Наконец-то вчера вечером на сон грядущий посмотрел фильм "Бугония" - режиссёра Йоргоса Лантимоса. С любимой актрисой - Эммой Стоун в гл роли. Эмму Стоун я полюбил когда смотрел "Бедные несчастные", а теперь возжелал ее опять. Второй раз в жизни. Всвези с чем все утро испытываю физическую боль. Боль от того, что Эмма Стоун уже как десять лет души не чает в этом крысеныше Йоргосе Лантимосе. И боль не лечится вааще ничем.

С кем вы, мастера культуры!?

 

Правда нынче, когда ранним утром я сидел голый на подоконнике, наблюдая как солнце, словно круглый, горячий беспилотник, безмопедно являет себя взору из под светлого бритоголового моря, мне натурально было заебись. Заебись, несмотря на заднее знание того, что все хорошее когда-нибудь отцветает, отмучивается, умирает, потому что все переднее и материальное имеет конец. И только некоторые мысли, память сердца и пароксизмы эмоций остаются с нами навсегда. Пездец ведь, правда?

 

Вывод после просмотра киноленты с последующей трансцендентальной рефлексией явился нам сам собой - Вселенной правит несправедливость.

 

Все, что в ней хаотично строится, и все, что в ней закономерно рушится, несет на себе отпечаток какой-то нечистой хрупкости, как будто материя представляет собой плод некоего скандала в лоне небытия А небытие - как стало известно теперь, благодаря нашему учителю Арсению Чанышеву, окружает нас со всех сторон. А ещё оно преследует и настигает, хватает за горло, сексуально домогается, и ваще, ведет себя крайне агрессивно, ебливо, непорядочно и недоброжелательно по отношению к людям, поскольку знает, что мы его добыча и, что нам никуда от него не уйти. 

 

Протестовать бессмысленно да и не зачем. Бунт не может иметь смысла в неприемлемом для существования предрассветном мироздании. 

 

Правда наша дорогая редакция давно заметила, что утром люди совсем другие, не те же, что вечером. Утром мы все более одиноки. Словно осиротевшие безсупружники, парящие как пылинки в этом прохладном, наполненном пустотой воздухе. Вечером мы собираемся вместе, пьем водку с пивом, играем в го, слушаем музыку и говорим, что она прекрасна. Ночью мы занимаемся любовью, смотрим фильмы Йоргоса Лантимоса, слушаем, подкасты и лекции или спим. Но утром... До завтрака... Ты совершенно одинок. А научиться выносить одиночество и, что важно, научиться получать от него удовольствие - это великий дар, которым владеет далеко не всякий ситуайен.

 

Утром нам остается глотать горячий кофе (поскольку, повторюсь, но только кофе по-ирландски содержит в себе все четыре главных питательных вещества: алкоголь, кофеин, жиры и сахар.), писать книги и раскидывать камни глупости, извлекая свое достоинство исключительно из собственной никчемности. Потому как нашу Вселенную, вместе с Эммой Стоун и автором "Бугонии" мы воспринимаем всерьез только по причине хронической нехватки иронии.

 

Отсюда вывод: все утра мира, несмотря на теорию относительности, победные локусы, Малую Токмачку и вечный вопрос - что подает Бог, тем кто рано встает, направлены против нас. Но мы вопреки всему продолжаем жить вечно, потому что принимаем их как таковые и отказываемся мыслить как данность следующие из них выводы.

 

И еще замечу карандашом на полях, что одиночество приятней всего, если его есть с кем разделить.

 

Миру мурр. Остерегайтесь

 

В сокровенных глубинах отдельных людей, также как и в сокровенных глубинах человеческих общностей живет некая разрушительная энергия, дающая им возможность терпеть свои поражение с определенным блеском. Она делает их катастрофы элегантными, в отличие от победителей, чьи невразумительные, пышные триумфы, парады и апофеозы наводят на мысль о вульгарной подоплеке любых эйфорий и викторий.

 

Парадокс "быть победителем" таит в себе искренние холопские переживания, которыми, как они, победители, считают, необходимо пользоваться, извлекая выгоду из насранного из содеянного. Цезарь, возвышаясь на колеснице с лавровым ложементом, снисходительно наблюдающий шествие своих легионов, ликование плебейских толп на форуме и у подножия Палатина, слишком провинциален, в отличие от богоподобного Цезаря поверженного в лужу собственной крови на мраморном полу сената.

 

Умирая, он прикрывает свое лицо гиматием.

 

В его последнем жесте больше достоинства и аристократизма чем во всех фейерверках, показухах и парадах последующих тысячелетий. Жест уникален, слова уже не имеют значения.

 

Как будто, пожив в компании живых существ, его создатель так и не успел выродится в человека. В нем сосредоточена вся утомленность собственной неуникальностью, собственным я, обращенным во времена, когда он являлся частью сообщества дошедших до изнеможения мыслителей, так хорошо искушенных в искусстве бессловесного мышления.

 

Жест великолепный, но, как и все великолепные жесты, бессмысленный. И в этом, конечно, его оправдание.

 

2. Жан Бодрийар

То, чего нет, не может состариться. И клятва, которую никто не давал, не нарушится никогда. Мы отныне лишь безответственные пользователи стремящихся к нулю жестов и усилий.

Меня непокедает такое нехорошее чуство, что соседи по улице сверху и снизу, наконец-то помирятся, соединят свои усилия, возмутся за руки и привалят к нашей дорогой редакции, чтобы дать нам по голове конкретной песды. Паскоку я целое утро громко вспаминаю во весь голос каг я был молодушькой, одновременно яростно расскидывая через забор во все стороны вишневые и персиковые косточки, так словно эт я не косточики разбрасываю, а камни глупости из нашей головы удаляю, или же прослушываю с друшбанами (Превет вам Демьян и Огапыч!)двойной ольбом LZ Physical Graffiti. 

 

Вощем кидаюсь бобками, кручу шарики доминант, мотаю концепты симем и, перпендикулярно, пою на всю Ивановскую как утренний июльский соловей назло всем вокруг. Пою, поскольку Пьяный Говнюк Ядрёный Певец - мое второе имя. Ведь я, каг мы все помнем, довольно горластый мегапопулярный поцанчик и карузо. Ну и совестливый, конешно, если чо. Ведь совесть она по нашему мнению есть зов заботы из не-по-себе бытия-в-мире, вызывающий присутствие-по-понятиям к самой своей способности-бля-быть-во-всём-виноватым-нах.

 

А тут прям вдогонку, не успел я файл со своими, ток что созданными непосильным трудом, учоными текстами закрыть, как стучит к нам в телегу одна там прекрасная дева из бывших коллег побазарить про одного какбэ ее главнога врага с кафедры, про доцента Х, который по ее девьему мнению слишком сентиментален. А сентиментальный философ - это каждый дурак знает - мерзость редкостного пошиба. Вообщем у нас в философской науке всё как раньше, как в старые добрые времена: 

Две равно уважаемых семьи  

В Вероне, где встречают нас событья, 

Ведут междоусобные бои 

И не хотят унять кровопролитья. 

 

И вот она из чата, взволнованно дыша мне прям в левое ухо, спрашывает:

- А он мош мелкий уродливый карлик?

И наша дорогая редакция, ваще не дыша, отвечает ей, глядя прямо в аватар:

- Нет, он, по нашему стороннему независимому мнению, крупный уродливый карлик.

 

Нынче утром достал с заветной полки книжечку Антона Павловича Чехова с рассказами. Она, полочка эта, у меня как специальная допровская корзинка Кислярского - стоит отдельно, всегда наготове. Вдруг приспичит, а ты руку протянул, достал, открыл и сразу отлегло. Вот и нынче утром приспичило и я перечитал с наслаждением, чтобы попустило. А и как же иначе! Ведь он - Чехов наш - постоянно про еду пишет. Еда занимает у классика непропорционально, оскорбительно, возмутительно, восхитительно много места. И это не личное бытовое гурманство, а глубокая, непобедимая философская писательская уверенность в том, что человек любит главным образом кюшать жрать, что только это его по-настоящему и занимает, а потому нечего тут, понимаете, трепаться о всяких абстракциях.

 

Вот бывало приходит к нему учитель, сельский, нудный, Ионыч, жалуется на отсутствие смысла жизни. Мол, как жить дальше, Антон Павлович?. А Чехов ему, глядя из-за стекол пенсне маленькими, холодными, никогда не смеющимися глазами: Вам бы, голубчик, к Тестову, селянки взять, да водки похолоднее. А то вот ещё пример: прибегают к писателю ялтинские дамы, мнутся в сенях, щебечут об эмансипации и ведут умные беседы о запросах и театре, а он морщится, как от мигрени, и спрашивает: дамы, вы какой мармелад больше любите - фруктовый или молочный? И всё. Песдец. Они тут же переходят на мармелад, и сразу видно, что он им интересен по-настоящему. Мармелад, а не это вот все.

 

У Чехова люди мыслят желудком. А мыслить по мнению нашего учителя Мераба Мамардашвили - самое трудное дело на свете. И чеховские герои героически мыслят желудком и мир воспринимают исключительно через него. Вот, напремер, когда герой рассказа "О любви" слушает пение обожаемой им прекрасной девы, ему кажется, что он ест сладкую, душистую дыню. И такой гастрономии в каждом рассказе, в любой повести хоть жопой ешь очень много.

 

Зато в пьесах у него вообще ничего не едят. Никогда. В пьесах никакой жрачки нет и поэтому персонажи подчас кажутся такими сумеречными, ходульными, голодными и безжизненными. Что три сестры, что Гаев со своим многоуважаемым шкафом, что Платонов, что все остальные. (В этом мести нашего маленького эссе в головах читателей вдруг раздаются сначала чужие, незнакомые голоса, а вместе с ними отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный.

Голоса:

Фирс. Перед несчастьем то же было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь.

Гаев. Перед каким несчастьем?

Фирс. Перед волей.)

 

Я к чему это? А вот - объясняю, чтобы не был лишних вопросов у публики.

 

Чтение книг провоцирует мозговую деятельность. Мозговая деятельность стимулирует мозговое кровообращение, и активизирует деятельность гипофиза и всей эндокринной системы, эндокринная система увеличивает метаболизм, увеличенный метаболизм сжигает все ваши калории и вы стремительно, прям на глазах, худеете, и в течение месяца становитесь как наша дорогая редакция - стройным, умным, добрым и пьяным. Наши знакомые прекрасные девы, проверившие данный мозговой метод (Метод Авеля) говорят, что похудели на 10 кг за 2 недели. И 10 кг - не предел. Им еще есть куда стремится.

 

Все прекрасные девы, которые испытали на себе наш метод, говорят, что только первую книжку читать противно, вторую уже не так трудно, вторую полегче, а потом примиряешься и привыкаешь. Я таких упертых обычно утешаю и объясняю, что на самом деле книга - это только слова на бумаге и ничего противного в этом нет и быть не может. Главное не бросать. Постепенно причитываешься, подсаживаешься, миришься. а дальше все идет как по маслу.

.