"И тайна его с ним умерла..."
Начало здесь.
Сегодня, 10 февраля — 178-ая годовщина со дня гибели Пушкина, величайшего и любимейшего поэта нашей страны.
Убит. Убит. Подумать! Пушкин...
Не может быть! Все может быть...
«Ах, Яковлев, - писал Матюшкин,
Как мог ты это допустить!
Ах, Яковлев, как ты позволил,
Куда глядел ты! Видит бог,
Как мир наш тесный обездолел.
Ах, Яковлев...» А что он мог?
Что мог балтийский ветер ярый,
О юности поющий снег?
Что мог его учитель старый,
Прекраснодушный человек?
Иль некто, видевший воочью
Жену его в ином кругу,
Когда он сам тишайшей ночью
Смял губы: больше не могу...
(Владимир Соколов)
Геккерен первым назвал Пушкина в письме самоубийцей, искавшим смерти. И наша неприязнь к барону не отменяет резонности этого объяснения. Самоубийство стало его протестом, активной защитой, демонстрацией независимости. Это был последний шаг к полной свободе. Пастернак, размышляя о смерти Пушкина, тоже писал, что финал очень похож на самоубийство. Пушкин метил не в Дантеса, не в царя, он метил в самого себя.
В последний год Пушкин решительно искал смерти. Дантес был загнан в угол, он не хотел убивать поэта. Но Пушкин срежиссировал всё так, что под видом благородной дуэли, защищающей честь, Дантес вынужден был выступить в роли киллера.
Поединок был неизбежен. Если бы Пушкин поправился, он снова бы начал эту дуэль.
По дороге с Чёрной речки он сказал: «Я жить не хочу». В постели повторял: «Если Арендт найдёт мою рану серьёзной, смертельной, ты мне скажи. Меня не испугаешь: я жить не хочу». Говорил: «Нет, мне здесь не житьё, я умру, да видно, уж так надо. А скоро ли конец? Пожалуйста, поскорее!» «Кончена жизнь. Жизнь кончена». Он был не жилец.
Не случайно Вяземский писал: «Необузданный, пылкий, беспорядочный, он сделался спокоен, прост и полон достоинства, как скоро добился, чего желал, ибо он желал этого исхода».
Давид Самойлов в своих стихах о Пушкине уловил самую суть:
Он заплатил за нелюбовь Натальи,
всё остальное – мелкие детали:
интриги, письма, весь дворцовый сор.
Здесь не ответ великосветской черни,
а истинное к жизни отвращенье,
и страсть, и ярость, и души разор.
Можно ли было спасти раненого Пушкина?
Восемь лучших врачей Петербурга, включая личного врача царской семьи, пытались сделать это. Даль, который производил вскрытие тела, заявил, что пуля ранила брюшину и вошла в крестец, ранения кишечника не было установлено. Лечили раненого консервативно, ставили ему, и без того потерявшему много крови, пиявки. Вопрос об операции, хотя лапаротомия (вскрытие брюшной полости) даже в России тогда уже делалась, почему-то не возник. Знаменитый хирург (так пишется о нём в энциклопедии Брокгауза) Николай Арендт, который принимал участие в войне с Наполеоном, а значит, не раз имел дело с подобными случаями, сказал только: «Для Пушкина жаль, что он не был убит на месте, потому что мучения его невыразимы».
В 20-е годы утверждалось, что доктор Арендт не лечил Пушкина из политических соображений и дал ему умереть, но что советские врачи спасли бы поэта. Для проверки этого утверждения писатель Андрей Соболь в 1926 году пришёл на Тверской бульвар к памятнику Пушкина с наганом и выстрелил себе в живот.
Через 20 минут его положили на операционный стол в той самой клинике, врачи которой похвалялись своими преимуществами перед Арендтом.
Через три часа после операции Соболь умер, хотя пуля нанесла ему более лёгкие повреждения, чем Пушкину.
На деле и того, и другого писателя спасать надо был не после выстрела, а до: оба оказались психически неуравновешенными.
«Не дай мне бог сойти с ума...»
По мнению американских психиатров, Пушкин, как любая творческая личность, относился к так называемой группе риска. В психоанализе поэт и неврастеник находятся в одной категории.
Приступы тоски с желанием покончить с собой бывали у него с юности. Тоска душила его каждую весну, и брат Лев предупреждал в письме соседку по Михайловскому Прасковью Осипову: «Я ещё более тревожусь за брата. Приближается весна, а это время года располагает его сильней к меланхолии. Признаюсь, что я во многих отношениях опасаюсь его последствий». То есть самоубийства.
Самое раннее признание поэта относится к 1815 году: «Моё завещание друзьям», где впервые появились тревожные строчки: «Поэт решился умереть».
А в черновике в 16-летнем возрасте он писал:
Нет, полно, полно мне терпеть,
дорожный посох мне наскучил,
угрюмый рок меня замучил.
Хочу я завтра умереть.
Двадцати лет от роду он пишет: «Мне мир постыл...»
Таких примеров множество.
«Не дай мне бог сойти с ума...» - писал Пушкин. Одна из версий его гибели заключается как раз в этом: в сумасшествии Пушкина в последние месяцы его жизни. Кто-то из его друзей записывает в это время в дневнике: «Пушкин — сумасшедший». Психиатры находят у него семь из девяти основных признаков тяжёлой депрессии, кроме того определяют у него циклотимию — мягкий вариант маниакально-депрессивного психоза, находят элементы психопатии.
Многим покажется это диким. Как же, Пушкин — сама гармония, свет, радость... Но это не прямой аналог души поэта. Это не весь Пушкин. Так можно думать, зная его лишь по школьным учебникам. Известный исследователь-пушкинист Валентин Непомнящий считал, что Пушкин, особенно в зрелую пору, «катастрофичен и эсхатологичен».
«Кроме тебя, в жизни моей утешения нет»
Несколько лет назад в парижском архиве Дантеса, у его правнука барона Клода нашлись уникальные документы. Это 25 писем Жоржа Дантеса, которые он писал Геккерену в течение двенадцати месяцев, начиная с весны 1835 года. Позже эти письма были опубликованы в книге итальянской исследовательницы жизни и творчества Пушкина Серены Витале «Пуговица Пушкина».
В одном из писем Дантес приводит слова Натали:«Я люблю Вас, как никогда не любила, но не просите большего, чем моё сердце, ибо всё остальное мне не принадлежит, а я могу быть счастлива, только исполняя все свои обязательства. Пощадите же меня, и любите всегда так, как теперь, моя любовь будет Вам наградою».
Скорее всего, Натали открылась мужу и рассказала ему о преследованиях Дантеса только после получения анонимного пасквиля. Призналась, что встречалась с Дантесом у Полетики, что получала и хранила его письма.
В этот день – 4 ноября 1836 года – Пушкин узнал о романе жены, начавшемся ещё осенью прошлого года. Это был для него страшный удар. За два года до этого он писал ей: «Кроме тебя в жизни моей утешения нет». Теперь не оставалось и этого утешения.
Ещё вчера он думал, что у него есть дом, семья. И вот этот дом рухнул. Он не мог с этим примириться. Он не хотел больше жить. Он искал смерти.
Именно это предательство самого близкого человека стало для Пушкина решающим, а бумажка ордена рогоносцев – лишь мелкая деталь в веренице событий. Для души поэта не оставалось ничего, кроме смерти. Он даже, отправляясь на дуэль, не взял свой перстень-талисман, оставил его дома сознательно.
Три дуэльные истории
Существует ещё одна версия гибели Пушкина, которая может показаться дикой на первый взгляд: Пушкин стрелялся на самом деле не из-за Натали, а из-за её сестры Александрины.
(То есть Александрина была поводом, последней каплей, но не истинной причиной свести счёты с жизнью поэта).
Вот на чём эта версия основана.
Как известно, вместе с Натали в дом к Пушкину переехали и две её сестры — Екатерина и Александрина.
![]()
Александрина была некрасива, но умна, практична, хозяйственна. Она в основном занималась детьми, так как Натали увлекалась больше балами. Любила и знала стихи Пушкина. Он подружился с нею. И вот Геккерны, а также А. Трубецкой и Полетика — троюродная сестра Натали — стали распускать грязные сплетни, что Пушкин живёт с Александриной. Правда это была или нет — выяснять здесь не будем, не в этом суть. Сплетня докатилась до дома Пушкина, она пятнала честь его семьи, и он вынужден был вызвать Дантеса на дуэль.
Почему Дантеса? А потому что его любила Натали, хоть и сохраняла мужу физическую верность. Это может показаться невероятным, но факты — упрямая вещь.
Существует традиционная версия, что главной и единственной причиной смертельной дуэли было поведение Натали и ревность Пушкина, его стремление отомстить Дантесу. Но факты разрушают привычную схему. Ибо с начала ноября 1836 года до конца января 1837-го прошло три месяца, и за это время произошла не одна, а три дуэльных истории.
В начале ноября 1936-го Пушкин вызывает Дантеса, отстаивая честь жены. Однако Геккерен принял все меры, подключив Жуковского, царя, наконец, наскоро женив Дантеса на Екатерине, чем удалось погасить скандал.
17 ноября Пушкин готовился выйти на поединок, чтобы отомстить за опозоренную Екатерину, соблазнённую Дантесом, но помолвка состоялась и повод для дуэли снова был утрачен.
Но во второй половине января 1837-го Пушкин стал жертвой клеветы, и у него не было иного способа оградить честь Александрины и своей семьи, кроме дуэли. Гибель поэта потрясла общество, и клевета, которая послужила поводом, была мгновенно забыта.
![]()
Самая сильная из страстей
«Служенье муз не терпит суеты», - философствовал Пушкин, а на практике следовал как раз обратному. Он всю жизнь рвался к запретным плодам. Его разрядкой были попойки, карты и женщины, колесо ежедневной, еженощной гульбы. Он играет. «Страсть к игре, - говорил он Алексею Вульфу, - есть самая сильная из страстей».
![]()
Выигрыши, чаще проигрыши, случайные связи, тяжкие похмелья. Германн в «Пиковой даме» - во многом автобиографический образ.
![]()
В черновиках Пушкин начинал писать её от первого лица. Он воодушевил своего героя собственной страстью игрока, своим суеверием. Он столь же настойчиво мечтал разбогатеть за ломберным столом, как Германн в компании игроков.
Если заменить имена в повести, то это окажутся московские и петербургские приятели Пушкина.
![]()
Когда поэт проигрывал — всё шло с молотка, будь то стихотворения или часть романа.
Для сравнения: Баратынский раз проигрался и прекратил это занятие, Вяземский в юности просадил полмиллиона и больше не играл. Пушкин остался игроком до конца дней. Ценности и бриллианты жены были им заложены, чтобы расплатиться с карточными долгами. Именно деньги были сутью страсти не только Пушкина, но и Некрасова, и Достоевского.
Пушкин играл азартно, но плохо, рассчитывал на авось, проигрывал шулерам, "шулерскими методами тоже пользовался — очень хотелось выиграть, - вспоминал журналист и мемуарист Ксенофонт Полевой. - Но чаще всего продувался в пух! Жалко было смотреть на этого необыкновенного человека, распалённого грубою и глупою страстью".
Деньги — едва ли не главная тема писем Пушкина. Не рифмы, но суммы обсуждает он со своими корреспондентами, жалуется на нужду, просит у всех, у кого может. Не жена, не дети, не творчество — красная нить писем поэта последних лет, а цифры с нулями.
Он клянётся жене, что бросит карты. Он скрывает от неё свои проигрыши, обманывает: «Денег тебе ещё не посылаю. Принуждён был снарядить в дорогу своих родителей», - врёт он ей, ибо денег родителям и не думал посылать, всё проиграл. Денег нет, а те, что попадают карман, немедленно проигрываются. И опять он в долгах, как в репьях.
Ах, как хочется после многолетнего тщательного изучения всего, что связано с Пушкиным, вернуться к его школьному, чистому, хрестоматийно-выглаженному, облизанному поколениями пушкинистов образу! Чтобы не знать той стороны жизни, которая засасывала его в болото. Но как закрыть глаза, как уничтожить факты, свидетельства, накопленные десятилетиями? И остаётся одно: писать, как было на самом деле. Чепуха это всё, что поэзия отдельно, а биография - отдельно. У писателя жизнь и то, что пишется — одно.
Любовь по методичке
Помните этот диалог?
- Вы любите Пушкина? - спросила Сергея Довлатова дама из методического центра.
- Люблю. (Так, думаю, и разлюбить недолго).
- А можно спросить, за что?
- Любить публично — скотство! - заорал я.
- Пушкин — наша гордость! - выговорила она. - Это не только великий поэт, но и великий гражданин... Ознакомьтесь с методичкой.
Нет, только не это. Только не любовь по методичке, постижение творца с парадного хода, заставленного венками и бюстами. Только не каноническое поклонение «великому гражданину». Пусть все любят Пушкина как хотят и как могут. Или не любят. Тоже для Пушкина беда небольшая. «Поэт, не дорожи любовию народной».
Больше, чем какой-либо другой русский писатель, Пушкин у нас обожествлён. Этому можно было бы только радоваться, если бы обожествление не исключало отношение к поэту как к живому явлению. Всё будто в нём одинаково прекрасно, никаких пятен на солнце нет. Побуждения за этим самые лучшие, но в результате Пушкин становится подобен существу заоблачному — и забывается, что он дорог нам именно своей человечностью, своей живой и сложной непосредственностью, не допускающей всегда одинакового, академически-бесстрастного отношения.
Сквозь магический кристалл
«Без биографии Пушкина, как без ключа, нельзя проникнуть в таинство самой поэзии», - заметил как-то один из ближайших друзей поэта П. А. Плетнёв. Но справедливо и обратное: лирика Пушкина раскрывает множество тайн его жизни. Каждое произведение поэта при всём обилии его поэтических смыслов, при всей поэтической отвлечённости от фактов реальной жизни, неизменно содержит некий глубинный автобиографический пласт. Докопаться до него чрезвычайно трудно. Вероятность ошибочных интерпретаций здесь очень велика. И тем не менее: творчество самого поэта — во многом пока ещё не оцененный, но богатейший лирический дневник его жизни.
Например, в «Скупом рыцаре» - отзвуки собственных столкновений с отцом, в его глазах скуповатым, несколько истеричным человеком.
В «Моцарте и Сальери» - тонко завуалированная параллель отношения к нему Жуковского. Вернее, того, как Пушкин видел это отношение на рубеже 30-х годов (эта трагедия первоначально называлась «Зависть»).
Непонятные и непреодолимые силы, которые вдруг встали между ним и его невестой — основа трагедии «Пир во время чумы» - те силы, которые заставляли его воспринимать собственную жизнь как хрупкое равновесие «бездны на краю», как кратковременный пир, который может в любую минуту взорвать немилость, ссылка, разлука с любимой, измена, коварство, смерть.
Есенин говорил в своей автобиографии: «Что же касается остальных автобиографических сведений, они — в моих стихах». Этот же принцип применим и к лирике Пушкина. Это тот «магический кристалл», сквозь который мы можем созерцать жизнь поэта, и который позволит нам представить его не монументом с площади, а живым человеком. Образ гения не может поблёкнуть от слова правды.
Почему Пушкин только наше всё?
Вспоминается замечательное стихотворение А. Городницкого:
Почему лишь Пушкин — наше всё,
Не Толстой, не Лермонтов, не Гоголь,
Почему лишь он — наместник Бога,
Только он нам грудь мечом рассёк?
Почему лишь Пушкин — наша боль,
А не Достоевский и Тургенев?
Почему лишь он, курчавый гений,
Занимает вечно эту роль?
Властью и женою нелюбим,
Свой покой нашедший лишь в могиле.
Потому мы так о нём скорбим,
Будто бы вчера его убили?
Не с того ли, что вокруг враги,
Что, как он, и наше поколенье
Не успеет выплатить долги
И не отомстит за оскорбленье?
И опять потеря тяжела,
И опять нам утешаться нечем
В час, когда десятого числа
В феврале мы зажигаем свечи.
Зная о Пушкине очень многое, мы не знаем главного: почему мы все им так больны? Чем он так действует на нас? Что это за феномен? Как случилось, что он изменил всю нашу культурную историю и наполнил её собой?
Откуда у него над нами власть? В чём оправдание этой власти?
Это происходит с нами в детстве... Вот как волшебно вспоминает о своей первой встрече с поэтом Белла Ахмадулина:
«... в темноте эвакуации, в чужом дому, бормочут над моим полусном большие бабушкины губы... Слух помнит порядок звуков в них, но только тогда, внезапно я узнаю в звуках слова, а в словах — предметы мира, уже ведомые мне. «Буря мглою небо кроет...» И вдруг такая беспросветная тоска, такая боль неуюта и одиночества... беспечного сознания защищённости и в помине нет, а бабушка, которой прежде всегда доставало для блаженства, - что она может поделать с великой непогодой над миром?»
Наша любовь к Пушкину — одна из черт нашего национального характера. Мы чуть ли не рождаемся на свет божий уже с этой любовью, непонятной для иностранца. Она в наших генах, в нашей крови.
Другие поэты, предшественники Пушкина — Батюшков, Жуковский, Державин или даже его современники — Тютчев, Баратынский, кажутся нам по сравнению с ним принадлежащими далёкому прошлому. В то время как Пушкин — современник. Он говорит на другом языке, чем они, он близок и понятен, он входит в нашу жизнь с детства и остаётся в ней навсегда.
«Любить иных — тяжёлый крест». Бывает любовь трудная, мучительная, больная, тёмная. Любить Пушкина легко и сладостно. Он светлый, солнечный, гармоничный.
Тургенев когда-то предлагал испытанный рецепт от головной боли — прочесть вслух десять стихотворений Пушкина.
В Пушкине не было ни тени напыщенной ходульности, как в современных ему западных романтиках, не было заносчивости Байрона, позёрства Шатобриана. В жизни, как и в поэзии, Пушкин оставался искренним, насквозь правдивым. Это основное свойство его характера, его творчества.
На Западе нашего восхищения Пушкиным не разделяют. Если Шекспир, Мольер, Гёте — достояние всемирной культуры, то Пушкин, являясь «нашим всем», для человечества таковым вовсе не является. Когда иностранцы слышат наши восторги, они спокойно уточняют: «Это какой Пушкин? Либреттист?» Потому что он непереводим. Успешно перевести Пушкина на чужой язык возможно, лишь сделавшись вторым Пушкиным.
«Я к Вам пишу, чего же боле, что я могу ещё...» Что это? Да ничего. Как перевести «Я помню чудное мгновенье»? - Я помню момент, когда мы с тобой встретились, и это было, допустим, как мираж. Ну что тут такого он сказал? А в нас ведь всё отзывается на эту мелодику. Достаточно ритма онегинской строфы, чтоб напряглись все струны и появилось ощущение непереносимой лёгкости...
Невыносимая лёгкость бытия
Есть такой американский фильм с названием: «Невыносимая лёгкость бытия» (по роману Милана Кундеры). В этих словах — суть пушкинской поэзии.
Его эпитеты не изысканны, они естественны, как природа, и он их так непринуждённо и беспечно роняет, как дерево листву, находит слова и рифмы, очаровательные в своей наивности, создающие впечатление какой-то первобытной простоты.
В синем небе звёзды блещут,
в синем море волны хлещут.
Что-то необыкновенно милое и детское слышится в этих строчках:
Отвечает ветер буйный:
там, за речкой тихоструйной,
есть высокая гора,
в ней глубокая нора.
Или:
Ветер, ветер, ты могуч,
ты гоняешь стаи туч,
ты волнуешь сине море,
всюду веешь на просторе,
не боишься ничего,
кроме Бога одного.
Само естество, ничего лишнего, вычурного, строгая чистота линий. У Пушкина не чувствуешь тяжести слова, оно прозрачно. В ранг художества он возводил всё естественное, обыкновенное, в то время как многие поэты, уходя от внешней реальности, украшают её, идеализируют, не видя красоты в самих буднях жизни.
Мороз и солнце, день чудесный...
Прощай, свободная стихия...
Эти слова — как выдох. Лёгкость — вот самое первое чувство, которое мы выносим из чтения Пушкина. Кажется, что стихи эти не стоят ему никаких усилий, что они выливались у него сами собою.
До Пушкина почти не было лёгких стихов. Ну, Батюшков, ну, Жуковский. И то спотыкаемся. И вдруг — откуда ни возьмись, «летит, как пух от уст Эола» - эту характеристику танцевального искусства Истоминой можно было бы отнести и к его стихам.
«Небрежный», «резвый» - его любимые эпитеты в ту пору характеризуют манеру его творчества.
Лёгкость в отношении к жизни была основой миросозерцания. Непременный участник пирушек, застолий, балов, постоянный посетитель притонов, борделей, кабаков. Он ложится под утро, отсыпается, потом пишет, не вылезая из-под одеяла. Кажется, он единственный российский писатель, собрание сочинений которого создано в постели. «Счастливой лени верный сын», - назвал он себя.
В то время как другие пииты, следуя высокой традиции, влезали на пьедестал, мысленно облачаясь в мундир или тогу, Пушкин, не долго думая, заваливался на кровать, и там, «среди приятного забвенья, склонясь в подушку головой», «немного сонною рукой» - набрасывал что-то, не стоящее внимания и не требующее труда.
В таком ленивом положенье
стихи текут и так, и сяк.
Так вырабатывалась манера, поражающая раскованностью мысли и языка, так начиналась свобода слова, неслыханная ещё в нашей словесности.
Пушкин начал не со стихов — со стишков. Он не чурался стихотворных тостов, любовных записочек, его поэзия разменивалась на мелочи и расходилась по дешёвке в дружеском кругу — в альбомы, в остроты.
Вот он бросает фразу, которая в первую минуту шокирует: «Отечество почти я ненавидел...» Но — читаем следом:
Но я вчера Голицину увидел
и — примирён с отечеством моим.
Пушкин был щедр на безделки. Жанр поэтического пустяка привлекал его с малолетства. Он сохранил за собой репутацию лентяя, ветреника и повесы, незнакомого с муками творчества.
Не думай, цензор мой угрюмый,
что я беснуюсь по ночам,
объятый стихотворной думой,
что ленью жертвую стихам...
Ну кто ещё этаким дуриком входил в литературу? -
Сначала я играл, шутя стихи марал,
а там — переписал, а там — и напечатал.
И что же — рад — не рад, но вот уже я брат
тому, сему, другому... что делать? Виноват!
Эта обманчивая лёгкость, наверное, вдохновила Окуджаву на стихотворение «Счастливчик Пушкин»:
У него ремесло первый сорт,
и перо остро.
Он губаст и учён как чёрт,
и всё ему просто...
Он ушёл бумагу марать
под треск свечки.
Ему было за что умирать
у Чёрной речки.
Эта мнимая лёгкость не могла обмануть Анну Ахматову:
Кто знает, что такое слава?
Какой ценой купил он право,
возможность или благодать
шутить, таинственно молчать
и ногу ножкой называть?
Не могла обмануть эта лёгкость ни Цветаеву, ни Ахмадулину. Настоящего поэта не обманешь. Он нутром чует, чего это всё стоит.
Б. Ахмадулина «Из дневника»:
«Где она, эта блаженная трель, полечка в гортани, пушкинская лёгкость: «Подъезжая под Ижоры, я взглянул на небеса и воспомнил Ваши взоры, Ваши синие глаза». Я всегда с ума сходила от зависти к этим Ижорам и особенно к слову «воспомнил» - ах, какое счастье, наглость голого ребёнка, какое нетрудное — пожалуйста, сколько угодно! - великое тра-ля-ля голоса. (Знаю я это тра-ля-ля, когда — не правда ли, Марина Ивановна, - африканская загнанность в угол, затыканность пальцами и смерть от раны в низ живота входят в пустяковый труд песенки)».
Бердяев называл Пушкина «ренессансным человеком». Он пел для забавы, без дальних умыслов, но в результате возникает глубина и серьёзность. А лёгкость переходит в ангельское парение.
В 30-е годы Пушкин уходит всё дальше от своих иллюзий 20-х годов. Уходит он и от современников, переставших его понимать, подаривших своё сочувствие пошлому Бенедиктову и высокопарному Кукольнику.
В.Г. Бенедиктов
Н.В. Кукольник. худ. К.Брюллов
Пушкин уже казался им легкомысленным, неглубоким.
Ю. Айхенвальд высказал такую мысль, которая кому-то, может, покажется крамольной и шокирующей: «Свободный духом, царственно-беспечный Пушкин как художник не обнаружил и следа интеллектуализма. Он поэт «глуповатой поэзии». Не наитие умственных откровений создавали его силу, а непосредственная интуиция, вдохновенное постижение прекрасной сущности предметов — догадка красоты».
Он жил, шутя и играя, и, когда умер, заигравшись чересчур далеко, Баратынский, вместе с другими комиссарами разбиравший бумаги покойного, среди которых, например, затесался «Медный всадник», восклицал в письмах жене: «Можешь ты себе представить, что меня больше всего изумляет во всех этих поэмах? Обилие мыслей. Пушкин — мыслитель! Можно ли было этого ожидать?!»
Да, мыслитель.
И даже академик.
В 1833 году Российская академия избрала его своим действительным членом. Когда Пушкин уезжал из Михайловского, за ним везли 12 возов книг. И когда Николай I в изумлении отозвался о первой встрече с поэтом: «Я разговаривал с умнейшим мужем России», - он был абсолютно прав.
«За морем житьё не худо»
«Давно, усталый раб, замыслил я побег...» Свой побег Пушкин замышлял не только в деревню, но и гораздо дальше. Как отметил погибший в сталинских лагерях пушкинист Пётр Губер, у поэта было пламенное желание — побывать за границей. Его держали против воли. И тогда он начинает искать возможность покинуть Россию тайно. Так, летом 1821 года он с этой целью отправился с цыганским табором до Измаила (подробности этой экскурсии знали только близкие друзья).
Позже Пушкин описал это в черновом варианте поэмы «Цыганы», где повествование поначалу велось от первого лица.
За их ленивыми толпами
я пустынях часто я бродил.
Простую пищу их делил
и засыпал пред их огнями.
В походах медленных любил
их песен радостные гулы -
и долго милой Мариулы
я имя нежное твердил.
В 1825 году Пушкину удалось договориться с врачом в Пскове (то ли разыграв тяжёлого больного, то ли щедро заплатив ему), что у него смертельная болезнь — аневризма ноги, якобы нужна срочная операция, которую здесь сделать невозможно и нужно для этого ехать в Ригу, откуда поэт хотел бежать через Балтийское море на Запад. А перед этим он подаёт прошение Николаю I-му:
«Здоровье моё, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чём и представляю свидетельство медиков: осмеливаюсь всеподданейше просить позволения ехать для сего в Москву или в Петербург, или в чужие края».
Пушкин просил отпустить его для постоянного лечения. Поэт верил, что на этот раз его отпустят. В мыслях он уже был там, в «чужих краях», и писал в это время Вяземскому:
«Когда воображаю Лондон, чугунные мосты, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и бордели — то моё глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство».
Лондон 19 века
И в другом письме: «Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь».
При его страсти к новым впечатлениям, любви к путешествиям, ему надо было потрогать, ощутить Европу.
С периодической настойчивостью в течение десяти лет Пушкин рвался за пределы империи. И в «Путешествии в Азрум» он размышляет о несбывшейся мечте вырваться за пределы России. В стихотворении «Из Пиндемонте» - высказывает свои мечты о свободе передвижения:
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права...
Но увы, в этом ему было отказано...
Однако за несколько дней до дуэли Пушкин был в гостях у одной княгини, и там за столом зашёл разговор об Америке как о стране новых возможностей. И поэт сказал: «Мне мешает восхищаться этой страной, которой теперь принято очаровываться, то, что там слишком забывают, что человек жив не единым хлебом». Эта фраза говорит о том, что он нигде не смог бы жить, кроме России, где «чёрт догадал» его «родиться с душой и талантом».
Пушкин — не борец с царским самодержавием, он лишь «поклонник правды и свободы», как сам назовёт себя позже. Но и в такой роли ему нет места. Он жалуется Дельвигу:
Бывало, что ни напишу,
всё для иных не Русью пахнет.
То есть то, что он пишет — якобы прозападного толка и здесь не нравится. (Позже, в советские «железнозанавесные» времена пушкинская строка «за морем житьё не худо» была запрещена цензурой).
Достоевский называл Пушкина главным славянофилом России. Но можно было бы, наверное, назвать его и «главным западником». Вспомним, что прозвище Пушкина-лицеиста было «Француз».
Самую суть Пушкина Достоевский определил как способность к преодолению национальной ограниченности, своеобразный художественный интернационализм, названный им «всемирной отзывчивостью». В пушкинской поэзии мы можем ощутить дух ислама («Подражание Корану»), почувствовать особенности европейского средневековья («Скупой рыцарь»), погрузиться в атмосферу итало-испанского Возрождения («Каменный гость»). Пушкин умеет выразить идеальные начала чужой нации, воплотить гений, дух чужого народа.
Продолжение здесь
Литература:
1. Сирена Витале «Пуговица Пушкина». Янтарный сказ, Калиниград, 2001.
2. Р. Г. Скрынников «Пушкин. Тайна гибели». Санкт-Петербург, изд. Дом «Нева», 2004.
3. А. Тыркова-Вильямс «Пушкин». ЖЗЛ, М., Молодая Гвардия, 2002. В двух томах.
4. А. Александров «Пушкин. Частная жизнь». М., Захаров, 2003.
5. Ю. Дружников «Узник России». М., «Голос-Пресс», 2003.
6. Ю. Тынянов «Пушкин». Саратов, Приволжское изд., 1988.
7. Последний год жизни Пушкина. Переписка. Воспоминания. Дневники. М., «Правда», 1990 (под ред. В. В. Кунина).
8. В. М. Фридкин «Гибель А.С. Пушкина». М., Знамя, 1999.
9. Л. Гроссман «Дантес и Гончарова». М., Алгоритм, 2007.
Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/176967.html
![clip_image001[4]](https://lh3.googleusercontent.com/-fwVcSy6_86Q/WRyfcc6fwcI/AAAAAAADIpw/Hv57tee0wjsnaZCpbHts-npfeS5nHyFegCHM/clip_image001%255B4%255D%255B2%255D?imgmax=800 "clip_image001[4]")
