда врач навещает своего больного коллегу и спрашивает: "Ну, каков у нас пульс?". А тот в ответ: "Да полно вам. Мы-то с вами знаем, что нет никакого пульса". Поразительно, что даже глубоко невежественный Хрущев, когда громил художников-авангардистов, вдруг вспомнил Чехова: "Вы нас призываете отвинтить все гайки, а чеховский злоумышленник отвинчивал через одну, чтобы поезд не сошел с рельсов". Горбачев отвинчивал через одну, но поезд с рельсов все равно сошел. Словом, куда надежнее для России рецепт Пришибеева: "Народ, разойдись. Старушка, не скопляйся". Она, бедная, до сих пор "скопляется" у метро, где ее с несчастным пучком укропа отлавливает целый полк пришибеевых. А уж что в Чехове находят японцы, французы, американцы, этого нам вовек не понять. Бывший мой студент гениальный поэт Лёша Парщиков, приехав из США, сказал: "Трудно поверить, но там люди все еще добры и наивны, как в пьесах Чехова". Говорят, что такими были люди в России до революции.


* * *

Кто видел фильмы про Чапаева
Где конь скакал по черепам
Мои возможности неисчерпаемы
но я их всё же исчерпал

На свете много шалопаев
Дебил дебила не добил
А я из тех кого Чапаев
Не до крови не докроил

Скакал казак по Украине
Скакал на сером БТР
Людей кроили раскроили
В СС где сер СССР

Константин Кедров, 2015

Через 300 лет жизнь на земле будет сказочно прекрасна. Так думали герои Чехова. Сегодня мы говорим, что жизнь была прекрасна 100 и 155 лет назад, когда жил и родился Чехов. Видимо, дело здесь не в России, а в Чехове. Он увидел свое небо в алмазах, но по ошибке спроецировал его из вечного в будущее. Цветет звездный Вишневый сад, летит созвездие Чайки, в созвездии Псов идет Дама с собачкой, и там же Каштанка, и, поблескивая пенсне, смотрит с неба "Большая Медведица пера" – Антон Павлович Чехов.


Куда летит шляпа Чехова

Личность Чехова не умещается в границы писательства. И дело тут не в количестве построенных им больниц и открытых библиотек. Боюсь, что многоязыкий мир, пьянеющий от чеховских пьес, все же не очень хорошо понимает, что такое земский врач или земский учитель. Вряд ли японец, смакующий каждую паузу в "Вишневом саде", догадается, какая сила заставила Антона Павловича трястись на телегах через весь Сахалин и вести бережную перепись каторжников. Да и активное участие Чехова в переписи крестьян своего уезда сегодняшнему продвинутому литератору совсем ни к чему. Ну, допустим, больных крестьян он лечил бесплатно для души. А вот зачем убежденный агностик Чехов построил себе часовню и увлеченно пел в хоре? А что значит загадочная фраза о выдавливании из себя по капле раба? Осознавать себя рабом, будучи на вершине славы и пике популярности – это дано не каждому. Разумеется, для нас это только примечание на полях его очень смешных рассказов и очень грустных повестей. Так все-таки грустных или смешных? Уже готов ответ, мол, и то, и другое. Но это не совсем так. Как мог автор "Архиерея" и "Дома с мезонином" или "Дамы с собачкой" и "Черного монаха" написать не то грустную, не то смешную до колик "Лошадиную фамилию", или "Хамелеона", или "Человека в футляре"? Для меня шедевром всех чеховских шедевров остается "Жалобная книга", где писатель опередил свое время минимум лет на двести. Да и коротенькие смешные рассказы, начиненные сентенциями типа "жареные гуси мастера пахнуть", адресованы скорей всего в наше время, хотя сам Чехов считал, что все это было написано для заработка в надежде выкроить время и деньги для настоящей, серьезной вещи. Слава богу, так и не выкроил. С пьесами до сих пор непонятно. Кого мы смотрим – Чехова или Станиславского с Немировичем-Данченко? Знаменитая чеховская тоска, не отделяемая биографами от его чахотки, полностью заглушила на сцене чеховский смех. А что такое – смех Чехова? Ну, тут наготове сентенция Гоголя, мол, смех сквозь невидимые миру слезы. Но Чехов не Гоголь. Никаких невидимых слез. Просто всепоглощающая, засасывающая русская тоска, тощища сквозит в каждой реплике его героев. Потому что, как и вся Россия, эти люди никогда не найдут себе, в отличие от Чехова, нужного применения в этом абсурдном мире. О работе они говорят, словно срок отбывают. А те, кто не работает (их большинство), те с горящим взором устремляются к небу в алмазах. Кстати, эта знаменитая фраза оказалась пророческой. В небе обнаружена целая алмазная планета. Планета-алмаз. Летает себе и ничего. По теперешним понятиям Чехов умер совсем молодым. Старого Чехова не бывает. Есть только ищущий и молодой. Чехов – первый и, может, последний импрессионист в русской драматургии. Импрессионисты открыли в музыке обертона, а в живописи дополнительные цвета. Цвет, возникающий между двумя разными мазками краски. Чехов открыл текст, возникающий между двумя высказываниями, или непроизнесенное слово между двумя произнесенными.
Говорится, что в Африке сейчас жарища, а имеется в виду, что в России беспрестанно дождливо, сыро и холодно. Говорится, что пойдут дожди, а имеется в виду, что мы не созданы друг для друга, хотя я вас очень люблю. Но это лишь в некоторых случаях легко дешифруется. Большинство же слов Чехова создают между собой некое смысловое поле, которое просто не может быть выражено словами. Обертона и дополнительные цвета. "Мисюсь, где ты?" – а за этим целая вечность и вся вселенная. Чехов, где ты?.. Целое столетие без тебя заполнено тобой до отказа. Сейчас тебя жадно и яростно кусают пост- модернисты. Ты стал символом несостоявшегося, рухнувшего гуманистического проекта. Тебя считают простачком и обманщиком. Тебе не могут простить Гитлера и Сталина, которых ты не предвидел. А если бы предвидел, то не был бы Чеховым. Многие думают, что чеховская эпоха – это время до Гитлера и Сталина. По времени это так, а, по сути, это эпоха не "до", а "без" них. Мировая интеллигенция умудрилась, несмотря на все ис- пытания, прожить весь ХХ век без этих маньяков. Исторически, де-факто они есть, а метафизически, де-юре их нет. И все же, перечитав "Палату № 6", вдруг понимаешь, что Чехов предвидел советские психушки, где томятся чеховские диссиденты-интеллигенты с их вяло текущей шизофренией. Диагноз, придуманный по заказу андроповской Лубянки. Вся Россия – наш сад, все еще вырубаемый и цветущий. Вся Россия – наша палата № 6, так и не отмененная, не демонтированная. В Москву! В Москву!!! Это как же так, без прописки, то есть без регистрации? Чехов, устаревает, не устаревая. В его словах часто обнаруживается новый смысл, неведомый даже самому писателю и всем его современникам. Нынешние всевозможные постмодернистские передел- ки "Чайки" и "Трех сестер"– это все еще и все равно еще Чехов. Все это подразумевается и потенциально содержится в его текстах, как обэриутский абсурд в одной фразе: "Подъезжая к станции, у меня слетела шляпа". Шляпа Чехова еще долго будет парить над нашими железнодорожными откосами, ведущими, как БАМ, в никуда. А Чехов "туда" доехал, хоть и в телеге.
Я НЕБРОДСКИЙ
Я НЕБ РОДСКИЙ

ПЛУТ-
АРХ
И
АРХ-
И
ПЛУТ
ПЛУТ-
АРХ

НЕЦКИ
В ДО-
НЕЦКЕ

ДОКОЛИ
ДО КОЛИ

Бога вижу
Довольно часто
Не знаю
Видит ли Он меня

Бродский требует
Больших усилий
Чтобы
Изнасиловать насилье

Нам не указ Европа
На мне у касс Европа

ИОНА ФАН
ИОНАФАН

БИЗНЕС
БЕЗ НАС
ЛЕВИ А ФАН
ЛЕВИАФАН
ЛЕВ И А ФАН-
ТАЗИЯ
ФАН ТАЗ И Я

ПОСЛЕ СМЕРТИ
ПОСЛЕ СМЕРЬТЕ

ТИХОН Я
ТИХ ОН- Я
ТИХОНЯ

ДОНБАСС –
КРЫМАТОРИЙ
КРЫМА

ТРАХ
SOS
ТРАХ-
ОМ
МАНИ
ПАДМЕ
ХУМ

А МНЕ
АМНЕ-
ЗИЯ
ЗИЯ-
ЕТ


Тюремная реформа по Чехову

120 лет назад Антон Павлович Чехов прибыл на остров Сахалин. Это не менее загадочный поступок, чем уход Толстого из Ясной Поляны. Что поездка опасна для жизни, Чехов как врач знал. Признаки туберкулеза никак не располагали к подобному путешествию. Однако желание круто изменить жизнь оказалось сильнее чувства самосохранения. В тридцать лет Антон Павлович был уже известным писателем. Но именно эта известность толкнула к подвигу. Писатель в России даже не учитель жизни, а некий гражданский мессия. Где больше всего страждущих? На Сахалине. Сахалин – тогдашний ГУЛАГ. Так в кругу Чехова возник тезис – порядочные люди должны смотреть на Сахалин, как мусульмане на Мекку. Ничего не поделаешь, российская писательская душа – христианка. А другой души у России нет. Сама поездка уже была подвигом. Железной дороги в ту сторону не было. Так что от Тюмени на перекладных. Конечно, Антон Павлович не понимал, что такое Сибирь и Сахалин. Иначе обшил бы валенки кожей. Захватил бы в дорогу запас сахара, чая, мясных консервов. Валенки из-за дождя превратились на ногах в холодный студень. Чем питался Чехов в Сибири и на Сахалине, лучше не вспоминать. Истощение, сырость, холод гарантировали обострение туберкулеза. Как мог врач отважиться на такой безрассудный поступок? Но тридцать лет – это еще молодость. А молодость дается выдающимся личностям для подвига. Перед самой поездкой Чехов признается, что ехать очень не хочется, но надо. Что значит надо? Он свободный, материально независимый, почти знаменитый, но – надо. На Сахалине его ждут 10 000 каторжников и их охранников. С каждым из них Чехов беседует лично. Зачем? Готовил научную монографию о Сахалине, которая могла бы стать диссертацией, но не стала. Несомненно, была и высшая цель. Вслед за автором "Записок из мертвого дома" Достоевским Чехов стремился понять природу преступления. Не понял. Списал все на неблагоприятные внешние условия. Так тогда почти все считали – виноват не преступник, а общество, породившее преступление. Первый, кстати, усомнился в этом Достоевский, насмотревшись на обитателей Мертвого дома. Чехов так далеко не копал, но тогдашний ГУЛАГ высветил, как софитом. Тогда власть прислушивалась к писателям. После книги Чехова о Сахалине отменили телесные наказания кнутом для женщин, а потом и для мужчин. Отменили пожизненную каторгу и пожизненное поселение. Одного этого достаточно, чтобы поставить памятники Чехову не только на Сахалине, но и по всей России. Другое дело, что на смену Сахалину придет ГУЛАГ, по сравнению с которым Сахалин покажется пионерским лагерем. Этого Чехов не предвидел. Исторически Чехов битву свою за гуманизм вместе со всей российской интеллигенцией проиграл, как проиграл ее Лев Толстой, призывавший к ненасилию на пороге мировой бойни. Но кроме истории есть еще и биография. И неизвестно, что важнее. Возвращаться в Москву через Россию писатель не отважился. Ближе казалось полукругосветное морское путешествие через Цейлон и Индию. Тайфун едва не потопил пароход, на котором плыл Антон Павлович. По возвращении на родину Чехов тотчас отправился в Европу. Очаровала его "голубоглазая Венеция" после Сахалина. Но никаких следов в творчестве не оставила.

Константин Кедров, 2015


Паганель

Как много рыбок
в садке томится
В сачке вселенском
трепещут звёзды
И мы трепещем
всеми крылами
Меня поймали –
Тебя поймали
Пора к вселенскому Паганелю
В его коллекцию на распятье
О Паганель мой
Святой Набоков
Поймал в сачок свой
Свою Лолиту
А я Лолиточек
выпускаю
Но без меня они
не летают

Константин Кедров, 2015


Алмаз в футляре

Чехов – один из последних писателей гигантского просветительского проекта, основанного на вере в бесконечные возможности человека. Он верил, что нравственная эволюция еще не завершена. Впереди – прогресс и четко очерченная леонардовская перспектива, где в человеке прекрасно все. Дальше помнит каждый школьник – и лицо, и одежда, и душа, и мысли. При этом, что интересно, душа и мысли на всякий случай отдельно. Чехов – врач и потому прекрасно понимает, что душа есть тайна за семью печатями. В отличие от Достоевского он не стремился к разгадке человеческой тайны. Человек для него всегда в футляре. Но футляр тоже интересен. Ведь в конечном итоге футляр – это тоже человеческий выбор. Вот дядя Ваня в футляре дачного труженика, а вот брат дяди Вани в футляре профессора литературы. У самого Чехова было много футляров, и все они органичны. Халат врача, плащ земского землемера, элегантный белый костюм преуспевающего дачника, строгий сюртук и пенсне. И все это он, Антон Павлович Чехов, которого мы любим во всех одеждах, потому что это всегда он. Чехов, смеющийся над всеми и над собой. Чехов, умирающий со словами: "Ich sterbe", обращенными к коллегам в белых халатах. Интересно, как общался он с каторжниками, большей частью закоренелыми убийцами, когда ездил на Сахалин? "Если жена тебе изменила, радуйся, что она изменила тебе, а не отечеству". Вот такой Чехов, пожалуй, менее всего футлярен. Конечно, японцы и французы любят какого-то другого Чехова. Ну как перевести такой диалог: "Жареные гуси мастера пахнуть, – сказал почетный мировой, тяжело дыша. – Не говорите, душа моя Григорий Саввич, утка или бекас могут гусю десять очков вперед дать. В гусином букете нет нежности и деликатности. Забористее всего пахнет молодой лук, когда, знаете ли, начинает поджариваться и, понимаете ли, шипит, подлец, на весь дом". Но и другой Чехов, которого любит весь мир, – это тоже подлинник. Барро пишет, что в пьесах Чехова для него важнее всего ремарки, а в ремарках – паузы. От этих чеховских пауз исходит тишина, ломящая уши. В те времена еще не было прописки. Совершенно непонятно, почему три сестры не сядут в поезд и не уедут "в Москву, в Москву". Пробл ма тут в отсутствии серьезных проблем. Впрочем, кто знает, может, военный оркестр, играющий в парке, полон предчувствий о будущих временах, когда под духовые оркестры будут людей расстреливать. Разумом Чехов верил в прогресс, а писательское ясновидение подсказывало нечто другое. Его драматургия полна тревожных предчувствий. Пока еще рубщик садов Лопахин рубит не людей, а только деревья. Но вырубленный вишневый сад – это, похоже, архетип на все времена. Никто не изгонял Адама и Еву из райского сада. Рай просто вырубили. Весь двадцатый век вырубка продолжалась по нарастающей. Да и уже второе десятилетие двадцать первого ничего хорошего и доброго героям Чехова не сулит. Над "Черным монахом" бьются критики, колдуют сценаристы и режиссеры – что это за привидение, которое ничего не означает? Медицински это, конечно, безумие. Ну а художественно-то что? И опять райский сад, обреченный на вымирание. Тут Чехов во многом биографичен. Он всюду сажал сады. В Мелихове, в Ялте, в Москве. Всюду открывал библиотеки. Он открывал и выращивал. А вырубали, сжигали и рушили совсем другие. Блок с тоской сказал на улице Маяковскому: "А у меня библиотеку сожгли". Сказал и удалился. Чехов до этого ужаса не дожил. Великая апокалипсическая фраза – "Мы увидим все небо в алмазах" – сегодня звучит почти угрожающе. Но в ней есть и открытие. Оказывается, алмазы не в земле образуются, а при взрыве сверх-новых звезд. Сам Чехов и был такой сверхновой звездой. Все сгорело. Остались только алмазы в оправе книжных обложек. Любовь – это либо то, что отомрет как рудимент прошлого, либо разовьется во что-то новое, приравнивающее нас к ангелам. Эту веру своего героя Чехов во многом разделял. Трудно представить его без пенсне, сверкающего двумя алмазами.


* * *

Вот Маяковский он ведь не Маяк
А что Маяк? Ведь он не Маяковский
Как маялся маяча Маяковский
Вот Маяковский – застрелившийся Маяк
Хотя его конечно застрелили
А он опять маячит и маячит

15.1.15


Невысоцкий

Гони коней как самогон
Коней коней коней
Конь ей

Гоня гоня гоня коня
Коня коня коня
Конь-я
Конь я конь я конь я
Коньяк

Константин Кедров-Челищев


© Copyright: Кедров-Челищев, 2017
Свидетельство о публикации №217013000644
Список

Паралельно любви
простирается только любовь
Паралельная Крику
В картине Мунка
Я ведь здесь оказался в тетраде в косую линейку
среди многих непонятых слов
Изучали а может учили- меня и то и другое мука
В жутком жизни чистописании
мне и сегодня снится
Как святое писание
клякса и единица
Единицы красным карандашом алели
Скоро-скоро вырвусь из параллели

27 января 2017

Разум превозмогает боль
Но за ним кроется и трепещет
Кто-то кающийся другой
Тот другой-это я конечно

Каюсь во время не грешил
надо было весь мир любя
распахнув океан души
быть добрей самого себя

Надо было бы но весь мир
слишком мал для осуществленья
Мир в котором я в небо взмыл
став преступником преступленья

23 января 2017

земля летела
по законам тела
а бабочка летела
как хотела

1996

Да что мне твой хорей
и что твой ямб
Скорей скорей скорей
В тебя б в тебя б

Да что мне ваш верлибр иль не верлибр
Когда всего себя я в слово влил

24 января 2017

литературы не бывает
но чтобы вовсе не пропасть
пищу -как пёс из под трамвая
страсть как любовь -любовь как страсть

Литературы не бывает
её придумывают после
пищит собачка чуть живая
и просит- милые не бросьте

от страха что тебя забудут
скулит и лает вся натура
мой стих-букет из незабудок
всё прочее-литература

26 января 2017

Опять твоё прикосновенье
как камушек по глади вот
Ах чувственное преступленье
меня опять в свой плен берёт

Нет мне не вырваться из чувства
и чувство из себя не выжать
почувствовать хочу хочувствовать
И мне без вас уже не выжить

25 января 2017

Победители Первого Всероссийского
Литературного Фестиваля Фестивалей
«ЛиФФт-2016»
Константин Кедров-Челищев
– российский поэт, док-
тор философских наук, автор термина метаметафоры и
философской теории метакода, создатель литератур-
ной группы и автор аббревиатуры ДООС.
Награждён высшей наградой Первого Всероссийского
Литературного Фестиваля Фестивалей ЛиФФт-2016, зо-
лотой медалью
«За создание новой поэтической школы
и открытие новых горизонтов в литературе»
.
Константин
Кедров
к
онстантин
к
едров
:
– У меня никогда не было золотой медали. Я по природе своей не отличник, скорее наоборот. Впрочем,
Золотая медаль Фестиваля «ЛиФФт» дается не за прилежание и послушание, а за постоянное нарушение
литературного спокойствия. Как раз этим я и занимаюсь всю жизнь. Я не даю покоя ни себе, ни другим.
Знаете, зачем я придумал слово «метаметафора»? Вы не знаете. И я не знаю. Знаю только, что это слово
будоражит душу и будит мозг. Более десятка докторских диссертаций на тему метаметафоры только
еще более запутывают. Единственное, что несомненно – метаметафора существует, как существует ди
-
намит, изобретенный Нобелем, и Нобелевская премия, им же учрежденная. Журнал «ЛиФФт» нацелен
на новизну. Новизна – вот без чего тоскует душа, чахнет и вымирает поэзия. Все критики боятся нового.
Я приветствую новизну ради новизны. Никого не хочу сбрасывать с парохода современности, кроме
самого себя. Постоянно сбрасываю и плыву в новое, неизведанное, еще никем не открытое.
ПОЭТО
Поэтому я не молчу
Поэтому я нем
Поэтому я не
Поэтому я
Поэт
ИЗУВЕЧНО
Распахнутоведение вывернуто в луну
Лунная изнанка опрокинута в солнечнобездну
Изнуренное пространство машет крыльями наготы
Улетающей в своё я сквозь своё не-я
Аббаты АББы от Аббакума
Агаты Агады
Волга улетает на устьеплане
Впадая в падучую
Чую правду
Агамемнон невозвращенец
не даёт завершится трагедии
А Уллис обманывая Джойса
спит с Навсикаей
не обращая внимания
на гомерический смех Гомера
Неподатливая Троя Элен
не дает возможности продолжения рода
Но род продолжается как народ
Сегодня все дома не все дома
Настроение на Домастрой
Стройся Троя и Троя троится
Секундомир отсчитывает в обе стороны
Раз нуль минус единица
Минус единица нуль раз
1-0- -1
-1-0-1
«Это моя Нобелевская» – надпись, сде-
ланная Андреем Вознесенским на его книге
«Возвратитесь в цветы!», подаренной
Константину Кедрову-Челищеву и послу
-
жившая темой для его новой поэмы.
* * *
Где ты Андрюша Вознесенский
Какая криптограммная судьба
А смерть как выстрела осечка
Из ниоткуда в никуда
С тобой сидим мы у камина
Ты руку мою от боли
До боли сжал
Как это минуло как минимум
Пять лет сквозь вечность пробежало
С тобой я даже если нет тебя уже
С тобой в тот негатив без ретуши
С тобой 100 бой и 200 бой
С тобой но бойня бой на бой
Андрей клянусь мы не расстанемся
Пока я жив пока я здесь
Нет между нами расстояния
Есть только жизнь и жизни жесть
Андрюшенька!
В жестоковремени
Я не отдам тебя в ту глушь
Где Млечный Путь как шлейф
Карениной
Сквозь клик космических кликуш
Андрюша! Лучше выйдем во поле
Где все Шагала васильки
Всё до отказа небо выпили
И клавиши как лепестки
Дрожат под пальцами Нейгауза
И твой любимый Пастернак
Как на ядре барон Мюнхгаузен
Влетает в денежный госзнак
Ты кричишь: «Уберите
Пастернака с денег»
Денег-денег нигде нигде нет
Нашу Родину вновь опутали
Мы не купленные не купленые
Нет не купля а искупление
Неба с Небом совокупление
В Купину купнув неподкупную
Мы не купленные не куплены
Мы с тобой на сцене Таганки
Жизнесмерти трагикомедия
Антимир надвигающийся гигантский
Не поглотит нас как масс-медиа
Меж мирами-антимирами
Есть один мировой зазор
Харе Кришны и Харе Рамы
Голубой васильковый взор
Пусть летит над крышами крыша
Харе Рама и Харе Кришна
Мне отнюдь не Рама не Кришна
Мне Андрей Андреич – Андрюша
В глубине васильковых глаз
Во вселенную вечный лаз
Ах Андрей Андреич
Андрей Андреич
Возле Древа Будды Адам и Евич
Хоть вкушающий плод запретный
Но бессмертный хотя и смертный
Над тобой кружит вороньё
ЖЗЛовское вранье
Шли Андрюшенька всех
К херам
Как строитель Храма Хирам
Храм словесный Храм
Неримейк
Ты построил как Мериме
Славлю пляшущую Кармен
У кораблика на карме
Кто бы нас с тобою ни гнобил
Ты мой Нобель
И я твой Нобель
ВЕЕР Я
Наш мир нечетко обозначен
В нем есть пунктиры и пробелы
Я кое-что переиначил
Перераспределил пределы
Не беспредел но беспредельно
Мир распахнулся словно веер
Здесь каждая звезда отдельно
А там весь космос не отделен
Поигрывая сам собою
как веером в руке дрожащей
Над бездной мира голубою
Я подлинный я настоящий
СМЫСЛ ЛЕТЯЩЕГО НОВОГО ЗАВЕТА
Смысл летящего Нового Завета
Не в расправленных крыльях
А в неразвязываемом узле всех страниц
Где слово-любовь сплетено с геенной
А слово-геенна сплетено со словом любовь
Где правая щека стала левой
* * *
Уже как одуванчик голова
Уже на кладбище Айги и Пригов
Уже из мёртвых выросла трава
А из живых образовались книги
Как странно ночью жизнь свою листать
Блуждать по лабиринтам своих строк
Ещё могу свои стихи читать
На небесах-но только в телескоп
* * *
Не верстами и не милями
Нас меряют в смертный час
А теми кого любили мы

Разум превозмогает боль
Но за ним кроется и трепещет
Кто-то кающийся другой
Тот другой-это я конечно

Каюсь во время не грешил
надо было весь мир любя
распахнув океан души
быть добрей самого себя

Надо было бы но весь мир
слишком мал для осуществленья
Мир в котором я в небо взмыл
став преступником преступленья

23 января 2017

В клетке между рёбрышек
Выпорхнуть запаздывает
Маленький воробушек
У Христа за пазухой

23 января 2017

Я включил машину времени
Но куда мне устремится
Я включил машину времени
Только где остановиться

В прошлом-там уже всё прожито
Время опытная сводня
Сколько мне ещё положено
Ставлю стрелку на-сегодня

23 января 2017

Я в глубину гляжу как в высоту
И в высоте стихами затихаю
Спасибо вам за вашу пустоту
в которой иногда я отдыхаю

Душа не спит она преобразилась
и думает что умер я давно
так тело в зеркале внезапно отразилось
и погрузилось на глазное дно

И там навек уснула неспеша
Душа-Офелия Офелия-Душа

22 января 2017

Не скрою не скрою не скрою
Что сердце моё-не моё
Как Волга в Каспийское море
Так я западаю в неё

Спасибо за нежное чувство
Я чувствую вечно любя
Впадаю в телесное устье
Впадаю впадаю в тебя

Истоки притоки оттоки
Всё в прошлом-и ты не со мной
Но только но только но только
У моря нет Волги иной

22 января 2017