Сегодня годовщина последнего русского классика Венедикта Васильевича Ерофеева  - 36 лет со дня его смерти..  Вот небольшая мемория от нашей дорогой редакции, которую мы отважились нынче написать

Зима 1990 года. Мы сидим на засыпанной снегом даче в Абрамцево, где тогда жил Веня Ерофеев вместе со своей женой Галей. Дача, как и все в его жизни была чужая, друзей.

Сидим, оживленно обсуждаем старый советский сериал "Тени исчезают в полдень". Веня очень хорошо помнил какие то нюансы и эстетические тонкости, о которых остальные  даже не подозревают. Так что несмотря на механический голос - после операции на горле он потерял способность говорить и пользовался специальным прибором, который надо было прижимать к шее ниже адамова яблока - вощем несмотря на все вышесказанное Ерофейчик постоянно ставит нас в тупик. Вечер обещает быть интересным и веселым.

Людей за нашим (если память не изменяет прямоуголным) столом немного: кроме Ерофеева, который полулежит на дачном диване, вплотную придвинутом к длинной  стороне, остальные - то есть я Авель, переводчик Толкиена Володя Муравьев - университетский товарищ Венички, Галя Ерофеева и моя жена Манана Одилавадзе распределились по периметру. Мы сидим на старых удобных стульях с мягкими дермантиновыми сидушками. Чуть позже, ближе к ночи, к нам присоединился еще один друг Ерофеева - "любимый первенец" Вячеслав Тихонов, тот самый, которому он посвятил свою поэму..

По сравнению с остальными гостями я дружу с Веней всего ничего - может пару лет. Я его издатель. И редактор. Хотя по правде я никакой не редактор, а владелец достаточно большого книжного издательства  А Вениным редактором я себя назначил по собственной прихоти. Позже в романе Кундеры "Бессмертие" я нашел приемлимое и, как потом осознал, единственное объяснение этому своему странному поступку.

А ещё мне оченно хотелось иметь у себя какой-нибудь значимый автограф или рукописный вариант, фрагмент поэмы. Конечно, про зеленую тетрадку - оригинал "Москвы-Петушков" я не думал. Те кто меня достаточно хорошо знает, тем известно мое трепетное, религиозное отношение к книгам и рукописному слову.

И вот я решил совершить финт ушами. Я, чтобы не клянчить автограф, предложил сделать знаменитое предисловие - "Уведомление автора" в книжке факсимильным. Венедикт Васильевич явно насторожился.

Когда листок оказывается у меня в руках, обращаю внимание на странность - каждая буковка текста прописана о т д е л ь н о - четкий и предельно читабельный т е к с т .
Он выглядит как страница из древней средневековой рукописной книги, не хватало только какой-нибудь расписной буковки или миниатюры на полях для полноты впечатления.
Венедикт Ерофеев в 50-е годы получал филолгогическое образование в МГУ, конспекты лекций писал. Никаких онтологических оснований существования подобного графологического казуса я так и не мог себе представить, сколько не пытался. Просто принял как факт бытия. Все буковки отдельно.

Чуть позже загадка решилась сама собой.

Спустя несколько месяцев, уже после смерти Венедикта Васильевича, в качестве одного из его душеприказчиков, вместе с Таней Бек я разбирал оставшиеся после него бумаги: в основном это были дневники - 10 или 11 тяжелых толстых тетрадок, изрисованных знакомыми твердыми буквицами. Ответ, как