Песня волчьей стаи

В час, когда
возвращается
зрение
к сове,
И мерцают,
словно угли,
Светляки
в почерневшей от ночи траве,
Мы проносимся вскачь
по бесшумной тропе,
Почти не касаясь земли!
Даже с тысщей лап
Одинокий - слаб,
Но лишь в стаю
сумел войти,
Враг захлопнет пасть,
Не посмев напасть,
Тот, кто в стае, тому
Не дадут пропасть,
Ведь бегущий сзади
Не даст упасть,
А передний - сбиться с пути!

Ты хитер и скор,
Твой оскал - остер,
Вот раздался хруст,
Толстой лапой – куст,
Уперевшись в грудь,
Преграждает путь,
Но - вперед и вкось -
Ты прорвешься сквозь!:
Наплевать,
что среди ветвей,
Ободравши бок,
Ты оставишь клок -
Станешь злей,
а шкура прочней!
Так, ища удач,
Мы несемся вскачь,
Зорче ястреба, тише змеи…
Животы пусты,
а кусты – густы,
Но со всеми – ты,
И с тобою- все,
По ночной росе
Мчишь во всей красе,
Сквозь тьму прорезаясь,
Едва лишь касаясь,
Почти
не касаясь
земли!

Виктор Шендерович: «Я занимался в табаковской студии, где Костя Райкин тогда ставил «Маугли». Одновременно Костя работал в «Современнике», и когда театр уехал на гастроли в Баку, к Косте за кулисы пришел студент филологического факультета Гриша Гурвич — человек, «ударенный» театром, который хотел каким-то боком к театру «прислониться», но не знал, каким. Насколько я знаю, он просто пришел и сказал, что слышал о табаковской студии и хочет как-то в этом деле поучаствовать. В итоге он «прислонился» к театру с правильной стороны, то есть с литературной, потому что Гриша был блестящий стихотворец. «Поэт», может быть, звучит слишком громко, но стихи его были тонки и точны. Закончилось это знакомство тем, что 20-летний Гриша Гурвич написал зонги к «Маугли».
Я до сих пор помню их все наизусть: «...Будь ты мал иль стар, / Будь ты сер иль сед, / Но закон всех стай - / Быть во всем, как все. / Будь хитер, как все. / Будь матер, как все. /Будь один из ста — / Вот закон всех стай. / Если лжив - как все. /Если тверд - как все. / Если жив - как все. / Если мертв — как все. / Этот свой наказ / Повтори сто раз: / Я один из вас, /я один из вас». Кстати, во всех его спектаклях («Великая иллюзия», «Это — шоу-бизнес») звучат его собственные переводы (блестящие, на мой взгляд) из «Кошек», «Иисуса Христа — суперзвезды» и других мюзиклов.
С тех пор мы приятельствовали, а несколько лет назад сдружились уже по-взрослому. Оказались вместе в жюри конкурса капустников «Веселая коза» в Нижнем Новгороде. И выяснилось, что мы абсолютно совпадаем во взглядах. Я увидел, по какому гамбургскому счету Гришка относится к театру и таланту, как взахлеб радуется чужому успеху (а это такая редкость). И как готов был защищать чужой талант. Однажды он буквально уничтожил (на словах, конечно) одну театроведку. (Надо сказать, он ненавидел эту профессию. Я не помню ни одной положительной рецензии на спектакли «Летучей мыши», которую называли «Бродвеем для бедных», — сплошное театроведческое высокомерие). На «Веселую козу» приехал очень талантливый, брутальный коллектив из Челябинска «Черный театр». Театроведке той он показался грязным, пошлым, нетонким, потому что она не понимала элементарных вещей. И Гришу «пробило» так, что я потом заставил его извиняться перед ней просто как перед женщиной. Посмотрите, вопил он, указывая на себя, меня и Вадю Жука, — мы на троих сделали уже 180 капустников. А вы в жизни смешной строчки не напишете — так, чтобы зал услышал и грохнул. Гриша ведь был штатным пенальтистом по части капустников. Одна из его «капустных» песен — «Алексанна, Алексанна» (Эскина, то есть) — стала гимном Дома актера.