Ты писал мне в семидесятом году: "Я позвонил матери, оказалось, чтосегодня она ночевала у одной из моих знакомых с радио. Могу представить себеих разговор!... Идея все та же, чтобы люди знали, "какая она исключительнаямать" и т.д. Она могла пойти как минимум в- пять мест - к родственникам, ноона пошла к моим "друзьям", бог с ней!... Я сегодня злюсь, потому что к томуже она снова рылась в моих бумагах и читала их".Исчезли также около полутора тысяч моих писем, которые, безусловно,грешили преувеличенной влюбленной восторженностью, так же как и сотнителеграмм - голубых бабочек нашей жизни, летевших к тебе со всех концовсвета, чтобы поддержать, успокоить, рассказать тебе о моей любви. К счастью,остались твои песни. В них сохранятся эти сокровища.Иногда ты просыпаешься, шепча бессвязные слова, встаешь с постели, и явижу, как ты стоишь раздетый, переминаясь с ноги на ногу на холодном полу,вырисовываясь в бледном проеме окна, словно одноногая цапля. Ты долгоостаешься в такой позе, пишешь на всем, что тебе попадает под руку, потомхолодный как ледышка ныряешь под одеяло, а утром мы вместе разбираемскачущие строчки. А бывает, что ты, кажется, задремал, но по тому, как тыворочаешься с боку на бок, я понимаю, что сейчас ты начнешь говорить. Тылежишь с закрытыми глазами и едва успеваешь скороговоркой описывать все, чтомелькает в твоем воображении, - цветные картины с шумами, запахами имножеством персонажей, характер и внешность которых тебе удается передать внескольких словах. Мы называем это "снами наяву". Обычно они предшествуютбольшому стихотворению, в котором почти всегда речь идет о России. "Конипривередливые", "Купола", "Дом", "Как но Волге-матушке" были написаны подвпечатлением таких видений.При Сталине за такие песни тебя бы, наверное, просто расстреляли, нотебе повезло - ты не только жив, родившись в тридцать восьмом году, но еще иможешь пользоваться магнитофоном, о чем не могли мечтать поэты, жившие дотебя. Без этого чудесного изобретения твои произведения остались бынеизвестными широкой публике. Благодаря магнитофону текст, прочитанный раноутром, спетый вечером в театре, а потом - у друзей, через несколько днейподхватывают в глубине Сибири, на борту кораблей, которые плавают по всемумиру, в русских и советских общинах, во всех уголках планеты. С одинаковымпылом старики, молодые, немного позже - студенты, изучающие русский язык,слушают и комментируют твои песни. Па концертах в стране и за границей ты согромным интересом обнаруживаешь, что песни, предназначенные для несколькихблизких друзей, всем известны, нравятся и каждый раз их просят на бис.Иногда ты забываешь слово, и публика подсказывает тебе. В Париже,Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Венгрии, Болгарии и Советском Союзе переднепрерывно растущей аудиторией ты всякий раз получаешь полное подтверждениеуспеха твоей работы. А ведь ты поешь один, не имея никакой другой техники,кроме обычного концертного микрофона! Сколько зрителей побывало на твоихконцертах? Сколько людей слушали твои записи?.. Невозможно сосчитать.Последние годы ты будешь готовиться перейти на прозу, ты напишешьнесколько рассказов и сценариев, ты мечтаешь работать над дорогими тебетемами. Может быть, ты чувствуешь уже, что поэзия в той форме, которую тыопределил для себя с самого начала, - текст, поющийся под гитару, -сталатесна тебе. И захочешь выйти за пределы этой формы.Все чаще станет появляться в наших беседах вопрос о смерти. Многихблизких уже нет в живых. Ты серьезно подумываешь провести несколько месяцевво Франции, чтобы писать там в свое удовольствие, ты поговариваешь о том,чтобы уйти из театра, режим которого тебя все больше тяготит. Я решаю сновапереехать в свой большой дом под Парижем, чтобы ты мог там спокойноработать.Начало 1979 года. Я ремонтирую виллу в Мезон-Лаффите, откуда уехалашесть лет назад, и с радостью возвращаюсь туда. А ты продолжаешь писать,раскладывать, отдавать в перепечатку и исправлять рукописи. Я всегдаудивляюсь той бережности, с которой ты относишься к тому, что пишешь. Всамом плохом состоянии, когда все в доме может быть разбито, отдано,испачкано, разорвано и даже выброшено в окно, никогда ни листочка неисчезнет с твоего письменного стола. Все бумаги заботливо уложены вразноцветные картонные папки и даже то, что, кажется, в беспорядке валяетсято там, то здесь, никогда не пропадает. Ты, щедро разбазаривающий вещи, силыи жизнь, ни разу не потерял и не испортил ни одной страницы рукописи.Однажды вечером ты возвращаешься поздно, и по тому, как ты хлопаешьдверью, я чувствую, что ты нервничаешь. Я вижу тебя из кухни в концекоридора. Ты бросаешь пальто, кепку и большими шагами направляешься ко мне,потрясая какой-то серой книжкой. "Это слишком! Ты представляешь, этот тип,этот француз - он все у меня тащит! Он пишет, как я, это чистый плагиат!Нет, ты посмотри: эти слова, этот ритм тебе ничего не напоминают? Он хорошоизучил мои песни, а? Негодяй! И переводчик мерзавец, не постеснялся!"Мне не удается прочесть ни слова, ты очень быстро пролистываешьстраницы. Потом начинаешь ходить взад-вперед по квартире и, ударом ладониподчеркивая рифмы, ты цитируешь мне куски, которые тебя больше всеговозмущают. Я начинаю хохотать, я не могу остановиться. Задыхаясь, я наконецговорю, что от скромности ты, по-видимому, не умрешь и что тот, кто приводиттебя в такое бешенство, не кто иной, как наш великий поэт, родившийся почтина целый век раньше тебя, - Артюр Рембо. Ты открываешь титульный лист икраснеешь от такого промаха. И, оставив обиды, ты всю ночь с восторгомчитаешь мне стихи знаменитого поэта.Мой дед по линии отца был неисправимым гулякой. Единственный наследникбогатой московской семьи, он исчезал на несколько дней в компании цыган вместа сомнительных удовольствий и в самой что ни на есть русской манереувязал в распутстве, чтобы затем его, терзаемого угрызениями совести,приносил домой на руках кучер. Он передавал моего деда выездному лакею, итот чистил его скребницей для лошадей, отмывал, брил и одевал в чистоебелье. Потом дед посылал своего личного секретаря купить дорогое украшениеи, пристыженный, появлялся перед моей разгневанной бабушкой. И она, растаявот подарка, а особенно от любви к этому шальному существу, прощала ему все.Наши отношения строятся почти по такой же схеме. Ты исчезаешь. Я обэтом узнаю. Если я за границей, я вылетаю первым же самолетом, если нет -веду расследование и потом не посылаю за тобой кучера, а сажусь за руль иеду. Сначала нужно оторвать тебя от случайных друзей, развязных иприлипчивых, потом - заставить тебя сесть в машину и привезти домой. Здесьне лакей моет и переодевает тебя в чистое, а я. Тут большое значениеприобретают размеры квартиры. Например, в узком коридоре я должна проявитьособое искусство, чтобы ты не стукался слишком сильно о стены. В большойквартире, где мы живем уже шесть лет, мне приходится прибегать какробатическим трюкам. Ты бегаешь от меня по комнатам, и наконец, совершеннообессиленные, мы все же заканчиваем процедуру переодевания. Простоневозможно вообразить себе, до какой степени человек может перепачкаться занесколько часов пьянки. Потом, поскольку у тебя нет личного секретаря, чтобыкупить мне подарок, ты объясняешься со мной с пустыми руками. И наверное, ялюблю тебя не меньше, чем моя бабушка любила своего взбалмошного супруга,потому что ярость моя быстро спадает, и я легко прощаю. Ты чувствуешь, чтовиноват, и обещаешь, что такого никогда больше не повторится. И, напустив насебя побольше серьезности, я выговариваю тебе за то, что ты не подарил мнекак минимум по хорошей жемчужине за каждое свое художество.Это было бы, наверное, очень красиво - жемчужная нитка до пупа...Ты едешь на машине в Армению с Давидом - приятелем, который тамродился. Ни у одного из вас нет водительских прав, и едете вы, естественно,с запасом коньяка в багажнике. Армения - это суровая красота горных пейзажейи чистота фресок, украшающих древние монастыри...При выезде из Москвы все трагично. Мы только что в энный разрасстались, ты ушел из театра после страшного скандала с Любимовым. К томуже, плохо вписавшись в поворот, вы несколько раз переворачиваетесь черезкрышу и остаетесь невредимыми лишь потому, что, как ты говоришь, бог пьяныхлюбит. Немного собравшись с силами и заменив бутылки, разбитые во времяневольного каскада, вы снова трогаетесь в путь. Мишель - жена Давида,которой, кстати, принадлежит машина, - уже не знает, каким святым молиться.Я в это время еду в Париж и узник) подробности эпопеи лишь значительнопозже.Как только попадается первый монастырь, ты неловко пытаешьсяперекреститься. В третьем монастыре, уже после четвертой бутылки коньяка,Давид с трудом удерживается от хохота: ты стоишь на коленях, в глазах -слезы, ты громко объясняешься с высокими ликами святых, изображенных настенах. Накаленный до предела величественными пейзажами, красотойархитектуры и огромным количеством выпитого вина, ты на четверенькахвползаешь в церковь. Ты издаешь непонятные звуки, бьешься головой о каменныеплиты пола. Спьяну ты ударился в религию. Потом вдруг, устав от такогоколичества разных переживаний, ты засыпаешь как убитый, распластавшись наполу.Это единственный раз на моей памяти, когда твое критическое отношение ктеатральности православной церкви тебе изменяет. Позже, рассказывая мне этуисторию, ты заключаешь:- Заставь дурака богу молиться - он и лоб расшибет.У тебя два сына от второго брака - Аркадий и Никита. Когда я с нимизнакомлюсь, им примерно шесть и семь лет. Я удивлена твоим резким нежеланиемговорить о них. Я прошу тебя познакомить нас, но ты говоришь, что твоябывшая жена не хочет, чтобы ее дети встречались с иностранкой, да и вашиотношения натянуты. Я чувствую, что здесь потребуется много терпения. Мне быочень хотелось иметь возможность общаться с твоими сыновьями - я вижу, чтоты и сам мучаешься от всего этого. И потом, мои трое мальчиков приезжают кнам на каникулы, ты их очень любишь, но жалеешь, наверное, что твоисобственные дети не с нами.Мой младший сын, которого тоже зовут Владимир, с первых же минутзнакомства загорается пламенной дружбой к тебе. Он, как маленький зверек,все время жмется к твоим ногам, рассказывает тебе бесконечные истории наязыке, понятном только вам двоим, постоянно повторяет твое имя: Володя,Володя. Однажды, как раз накануне приезда в Москву, он сломал руку, и мыведем его к врачу, потому что он жалуется на сильные боли. Оказывается,спицы, вставленные в кость мясником-хирургом, внесли заражение. Значит, надоположить его в больницу. Нам жалко на него смотреть, потому что, не говоряпо-русски, он совершенно теряется среди детей в палате. Ты договариваешься схирургом, чтобы его положили отдельно. Таким образом, мы можем посменнодежурить возле него. Взамен ты даешь небольшой концерт для медсестер, врачейи всех больных детей. Владимир гордится тобой, и его пребывание в больницестановится приятным до такой степени, что однажды, оставив его в слезах, мыбуквально через несколько минут видим, как он организует футбольный матч вкоридоре, бьет ногой по резиновым игрушкам, возбуждая оперированных малышей,которые прямо с капельницами вылезают из палат посмотреть, - одним словом,устраивает полную неразбериху на этаже, где отныне ему все позволено.Твои отношения с двумя другими моими сыновьями, Игорем и Петей, походятскорее на сообщничество. Самый красноречивый эпизод происходит однажды,когда, вернувшись домой, чтобы переодеться для вечера, я нахожу своихмальчиков очень занятыми импровизацией ужина, который должен был приготовитьим ты, - в то время мы живем одни, твоя мать в отпуске на море.Они говорят мне, что ты ненадолго отлучился, по подъедешь попозже.Тогда я беру такси, потому что машина у тебя - "Рено-16", которую я привезлаиз Парижа и на которой ты научился водить, - и отправляюсь на званый вечеродна. Ты приезжаешь гораздо позже, в бледно-желтом свитере, с мокрымиволосами и чересчур беспечным видом. Заинтригованная, я спрашиваю тебя, гдеты был. Ты говоришь, что объяснишь потом. Я не настаиваю. Вечер проходит,симпатичный и теплый, но ты отказываешься петь, ссылаясь на хрипоту, чего яраньше никогда за тобой не замечала... Я буквально теряюсь в догадках. Мывыходим, и, когда наконец остаемся одни, ты рассказываешь, что из-закакого-то наглого автобуса потерял управление машиной, вылетел черезветровое стекло, вернулся домой в крови, мои сыновья заставили тебя пойти кврачу, машина стоит в переулке за домом немного помятая, но что касаетсятебя - все в полном порядке! И чтобы успокоить меня, ты быстро отбиваешь натротуаре чечетку.Только вернувшись домой, я понимаю всю серьезность этой аварии: весьперед смят, машины больше нет. Твоя голова, на которой прилизанные волосызакрывают раны, зашита в трех местах двадцатью семью швами. Правый локоть утебя распух, обе коленки похожи на спелые баклажаны. Мои два мальчика неспали, чтобы присутствовать при нашем возвращении. Они потрясены твоейвыдержкой. Особенно они гордятся тем, что не выдали вашей общей тайны.Соучастниками вы останетесь до конца. Став взрослыми, они будут лучшимитвоими адвокатами передо мной и, как в этот вечер семьдесят первого года,всегда будут защищать своего друга Володю ото всех и наперекор всему.В начале нашей совместной жизни ты мечтал о ребенке. Рождение двухсыновей, навязанное хитростями твоей жены, которая сообщала тебе об этомлишь тогда, когда уже было поздно что-либо предпринимать, привело тебя вотчаяние. Я же просто запрограммировала рождение сыновей, почти что день вдень, я боролась во Франции за право супружеских пар иметь желанных, а неслучайных детей и никогда не соглашалась родить ребенка - заложника нашейжизни. Наше положение, и без того трудное, было бы совершенно невыносимым,если бы между нами было маленькое существо. Он был бы не связью, апрепятствием, он воплотил бы в своем существовании все противоречия,которыми мы болели. Мотаясь между Востоком и Западом, он никогда не смог бынайти своих настоящих корней. Надо сказать, что семья твоей бывшей женыдолгие годы внушала тебе, что нервная болезнь, которой тогда страдал твойстарший сын, есть следствие твоего алкоголизма. Но даже когда выяснилось,что это не так, тебе не удалось уговорить меня. Достаточно было нас двоих,чтобы тащить на себе проблемы нашей семьи, и конец нашей с тобой историиподтвердил правильность моего отказа. Остаться без отца в тринадцать летбыло для меня раной, от которой я больше всего страдала в жизни.Ребенку, о котором ты мечтал, могло бы быть от одиннадцати до года виюле восьмидесятого.В холле гостиницы "Европейская" в Ленинграде возвышается расшитыйзолотом портье. Всюду - остатки былой роскоши: красные ковры, хрустальныелюстры, бронза, изуродованная электрическими лампочками, рассеивающимижелтоватый свет. И к сожалению, по всей гостинице - неоны, ослепляющие имрачные, режут глаз на фоне остального великолепия. В довершение картины тоздесь, то там попадается чуть ли не кухонная мебель с пластиковым покрытием.Зато вдруг увидишь иногда какое-нибудь очень красивое трюмо, обычно - встиле ампир, дающее представление о том, чем была эта гостиница в своевремя. Мы с удовольствием останавливаемся здесь. В гостинице хорошая кухня,и потом она очень удачно расположена: в самом центре города, совсем рядом соСмольным. Здесь у нас много друзей - писателей, композиторов, художников. Мыпроводим нескончаемые белые ночи в прогулках по проспектам, огибающимроскошные дворцы. Мы подолгу останавливаемся перед Адмиралтейством, гдезаседал некогда мой прадед - адмирал Балтийского флота. Тебе не надоедаютмои рассказы, ты гордишься тем, что мои корни так глубоко уходят в русскуюземлю, твои друзья тоже слушают с интересом. В заключение я нарочноспрашиваю их, не является ли случайно партийный секретарь Ленинграда товарищРоманов потомком императорской семьи? Он - твой заклятый враг, он питает ктебе личную ненависть, которая всегда отравляла тебе выступления вЛенинграде или в Ленинградской области, даже когда ты приезжал на гастроли стеатром. Я слышала много отзывов о Романове - и право же, редко кого такразделывали в пух и прах, как этого товарища. Говорят, что фамилия стоилаему поста Генерального секретаря, которого он упорно домогался. Я не моглане улыбнуться, узнав о том, что его прокатили.С течением лет гостиница "Европейская" утратила свое спокойствие из-занашествия финнов. Целыми автобусами они пересекают границу и буквальнозахватывают город. В пятницу вечером в ресторане невозможно найти свободногоместа, в гостиничном баре яблоку негде упасть. Мужчины и женщины сначалаопираются на стойку, а потом уже цепляются за нее. И все методичнонакачиваются водкой. Как только один падает, следующий занимает его место.Находя зрелище отвратительным и не особенно педагогичным для тебя, янаправляюсь к выходу. Здесь портье на пару с каким-то дюжим малым ужезагружают бесчувственные тела в автобус, состояние которого после поездкипротивно себе представить. Раза два или три ты оборачиваешься, и я замечаю втвоих глазах огонек зависти. Ты перехватываешь мой взгляд и не можешьудержаться от смеха. Я беру тебя под руку, и мы весело отправляемся гулять.У тебя есть тайная страсть к. одному человеку, которым я сама глубоковосхищаюсь. Однажды, весь сияя от радости, ты сообщаешь мне, что СвятославРихтер ждет нас к чаю. Я редко видела, чтобы у тебя так светились глаза. Тычрезвычайно старательно выбираешь что надеть и все время спрашиваешь меня,который час. Нам и вправду оказана великая честь. С Рихтером мало ктовстречался у него в доме - он очень замкнутый человек и привык кодиночеству, к тому же он почти все время на гастролях. Ты польщен тем, чтотвои песни, твоя работа в театре нравятся ему. Это приглашение - своего родапризнание. Ты, уличный мальчишка с Мещанки, композитор, не умеющий записатьноты, приглашен самым великим пианистом своей страны - какое счастье! Япознакомилась с Рихтером в Париже у моей сестры Одиль Версуа, его давней истрастной поклонницы и близкой подруги. Я тоже робею, поскольку, заисключением этой короткой встречи, я видела его лишь как восторженнаязрительница на концертах.Как дети, мы переглядываемся, прежде чем войти в подъезд красивого домав центре Москвы, где он живет. Мы поднимаемся по лестнице и звоним. Ты неуспеваешь опустить рук, старающихся пригладить непослушные волосы, как дверьоткрывается. Ты так и остаешься стоять - руки вверх. Седовласый великан смягкими голубыми глазами протягивает тебе ручищи, и невозможно себепредставить, что эти огромные пальцы умеют скользить по клавишам, заставляяих так удивительно звучать! Мы входам в очень большой светлый зал. Здесьстоят два черных рояля, несколько банкеток вдоль стены. На полу разбросаноконфетти, разноцветный серпантин цепляется за ноги. На банкетках - бумажныеколпаки, свистульки и маски напоминают о том, что только-только кончилсяпраздник.- Сегодня ночью я принимал моих сокурсников по консерватории - всех,кто остался в живых, ведь столько лет прошло. Мы веселились всю ночь, игралив шарады... Разве теперь умеют так веселиться? Идемте, моя жена ждет вас.После большого зала по-восточному убранная комната, где накрыт чай,кажется особенно уютной. Красивая женщина, одетая в темный шелк, здороваетсяс нами глубоким голосом оперной певицы. Я замечаю, что ты слегка покраснел.Сжимаешь и разжимаешь пальцы, твой голос, еще более хриплый, чем обычно,выдает волнение. Мы пьем янтарный чай из старинных фарфоровых чашек и едимтающее во рту домашнее печенье. В разговорах о том о сем мы давно Проводамвремя. И, волоча за собой несколько ленточек серпантина, приставших к обуви,мы спускаемся по лестнице, все еще находясь во власти волшебства.В восемьдесят четвертом году я буду присутствовать в Париже нарепетиции Рихтера. Когда маэстро поднимется, я подойду к нему, и мыпосмотрим друг на друга долгим взглядом. Своими сильными руками он возьметменя за плечи, печально улыбнется и тихо скажет:- Нужно всегда быть готовым умереть. Это - самое важное.Единственный поэт, портрет которого стоит у тебя на столе, - этоПушкин. Единственные книги, которые ты хранишь и время от времениперечитываешь, - это книги Пушкина. Единственный человек, которого тыцитируешь наизусть, - это Пушкин. Единственный музей, в котором ты бываешь,- это музей Пушкина. Единственный памятник, к которому ты приносишь цветы, -это памятник Пушкину. Единственная посмертная маска, которую ты держишь усебя на столе, - это маска Пушкина.Твоя последняя роль - Дон Гуан в "Каменном госте". Ты говоришь, чтоПушкин один вмещает в себе все русское Возрождение. Он - мученик, как и ты,тебе известна каждая подробность его жизни, ты любишь людей, которые еголюбили, ты ненавидишь тех, кто делал ему зло, ты оплакиваешь его смерть, какбудто он погиб совсем недавно. Если воспользоваться словами Булгакова, тыносишь его в себе. Он - твой кумир, в нем соединились все духовные ипоэтические качества, которыми ты хотел бы обладать.... На свете счастья нет, но есть покой и воля.Давно завидная мечтается мне доля -Давно, усталый раб, замыслил я побегВ обитель дольную трудов и чистых нег.Когда небо розовеет, позолоченные купола церквей вырисовываются на немкитайскими тенями и легкий туман поднимается над рекой, ты любишь побродитьпо городу.Тепло одевшись, мы собираемся пройтись по бульварам, поклонитьсяПушкину. Мы гуляем по аллеям, обрамленным по обе стороны небольшимистаринными особняками пастельных тонов и восхитительными коваными решетками.Здесь растут последние большие деревья в Москве. Гуляя, мы всегдаоказываемся в одних и тех же местах, впрочем, это почти все, что осталось отстарого города: Садовое кольцо, бульвары, Арбат. Эти улицы и переулки полныочарования. На Арбате мы пытались когда-то найти квартиру, но тщетно.Как-то раз мы гуляем по Садовому кольцу, и я наконец нахожу дом моихродственников по отцовской линии. По описаниям одного старого московскогоприятеля моего отца нам удается вычислить то место, где раньше стоял дом, -это там, где находится памятник Маяковскому, несколько новых домов и"Современник". Как же мы были удивлены, узнав, что театр был построен прямона месте особняка, где родился мой отец!... Теперь сломали и театр.Мы часто ходим на Центральный рынок - тоже по бульварам: нам оченьнравятся здешняя атмосфера, шумы и резкие запахи. Здесь можно купить украснощеких баб разноцветные грибы, свежий творог, яйца, даже иногда -домашнее масло, мед и разные крашеные деревянные игрушки. Зимой - яблоки,сморщенные, как и старухи, которые их продают, но такие вкусные, если ихзапечь в духовке с куском свинины или уткой. В этой части города есть ещехорошие рестораны - "Армения", "Узбекистан", "Арагви", "Пекин", где мыустраиваем целые пиршества, а потом возвращаемся домой пешком, объевшиеся идовольные. Иногда мы идем на Красную площадь, особенно в разгар зимы, когдана фоне снега выступает собор Василия-Блаженного, у которого купола похожина большие разноцветные леденцы. Здесь в 1889 году крестили моего отца. Мылюбим ходить в зоопарк. Мне он кажется самым красивым с мире, потому что яего хорошо знаю - мы живем неподалеку. Когда у нас есть немного времени иоткрыта площадка молодняка, мы не можем оторваться от этих зверушек, невинноиграющих друг с другом: здесь и волчата, и ягнята, и тигрята, и медвежата.Глядя на них, можно представить себе, каким был бы рай, если бы онсуществовал. Немного дальше мы находим наших любимиц - двух пум ссеро-голубыми глазами, спокойная величавость которых вдруг нарушаетсястремительностью прыжка. С необыкновенной легкостью они достигают высокихветок мертвых деревьев, где они спят целыми днями, свесив вниз хвосты. Мыникогда не забываем заглянуть к волкам, таким несчастным в клетках, где онибеспрерывно ходят по кругу, - скорее для того, чтобы бросить им братскийвзгляд, чем чтобы восхищаться ими.Другой маршрут ведет нас на Новодевичье кладбище. Здесь похороненымногие великие люди России. Как и все православные кладбища - это чудесныйсад. Нет ничего печального или холодного в этом пространстве, где мы бродим,перебирая имена, обрывки стихов или музыки. Мы всегда подолгу стоим у могилыЧехова, для меня - одного из самых великих. Ему я особенно благодарна за то,что он мне дал самое сильное счастье в моей театральной жизни, когда яиграла в "Трех сестрах" с моими сестрами Одиль Версуа и Элен Валье. И ведь,снимаясь в фильме о Чехове - "Сюжет для небольшого рассказа", - я встретилатебя, полюбила и вышла за тебя замуж...Но самый любимый, не меняющийся с годами маршрут проходит черезнесколько домов за городом. Мы идем поприветствовать старого физика,покровителя искусств - академика Капицу. У него дома стоит "вертушка", и онможет напрямую разговаривать с великими мира сего - вещь невозможная дляобычного смертного. Благодаря ему много раз удавалось в самой крайнейситуации спасти спектакль. Его взгляд остается в моей памяти, удивительнонежный и сияющий.Иногда мы идем на дачу к Пастернаку. Здесь нас принимает БриджитАнжерер - молодая французская пианистка, ученица хозяина дома, СтаниславаНейгауза, твоего собрата по саморазрушению. Этот дом хранит в себе сокровищаослепительной и трагической эпохи двадцатых-тридцатых годов. Мы вместе идемна Переделкинское кладбище поклониться могиле Пастернака. Он так и несдался, его профиль на барельефе выражает гордость и решимость, которые былиприсущи ему всю жизнь.Потом мы делаем крюк через заваленную всяким хламом, но уютную дачуБеллы Ахмадулиной. Атмосфера здесь совершенно иная. Чувствуется, что внешнийвид дома не имеет никакого значения для хозяев. Мебель здесь совершеннослучайная, чистота сомнительная. Кошки и собаки играют прямо на кроватях сдетьми поэтессы. На стене прикноплена немного скрючившаяся фотография - этодвое очень близких друзей: Булат Окуджава в черном костюме и его жена сначесом и в короткой юбке. Как говорит Булат: "Это когда мы были старыми, вшестидесятом!" Булатик, как мы между собой его называем, - твой "первый всвязке". Он первым нарвался на неприятности автора-композитора иисполнителя, профессии, которая не являлась таковой в СССР. Он был одним изнемногих, кто всегда тебя поддерживал и защищал.Когда мы не находим Беллу, старая бабка, которая сидит с детьми,импровизирует обед из того немногого, что у нее есть. Мы едим все вместе -дети и взрослые, кошки и собаки. Получается очень вкусно. Если Белла дома,все затихает и лишь только слушает. Звучит ее неподражаемый голос, бледноетрагическое лицо поднято к небу, шея напряжена, вены как будто готовылопнуть - это и боль, и гнев, и любовь. Выпив немного вина, она разражаетсявеселым и свежим смехом, и время, остановленное на какой-то момент ееталантом, потекло вновь. Мы прощаемся и спускаемся к реке. Ты берешь меня заплечи, и мы долго сидим лицом к закату. В завитках реки отражается розовоенебо, вечерние звуки распространяются в чистом воздухе, ты ищешь мою руку.Это - покой.В конце длинной равнины, у самого горизонта, прямо перед нами маячитграница. Я тайком наблюдаю за тобой, ты сидишь очень прямо, не прислоняясь кспинке сиденья, и немигающими глазами смотришь вперед. Только ходят желвакии побелели пальцы сцепленных рук. От самой Москвы мы ехали очень быстро.Разговор становился все более увлеченным и по мере нашего продвижения наЗапад переходил в монолог. А теперь и ты замолчал. Я тоже сильно волнуюсь. Уменя в голове прокручиваются всевозможные сценарии: тебя не выпускают,задерживают или даже запирают на замок прямо на границе, и я уже воображаюсебе мои действия - я возвращаюсь в Москву, нет, во Францию, нет, я остаюсьвозле тюрьмы и объявляю голодовку - чего только я себе не напридумывала! Мыкурим сигарету за сигаретой, в машине нечем дышать. Наконец, пройденыпоследние километры. Я сбрасываю скорость, мы приехали. Я вынимаю из сумочкипаспорт, страховку, документы на машину и отдаю все это тебе. Ты сильносжимаешь мне руку, и вот мы уже останавливаемся возле пограничника. Этоточень молодой человек делает нам знак подождать и исчезает в каком-тоздании, где контражуром снуют фигуры. Мы смотрим друг на друга, я стараюсьулыбнуться, но у меня что-то заклинивает. Молодой человек машет нам скрыльца, я подъезжаю к зданию, резко скрежетнув тормозами. Мы оба оченьбледны. Я не успеваю выключить двигатель, как вдруг со всех сторон к намкидаются таможенники, буфетчицы, солдаты и официантки баров. Последнимподходит командир поста. Вокруг - улыбающиеся лица, к тебе уже вернулсярумянец, ты знакомишься с людьми и знакомишь меня. И тут же пишешь автографына военных билетах, на ресторанном меню, на паспортах или прямо наладонях... Через несколько минут мы оказываемся в здании, нам возвращают ужепроштемпелеванные паспорта, нас угощают чаем, говорят все наперебой. Потомвсе по очереди фотографируются рядом с нами перед машиной. Это похоже набольшой семейный праздник. Повеселев, мы едем дальше. И еще долго видно взеркальце, как вся погранзастава, стоя на дороге, машет нам вслед. Мыобнимаемся и смеемся, пересекая нейтральную полосу. Ту самую нейтральнуюполосу...Поляки держат нас недолго, и, как только граница скрывается задеревьями, мы останавливаемся. Подпрыгивая, как козленок, ты начинаешькричать изо всех сил от счастья, от того, что все препятствия позади, отвосторга, от ощущения полной свободы. Мы уже по ту сторону границы, которой,думал ты, тебе никогда не пересечь. Мы увидим мир, перед нами стольконеоткрытых богатств! Ты чуть не сходишь с ума от радости. Через несколькокилометров мы снова останавливаемся в маленькой, типично польской деревушке,где нас кормят кровяной колбасой с картошкой и где крестьяне смотрят на насс любопытством - их удивляет наша беспечная веселость счастливых людей.Мы едем дальше, и все совсем наоборот, чем в твоей песне, где человекумоляет не уводить его из весны, мы едем на Запад, весна увлекает нас засобой, деревья покрываются бледно-зеленой дымкой, сквозь прошлогоднюю травууже пробивается новая, пригревает еще робкое солнце. Ты вслух сочиняешьстихи. Это будет поэма о первом путешествии. Ты комментируешь все, чтовидишь, совсем как азиатский акын. Мы приближаемся к Варшаве, и тонстановится драматическим. Сначала идут сюрреалистические описанияабстрактных картин, образуемых на ветровом стекле раздавленными мошками,потом в твоем воображении перед нами возникают, как часовые, солдаты второймировой войны, и, наконец, на берегу Вислы ты просишь меня еще разостановиться. Ты долго разглядываешь город-мученик и рассказываешь мне, какдва нескончаемо долгих дня Красная Армия ждала на этом самом берегу реки,пока в городе не завершится бойня, - таков был секретный приказ. Тогдашнеесоветское правительство, иначе говоря Сталин, хотело, чтобы во главегосударства оказались только польские коммунисты, прошедшие подготовку вМоскве. Поэтому не следовало мешать уничтожению местных коммунистов.Известный польский актер Даниэль Ольбрыхский однажды вечером пробралсяв Театр на Таганке через форточку, чтобы посмотреть на тебя в "Гамлете".Билета у него, конечно же, не было, а спектакль уже начался, и дверизакрылись. Он был поражен тогда твоим мастерством, а потом перевел твоипесни и исполнял их перед польскими слушателями. Даниэль - неутомимый бореци всегда оказывается в самой гуще всех государственных дел. Сегодня мыдолжны ему позвонить, как только станем подъезжать к Варшаве, чтобы он насвстретил и отвез к себе. Мы заходим в первую попавшуюся гостиницу, говоримпо телефону с Моникой, его женой. С ней мы пока не знакомы. Она сообщает,что Данек снимается в Лодзи, это несколько сот километров от Варшавы, и чтоон будет поздно вечером, а она сама сейчас же выезжает нас встретить. Вожидании мы пьем кофе в баре гостиницы. Через некоторое время к нам подходиткрасивая рыжая женщина, которая почему-то страшно нервничает. Приехав в ихдом, где все уже готово к приему гостей, мы понимаем, что произошло нечтоужасное. Позже выяснилось, что гостиница, из которой мы позвонили,совершенно случайно оказалась местом, где Данек в это же самое времяпроводил вечер в приятной компании. Несмотря ни на что, твое прибытиеудалось отпраздновать. Все твои польские друзья пришли тебя обнять - Вайда,Хофман, Занусси и столько других, которые по-настоящему знают и любят тебя.Вечеринка кончается очень поздно. На следующий день мы в стремительном темпепробегаем по центру Варшавы, ты бросаешь в кружку для пожертвований нареконструкцию старого города горсть монет, а я - одно из моих колец, как этоделают поляки. Затем Данек садится в машину и едет впереди нас со скоростьюсто восемьдесят километров в час по дороге на Запад. Я кое-как поспеваю заним. 'В нескольких километрах от границы с Восточной Германией мы обнимаемсяна прощанье.Еще несколько раз мы будем в Варшаве, и каждый приезд будетудивительным, как и все эти люди, стремящиеся вновь обрести достоинство.... После бесконечных объяснений Данеку удастся получить визу иприехать в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое июля 1980 года вМоскву. Мы снова соберемся в нашей квартире, где все по-прежнему, только неттебя. Мы будем долго говорить, и я пообещаю исполнить их просьбу: прядьтвоих волос и горсть земли с твоей могилы ныне захоронены на родине людей,которые любили тебя и которым ты отвечал тем же.Из-за твоего несгибаемого патриотизма все, что хоть сколько-нибудьмогло задеть образ России, причиняло тебе боль. Что касается событий вПольше, как раньше в Венгрии и Чехословакии, то здесь были и споры, игорькая критика, и осуждение. Но вот события в Афганистане вызвали в тебеотвращение. И такую боль - словно ты осознал наконец предел переносимогоужаса. Надо сказать, что документальные кадры, которые ты видел за границейпо телевизору, действительно были ужасны: афганская девочка, сожженнаянапалмом, как маленькая вьетнамка, и лица солдат... На этот раз это были нете смущенные и растерянные лица танкистов, оккупировавших Будапешт илиПрагу. Мы узнали потом, что в Афганистане экипажи танков сменялись каждыедвадцать четыре часа - столько было случаев депрессии и помешательства.Нет, в восьмидесятом году у грязной войны больше не было человеческоголица. Это будет твоей последней горестью.Однажды вечером в Париже мы возвращаемся после репетиции "Гамлета",которого ты должен играть через несколько дней в Шайо, и попадаем в огромнуюпробку. Час пик в самом разгаре. Мы застряли и уже минут двадцать стоимвозле Безонского моста. Вдруг какой-то парень, явно не в себе, цепляетмотоциклиста, стаскивает его на асфальт и, словно в приступе безумия,ожесточенно набрасывается на мотоцикл. У него окровавлены руки. Он бросаетсяна машины, бьется головой в стекла. В ярости он открывает дверцу соседнеймашины, вытаскивает оттуда пассажирку и начинает ее душить. Мужчиныбросаются к нему, перепрыгивая через капоты - машины стоят впритык. Тыпорываешься выскочить, я повисаю на тебе и кричу.- Не надо, ты - советский, ты не можешь быть замешан в драке!Ты пытаешься вырваться, но уже приехала полиция, сумасшедшегосвязывают, и в несколько секунд все кончено.Ты с горечью смотришь на меня:- Даже здесь я не имею права вести себя как свободный человек!...Сидя на полу на больших подушках, мы смотрим "Тимона Афинского" вмастерском исполнении актеров Питера Брука.Тебя моментально захватывает трагическая красота здания, в котором идетспектакль. Несколько лет назад театр сгорел, и после пожара остались лишьголые стены. Здание не стали восстанавливать, только заново настелили пол, ивсе пространство превратилось в огромную сцену, где актеры как бысмешиваются с публикой и от этого зрители напоминают детей, усевшихся вкруг, чтобы послушать сказку. Такая обстановка как нельзя лучше подходит дляпредставления шекспировских пьес. А в этой, которая обычно кажется слишкомдлинной, вдруг возникают одна за другой сцены такого богатства исовершенства, что публика просит повторить их на бис. Между тем мы сидим воттак, прижавшись друг к другу, уже больше трех часов. Ты в восторге, тыкричишь: "Браво!" - и, когда зал пустеет и невысокий человек с сигамиглазами и всклокоченными седыми волосами направляется через сцену к нам, тыбросаешься его обнимать. Питер Брук - настоящий англичанин, несмотря нарусское происхождение, и твой порыв его не на шутку пугает. Он и так веськрасный, а уж тут становится прямо-таки ярко-фиолетовым. Оправившись отизумления, он представляет актеров, которых ты тоже долго поздравляешь.Потом Питер просит тебя спеть. Теперь приходит твоя очередь краснеть отудовольствия. Ты бежишь к машине за гитарой, все актеры располагаются наскамейках вдоль стен и на полу. В опустевшем театре, где витает золотистаядымка пыли, громче звучит твой голос, заполняя пространство глухимираскатами русских слов. Я вглядываюсь в изможденные усталостью лица, накоторых после спектакля остались, кажется, одни глаза. Актеры все как одинзастыли в напряженных позах, подались вперед, стараясь не упустить ни слова,ни ноты из песни. Но кто меня буквально потрясает - это сам Питер: в течениевсего импровизированного концерта он не отрываясь смотрит на тебя полнымислез глазами и восторженно улыбается. И когда час спустя мы выходим изтеатра, ты говоришь мне:- Я впервые пел на Западе. Вот видишь, это вполне возможно. Меня хорошослушалиМарина Влади,гитлер капут,высоцкий,дефолт
Третий номер посева был закреплен за победительницей турнира в Токио россиянкой Динарой Сафиной, но та отказалась от выступления, сославшись на травму спины....... http://news.yandex.ru/yandsearch?cl4url=www.sovspo...ext-item/305396&country=Russia
Ты писал мне в семидесятом году: "Я позвонил матери, оказалось, чтосегодня она ночевала у одной из моих знакомых с радио. Могу представить себеих разговор!... Идея все та же, чтобы люди знали, "какая она исключительнаямать" и т.д. Она могла пойти как минимум в- пять мест - к родственникам, ноона пошла к моим "друзьям", бог с ней!... Я сегодня злюсь, потому что к томуже она снова рылась в моих бумагах и читала их".Исчезли также около полутора тысяч моих писем, которые, безусловно,грешили преувеличенной влюбленной восторженностью, так же как и сотнителеграмм - голубых бабочек нашей жизни, летевших к тебе со всех концовсвета, чтобы поддержать, успокоить, рассказать тебе о моей любви. К счастью,остались твои песни. В них сохранятся эти сокровища.Иногда ты просыпаешься, шепча бессвязные слова, встаешь с постели, и явижу, как ты стоишь раздетый, переминаясь с ноги на ногу на холодном полу,вырисовываясь в бледном проеме окна, словно одноногая цапля. Ты долгоостаешься в такой позе, пишешь на всем, что тебе попадает под руку, потомхолодный как ледышка ныряешь под одеяло, а утром мы вместе разбираемскачущие строчки. А бывает, что ты, кажется, задремал, но по тому, как тыворочаешься с боку на бок, я понимаю, что сейчас ты начнешь говорить. Тылежишь с закрытыми глазами и едва успеваешь скороговоркой описывать все, чтомелькает в твоем воображении, - цветные картины с шумами, запахами имножеством персонажей, характер и внешность которых тебе удается передать внескольких словах. Мы называем это "снами наяву". Обычно они предшествуютбольшому стихотворению, в котором почти всегда речь идет о России. "Конипривередливые", "Купола", "Дом", "Как но Волге-матушке" были написаны подвпечатлением таких видений.При Сталине за такие песни тебя бы, наверное, просто расстреляли, нотебе повезло - ты не только жив, родившись в тридцать восьмом году, но еще иможешь пользоваться магнитофоном, о чем не могли мечтать поэты, жившие дотебя. Без этого чудесного изобретения твои произведения остались бынеизвестными широкой публике. Благодаря магнитофону текст, прочитанный раноутром, спетый вечером в театре, а потом - у друзей, через несколько днейподхватывают в глубине Сибири, на борту кораблей, которые плавают по всемумиру, в русских и советских общинах, во всех уголках планеты. С одинаковымпылом старики, молодые, немного позже - студенты, изучающие русский язык,слушают и комментируют твои песни. Па концертах в стране и за границей ты согромным интересом обнаруживаешь, что песни, предназначенные для несколькихблизких друзей, всем известны, нравятся и каждый раз их просят на бис.Иногда ты забываешь слово, и публика подсказывает тебе. В Париже,Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Венгрии, Болгарии и Советском Союзе переднепрерывно растущей аудиторией ты всякий раз получаешь полное подтверждениеуспеха твоей работы. А ведь ты поешь один, не имея никакой другой техники,кроме обычного концертного микрофона! Сколько зрителей побывало на твоихконцертах? Сколько людей слушали твои записи?.. Невозможно сосчитать.Последние годы ты будешь готовиться перейти на прозу, ты напишешьнесколько рассказов и сценариев, ты мечтаешь работать над дорогими тебетемами. Может быть, ты чувствуешь уже, что поэзия в той форме, которую тыопределил для себя с самого начала, - текст, поющийся под гитару, -сталатесна тебе. И захочешь выйти за пределы этой формы.Все чаще станет появляться в наших беседах вопрос о смерти. Многихблизких уже нет в живых. Ты серьезно подумываешь провести несколько месяцевво Франции, чтобы писать там в свое удовольствие, ты поговариваешь о том,чтобы уйти из театра, режим которого тебя все больше тяготит. Я решаю сновапереехать в свой большой дом под Парижем, чтобы ты мог там спокойноработать.Начало 1979 года. Я ремонтирую виллу в Мезон-Лаффите, откуда уехалашесть лет назад, и с радостью возвращаюсь туда. А ты продолжаешь писать,раскладывать, отдавать в перепечатку и исправлять рукописи. Я всегдаудивляюсь той бережности, с которой ты относишься к тому, что пишешь. Всамом плохом состоянии, когда все в доме может быть разбито, отдано,испачкано, разорвано и даже выброшено в окно, никогда ни листочка неисчезнет с твоего письменного стола. Все бумаги заботливо уложены вразноцветные картонные папки и даже то, что, кажется, в беспорядке валяетсято там, то здесь, никогда не пропадает. Ты, щедро разбазаривающий вещи, силыи жизнь, ни разу не потерял и не испортил ни одной страницы рукописи.Однажды вечером ты возвращаешься поздно, и по тому, как ты хлопаешьдверью, я чувствую, что ты нервничаешь. Я вижу тебя из кухни в концекоридора. Ты бросаешь пальто, кепку и большими шагами направляешься ко мне,потрясая какой-то серой книжкой. "Это слишком! Ты представляешь, этот тип,этот француз - он все у меня тащит! Он пишет, как я, это чистый плагиат!Нет, ты посмотри: эти слова, этот ритм тебе ничего не напоминают? Он хорошоизучил мои песни, а? Негодяй! И переводчик мерзавец, не постеснялся!"Мне не удается прочесть ни слова, ты очень быстро пролистываешьстраницы. Потом начинаешь ходить взад-вперед по квартире и, ударом ладониподчеркивая рифмы, ты цитируешь мне куски, которые тебя больше всеговозмущают. Я начинаю хохотать, я не могу остановиться. Задыхаясь, я наконецговорю, что от скромности ты, по-видимому, не умрешь и что тот, кто приводиттебя в такое бешенство, не кто иной, как наш великий поэт, родившийся почтина целый век раньше тебя, - Артюр Рембо. Ты открываешь титульный лист икраснеешь от такого промаха. И, оставив обиды, ты всю ночь с восторгомчитаешь мне стихи знаменитого поэта.Мой дед по линии отца был неисправимым гулякой. Единственный наследникбогатой московской семьи, он исчезал на несколько дней в компании цыган вместа сомнительных удовольствий и в самой что ни на есть русской манереувязал в распутстве, чтобы затем его, терзаемого угрызениями совести,приносил домой на руках кучер. Он передавал моего деда выездному лакею, итот чистил его скребницей для лошадей, отмывал, брил и одевал в чистоебелье. Потом дед посылал своего личного секретаря купить дорогое украшениеи, пристыженный, появлялся перед моей разгневанной бабушкой. И она, растаявот подарка, а особенно от любви к этому шальному существу, прощала ему все.Наши отношения строятся почти по такой же схеме. Ты исчезаешь. Я обэтом узнаю. Если я за границей, я вылетаю первым же самолетом, если нет -веду расследование и потом не посылаю за тобой кучера, а сажусь за руль иеду. Сначала нужно оторвать тебя от случайных друзей, развязных иприлипчивых, потом - заставить тебя сесть в машину и привезти домой. Здесьне лакей моет и переодевает тебя в чистое, а я. Тут большое значениеприобретают размеры квартиры. Например, в узком коридоре я должна проявитьособое искусство, чтобы ты не стукался слишком сильно о стены. В большойквартире, где мы живем уже шесть лет, мне приходится прибегать какробатическим трюкам. Ты бегаешь от меня по комнатам, и наконец, совершеннообессиленные, мы все же заканчиваем процедуру переодевания. Простоневозможно вообразить себе, до какой степени человек может перепачкаться занесколько часов пьянки. Потом, поскольку у тебя нет личного секретаря, чтобыкупить мне подарок, ты объясняешься со мной с пустыми руками. И наверное, ялюблю тебя не меньше, чем моя бабушка любила своего взбалмошного супруга,потому что ярость моя быстро спадает, и я легко прощаю. Ты чувствуешь, чтовиноват, и обещаешь, что такого никогда больше не повторится. И, напустив насебя побольше серьезности, я выговариваю тебе за то, что ты не подарил мнекак минимум по хорошей жемчужине за каждое свое художество.Это было бы, наверное, очень красиво - жемчужная нитка до пупа...Ты едешь на машине в Армению с Давидом - приятелем, который тамродился. Ни у одного из вас нет водительских прав, и едете вы, естественно,с запасом коньяка в багажнике. Армения - это суровая красота горных пейзажейи чистота фресок, украшающих древние монастыри...При выезде из Москвы все трагично. Мы только что в энный разрасстались, ты ушел из театра после страшного скандала с Любимовым. К томуже, плохо вписавшись в поворот, вы несколько раз переворачиваетесь черезкрышу и остаетесь невредимыми лишь потому, что, как ты говоришь, бог пьяныхлюбит. Немного собравшись с силами и заменив бутылки, разбитые во времяневольного каскада, вы снова трогаетесь в путь. Мишель - жена Давида,которой, кстати, принадлежит машина, - уже не знает, каким святым молиться.Я в это время еду в Париж и узник) подробности эпопеи лишь значительнопозже.Как только попадается первый монастырь, ты неловко пытаешьсяперекреститься. В третьем монастыре, уже после четвертой бутылки коньяка,Давид с трудом удерживается от хохота: ты стоишь на коленях, в глазах -слезы, ты громко объясняешься с высокими ликами святых, изображенных настенах. Накаленный до предела величественными пейзажами, красотойархитектуры и огромным количеством выпитого вина, ты на четверенькахвползаешь в церковь. Ты издаешь непонятные звуки, бьешься головой о каменныеплиты пола. Спьяну ты ударился в религию. Потом вдруг, устав от такогоколичества разных переживаний, ты засыпаешь как убитый, распластавшись наполу.Это единственный раз на моей памяти, когда твое критическое отношение ктеатральности православной церкви тебе изменяет. Позже, рассказывая мне этуисторию, ты заключаешь:- Заставь дурака богу молиться - он и лоб расшибет.У тебя два сына от второго брака - Аркадий и Никита. Когда я с нимизнакомлюсь, им примерно шесть и семь лет. Я удивлена твоим резким нежеланиемговорить о них. Я прошу тебя познакомить нас, но ты говоришь, что твоябывшая жена не хочет, чтобы ее дети встречались с иностранкой, да и вашиотношения натянуты. Я чувствую, что здесь потребуется много терпения. Мне быочень хотелось иметь возможность общаться с твоими сыновьями - я вижу, чтоты и сам мучаешься от всего этого. И потом, мои трое мальчиков приезжают кнам на каникулы, ты их очень любишь, но жалеешь, наверное, что твоисобственные дети не с нами.Мой младший сын, которого тоже зовут Владимир, с первых же минутзнакомства загорается пламенной дружбой к тебе. Он, как маленький зверек,все время жмется к твоим ногам, рассказывает тебе бесконечные истории наязыке, понятном только вам двоим, постоянно повторяет твое имя: Володя,Володя. Однажды, как раз накануне приезда в Москву, он сломал руку, и мыведем его к врачу, потому что он жалуется на сильные боли. Оказывается,спицы, вставленные в кость мясником-хирургом, внесли заражение. Значит, надоположить его в больницу. Нам жалко на него смотреть, потому что, не говоряпо-русски, он совершенно теряется среди детей в палате. Ты договариваешься схирургом, чтобы его положили отдельно. Таким образом, мы можем посменнодежурить возле него. Взамен ты даешь небольшой концерт для медсестер, врачейи всех больных детей. Владимир гордится тобой, и его пребывание в больницестановится приятным до такой степени, что однажды, оставив его в слезах, мыбуквально через несколько минут видим, как он организует футбольный матч вкоридоре, бьет ногой по резиновым игрушкам, возбуждая оперированных малышей,которые прямо с капельницами вылезают из палат посмотреть, - одним словом,устраивает полную неразбериху на этаже, где отныне ему все позволено.Твои отношения с двумя другими моими сыновьями, Игорем и Петей, походятскорее на сообщничество. Самый красноречивый эпизод происходит однажды,когда, вернувшись домой, чтобы переодеться для вечера, я нахожу своихмальчиков очень занятыми импровизацией ужина, который должен был приготовитьим ты, - в то время мы живем одни, твоя мать в отпуске на море.Они говорят мне, что ты ненадолго отлучился, по подъедешь попозже.Тогда я беру такси, потому что машина у тебя - "Рено-16", которую я привезлаиз Парижа и на которой ты научился водить, - и отправляюсь на званый вечеродна. Ты приезжаешь гораздо позже, в бледно-желтом свитере, с мокрымиволосами и чересчур беспечным видом. Заинтригованная, я спрашиваю тебя, гдеты был. Ты говоришь, что объяснишь потом. Я не настаиваю. Вечер проходит,симпатичный и теплый, но ты отказываешься петь, ссылаясь на хрипоту, чего яраньше никогда за тобой не замечала... Я буквально теряюсь в догадках. Мывыходим, и, когда наконец остаемся одни, ты рассказываешь, что из-закакого-то наглого автобуса потерял управление машиной, вылетел черезветровое стекло, вернулся домой в крови, мои сыновья заставили тебя пойти кврачу, машина стоит в переулке за домом немного помятая, но что касаетсятебя - все в полном порядке! И чтобы успокоить меня, ты быстро отбиваешь натротуаре чечетку.Только вернувшись домой, я понимаю всю серьезность этой аварии: весьперед смят, машины больше нет. Твоя голова, на которой прилизанные волосызакрывают раны, зашита в трех местах двадцатью семью швами. Правый локоть утебя распух, обе коленки похожи на спелые баклажаны. Мои два мальчика неспали, чтобы присутствовать при нашем возвращении. Они потрясены твоейвыдержкой. Особенно они гордятся тем, что не выдали вашей общей тайны.Соучастниками вы останетесь до конца. Став взрослыми, они будут лучшимитвоими адвокатами передо мной и, как в этот вечер семьдесят первого года,всегда будут защищать своего друга Володю ото всех и наперекор всему.В начале нашей совместной жизни ты мечтал о ребенке. Рождение двухсыновей, навязанное хитростями твоей жены, которая сообщала тебе об этомлишь тогда, когда уже было поздно что-либо предпринимать, привело тебя вотчаяние. Я же просто запрограммировала рождение сыновей, почти что день вдень, я боролась во Франции за право супружеских пар иметь желанных, а неслучайных детей и никогда не соглашалась родить ребенка - заложника нашейжизни. Наше положение, и без того трудное, было бы совершенно невыносимым,если бы между нами было маленькое существо. Он был бы не связью, апрепятствием, он воплотил бы в своем существовании все противоречия,которыми мы болели. Мотаясь между Востоком и Западом, он никогда не смог бынайти своих настоящих корней. Надо сказать, что семья твоей бывшей женыдолгие годы внушала тебе, что нервная болезнь, которой тогда страдал твойстарший сын, есть следствие твоего алкоголизма. Но даже когда выяснилось,что это не так, тебе не удалось уговорить меня. Достаточно было нас двоих,чтобы тащить на себе проблемы нашей семьи, и конец нашей с тобой историиподтвердил правильность моего отказа. Остаться без отца в тринадцать летбыло для меня раной, от которой я больше всего страдала в жизни.Ребенку, о котором ты мечтал, могло бы быть от одиннадцати до года виюле восьмидесятого.В холле гостиницы "Европейская" в Ленинграде возвышается расшитыйзолотом портье. Всюду - остатки былой роскоши: красные ковры, хрустальныелюстры, бронза, изуродованная электрическими лампочками, рассеивающимижелтоватый свет. И к сожалению, по всей гостинице - неоны, ослепляющие имрачные, режут глаз на фоне остального великолепия. В довершение картины тоздесь, то там попадается чуть ли не кухонная мебель с пластиковым покрытием.Зато вдруг увидишь иногда какое-нибудь очень красивое трюмо, обычно - встиле ампир, дающее представление о том, чем была эта гостиница в своевремя. Мы с удовольствием останавливаемся здесь. В гостинице хорошая кухня,и потом она очень удачно расположена: в самом центре города, совсем рядом соСмольным. Здесь у нас много друзей - писателей, композиторов, художников. Мыпроводим нескончаемые белые ночи в прогулках по проспектам, огибающимроскошные дворцы. Мы подолгу останавливаемся перед Адмиралтейством, гдезаседал некогда мой прадед - адмирал Балтийского флота. Тебе не надоедаютмои рассказы, ты гордишься тем, что мои корни так глубоко уходят в русскуюземлю, твои друзья тоже слушают с интересом. В заключение я нарочноспрашиваю их, не является ли случайно партийный секретарь Ленинграда товарищРоманов потомком императорской семьи? Он - твой заклятый враг, он питает ктебе личную ненависть, которая всегда отравляла тебе выступления вЛенинграде или в Ленинградской области, даже когда ты приезжал на гастроли стеатром. Я слышала много отзывов о Романове - и право же, редко кого такразделывали в пух и прах, как этого товарища. Говорят, что фамилия стоилаему поста Генерального секретаря, которого он упорно домогался. Я не моглане улыбнуться, узнав о том, что его прокатили.С течением лет гостиница "Европейская" утратила свое спокойствие из-занашествия финнов. Целыми автобусами они пересекают границу и буквальнозахватывают город. В пятницу вечером в ресторане невозможно найти свободногоместа, в гостиничном баре яблоку негде упасть. Мужчины и женщины сначалаопираются на стойку, а потом уже цепляются за нее. И все методичнонакачиваются водкой. Как только один падает, следующий занимает его место.Находя зрелище отвратительным и не особенно педагогичным для тебя, янаправляюсь к выходу. Здесь портье на пару с каким-то дюжим малым ужезагружают бесчувственные тела в автобус, состояние которого после поездкипротивно себе представить. Раза два или три ты оборачиваешься, и я замечаю втвоих глазах огонек зависти. Ты перехватываешь мой взгляд и не можешьудержаться от смеха. Я беру тебя под руку, и мы весело отправляемся гулять.У тебя есть тайная страсть к. одному человеку, которым я сама глубоковосхищаюсь. Однажды, весь сияя от радости, ты сообщаешь мне, что СвятославРихтер ждет нас к чаю. Я редко видела, чтобы у тебя так светились глаза. Тычрезвычайно старательно выбираешь что надеть и все время спрашиваешь меня,который час. Нам и вправду оказана великая честь. С Рихтером мало ктовстречался у него в доме - он очень замкнутый человек и привык кодиночеству, к тому же он почти все время на гастролях. Ты польщен тем, чтотвои песни, твоя работа в театре нравятся ему. Это приглашение - своего родапризнание. Ты, уличный мальчишка с Мещанки, композитор, не умеющий записатьноты, приглашен самым великим пианистом своей страны - какое счастье! Япознакомилась с Рихтером в Париже у моей сестры Одиль Версуа, его давней истрастной поклонницы и близкой подруги. Я тоже робею, поскольку, заисключением этой короткой встречи, я видела его лишь как восторженнаязрительница на концертах.Как дети, мы переглядываемся, прежде чем войти в подъезд красивого домав центре Москвы, где он живет. Мы поднимаемся по лестнице и звоним. Ты неуспеваешь опустить рук, старающихся пригладить непослушные волосы, как дверьоткрывается. Ты так и остаешься стоять - руки вверх. Седовласый великан смягкими голубыми глазами протягивает тебе ручищи, и невозможно себепредставить, что эти огромные пальцы умеют скользить по клавишам, заставляяих так удивительно звучать! Мы входам в очень большой светлый зал. Здесьстоят два черных рояля, несколько банкеток вдоль стены. На полу разбросаноконфетти, разноцветный серпантин цепляется за ноги. На банкетках - бумажныеколпаки, свистульки и маски напоминают о том, что только-только кончилсяпраздник.- Сегодня ночью я принимал моих сокурсников по консерватории - всех,кто остался в живых, ведь столько лет прошло. Мы веселились всю ночь, игралив шарады... Разве теперь умеют так веселиться? Идемте, моя жена ждет вас.После большого зала по-восточному убранная комната, где накрыт чай,кажется особенно уютной. Красивая женщина, одетая в темный шелк, здороваетсяс нами глубоким голосом оперной певицы. Я замечаю, что ты слегка покраснел.Сжимаешь и разжимаешь пальцы, твой голос, еще более хриплый, чем обычно,выдает волнение. Мы пьем янтарный чай из старинных фарфоровых чашек и едимтающее во рту домашнее печенье. В разговорах о том о сем мы давно Проводамвремя. И, волоча за собой несколько ленточек серпантина, приставших к обуви,мы спускаемся по лестнице, все еще находясь во власти волшебства.В восемьдесят четвертом году я буду присутствовать в Париже нарепетиции Рихтера. Когда маэстро поднимется, я подойду к нему, и мыпосмотрим друг на друга долгим взглядом. Своими сильными руками он возьметменя за плечи, печально улыбнется и тихо скажет:- Нужно всегда быть готовым умереть. Это - самое важное.Единственный поэт, портрет которого стоит у тебя на столе, - этоПушкин. Единственные книги, которые ты хранишь и время от времениперечитываешь, - это книги Пушкина. Единственный человек, которого тыцитируешь наизусть, - это Пушкин. Единственный музей, в котором ты бываешь,- это музей Пушкина. Единственный памятник, к которому ты приносишь цветы, -это памятник Пушкину. Единственная посмертная маска, которую ты держишь усебя на столе, - это маска Пушкина.Твоя последняя роль - Дон Гуан в "Каменном госте". Ты говоришь, чтоПушкин один вмещает в себе все русское Возрождение. Он - мученик, как и ты,тебе известна каждая подробность его жизни, ты любишь людей, которые еголюбили, ты ненавидишь тех, кто делал ему зло, ты оплакиваешь его смерть, какбудто он погиб совсем недавно. Если воспользоваться словами Булгакова, тыносишь его в себе. Он - твой кумир, в нем соединились все духовные ипоэтические качества, которыми ты хотел бы обладать.... На свете счастья нет, но есть покой и воля.Давно завидная мечтается мне доля -Давно, усталый раб, замыслил я побегВ обитель дольную трудов и чистых нег.Когда небо розовеет, позолоченные купола церквей вырисовываются на немкитайскими тенями и легкий туман поднимается над рекой, ты любишь побродитьпо городу.Тепло одевшись, мы собираемся пройтись по бульварам, поклонитьсяПушкину. Мы гуляем по аллеям, обрамленным по обе стороны небольшимистаринными особняками пастельных тонов и восхитительными коваными решетками.Здесь растут последние большие деревья в Москве. Гуляя, мы всегдаоказываемся в одних и тех же местах, впрочем, это почти все, что осталось отстарого города: Садовое кольцо, бульвары, Арбат. Эти улицы и переулки полныочарования. На Арбате мы пытались когда-то найти квартиру, но тщетно.Как-то раз мы гуляем по Садовому кольцу, и я наконец нахожу дом моихродственников по отцовской линии. По описаниям одного старого московскогоприятеля моего отца нам удается вычислить то место, где раньше стоял дом, -это там, где находится памятник Маяковскому, несколько новых домов и"Современник". Как же мы были удивлены, узнав, что театр был построен прямона месте особняка, где родился мой отец!... Теперь сломали и театр.Мы часто ходим на Центральный рынок - тоже по бульварам: нам оченьнравятся здешняя атмосфера, шумы и резкие запахи. Здесь можно купить украснощеких баб разноцветные грибы, свежий творог, яйца, даже иногда -домашнее масло, мед и разные крашеные деревянные игрушки. Зимой - яблоки,сморщенные, как и старухи, которые их продают, но такие вкусные, если ихзапечь в духовке с куском свинины или уткой. В этой части города есть ещехорошие рестораны - "Армения", "Узбекистан", "Арагви", "Пекин", где мыустраиваем целые пиршества, а потом возвращаемся домой пешком, объевшиеся идовольные. Иногда мы идем на Красную площадь, особенно в разгар зимы, когдана фоне снега выступает собор Василия-Блаженного, у которого купола похожина большие разноцветные леденцы. Здесь в 1889 году крестили моего отца. Мылюбим ходить в зоопарк. Мне он кажется самым красивым с мире, потому что яего хорошо знаю - мы живем неподалеку. Когда у нас есть немного времени иоткрыта площадка молодняка, мы не можем оторваться от этих зверушек, невинноиграющих друг с другом: здесь и волчата, и ягнята, и тигрята, и медвежата.Глядя на них, можно представить себе, каким был бы рай, если бы онсуществовал. Немного дальше мы находим наших любимиц - двух пум ссеро-голубыми глазами, спокойная величавость которых вдруг нарушаетсястремительностью прыжка. С необыкновенной легкостью они достигают высокихветок мертвых деревьев, где они спят целыми днями, свесив вниз хвосты. Мыникогда не забываем заглянуть к волкам, таким несчастным в клетках, где онибеспрерывно ходят по кругу, - скорее для того, чтобы бросить им братскийвзгляд, чем чтобы восхищаться ими.Другой маршрут ведет нас на Новодевичье кладбище. Здесь похороненымногие великие люди России. Как и все православные кладбища - это чудесныйсад. Нет ничего печального или холодного в этом пространстве, где мы бродим,перебирая имена, обрывки стихов или музыки. Мы всегда подолгу стоим у могилыЧехова, для меня - одного из самых великих. Ему я особенно благодарна за то,что он мне дал самое сильное счастье в моей театральной жизни, когда яиграла в "Трех сестрах" с моими сестрами Одиль Версуа и Элен Валье. И ведь,снимаясь в фильме о Чехове - "Сюжет для небольшого рассказа", - я встретилатебя, полюбила и вышла за тебя замуж...Но самый любимый, не меняющийся с годами маршрут проходит черезнесколько домов за городом. Мы идем поприветствовать старого физика,покровителя искусств - академика Капицу. У него дома стоит "вертушка", и онможет напрямую разговаривать с великими мира сего - вещь невозможная дляобычного смертного. Благодаря ему много раз удавалось в самой крайнейситуации спасти спектакль. Его взгляд остается в моей памяти, удивительнонежный и сияющий.Иногда мы идем на дачу к Пастернаку. Здесь нас принимает БриджитАнжерер - молодая французская пианистка, ученица хозяина дома, СтаниславаНейгауза, твоего собрата по саморазрушению. Этот дом хранит в себе сокровищаослепительной и трагической эпохи двадцатых-тридцатых годов. Мы вместе идемна Переделкинское кладбище поклониться могиле Пастернака. Он так и несдался, его профиль на барельефе выражает гордость и решимость, которые былиприсущи ему всю жизнь.Потом мы делаем крюк через заваленную всяким хламом, но уютную дачуБеллы Ахмадулиной. Атмосфера здесь совершенно иная. Чувствуется, что внешнийвид дома не имеет никакого значения для хозяев. Мебель здесь совершеннослучайная, чистота сомнительная. Кошки и собаки играют прямо на кроватях сдетьми поэтессы. На стене прикноплена немного скрючившаяся фотография - этодвое очень близких друзей: Булат Окуджава в черном костюме и его жена сначесом и в короткой юбке. Как говорит Булат: "Это когда мы были старыми, вшестидесятом!" Булатик, как мы между собой его называем, - твой "первый всвязке". Он первым нарвался на неприятности автора-композитора иисполнителя, профессии, которая не являлась таковой в СССР. Он был одним изнемногих, кто всегда тебя поддерживал и защищал.Когда мы не находим Беллу, старая бабка, которая сидит с детьми,импровизирует обед из того немногого, что у нее есть. Мы едим все вместе -дети и взрослые, кошки и собаки. Получается очень вкусно. Если Белла дома,все затихает и лишь только слушает. Звучит ее неподражаемый голос, бледноетрагическое лицо поднято к небу, шея напряжена, вены как будто готовылопнуть - это и боль, и гнев, и любовь. Выпив немного вина, она разражаетсявеселым и свежим смехом, и время, остановленное на какой-то момент ееталантом, потекло вновь. Мы прощаемся и спускаемся к реке. Ты берешь меня заплечи, и мы долго сидим лицом к закату. В завитках реки отражается розовоенебо, вечерние звуки распространяются в чистом воздухе, ты ищешь мою руку.Это - покой.В конце длинной равнины, у самого горизонта, прямо перед нами маячитграница. Я тайком наблюдаю за тобой, ты сидишь очень прямо, не прислоняясь кспинке сиденья, и немигающими глазами смотришь вперед. Только ходят желвакии побелели пальцы сцепленных рук. От самой Москвы мы ехали очень быстро.Разговор становился все более увлеченным и по мере нашего продвижения наЗапад переходил в монолог. А теперь и ты замолчал. Я тоже сильно волнуюсь. Уменя в голове прокручиваются всевозможные сценарии: тебя не выпускают,задерживают или даже запирают на замок прямо на границе, и я уже воображаюсебе мои действия - я возвращаюсь в Москву, нет, во Францию, нет, я остаюсьвозле тюрьмы и объявляю голодовку - чего только я себе не напридумывала! Мыкурим сигарету за сигаретой, в машине нечем дышать. Наконец, пройденыпоследние километры. Я сбрасываю скорость, мы приехали. Я вынимаю из сумочкипаспорт, страховку, документы на машину и отдаю все это тебе. Ты сильносжимаешь мне руку, и вот мы уже останавливаемся возле пограничника. Этоточень молодой человек делает нам знак подождать и исчезает в каком-тоздании, где контражуром снуют фигуры. Мы смотрим друг на друга, я стараюсьулыбнуться, но у меня что-то заклинивает. Молодой человек машет нам скрыльца, я подъезжаю к зданию, резко скрежетнув тормозами. Мы оба оченьбледны. Я не успеваю выключить двигатель, как вдруг со всех сторон к намкидаются таможенники, буфетчицы, солдаты и официантки баров. Последнимподходит командир поста. Вокруг - улыбающиеся лица, к тебе уже вернулсярумянец, ты знакомишься с людьми и знакомишь меня. И тут же пишешь автографына военных билетах, на ресторанном меню, на паспортах или прямо наладонях... Через несколько минут мы оказываемся в здании, нам возвращают ужепроштемпелеванные паспорта, нас угощают чаем, говорят все наперебой. Потомвсе по очереди фотографируются рядом с нами перед машиной. Это похоже набольшой семейный праздник. Повеселев, мы едем дальше. И еще долго видно взеркальце, как вся погранзастава, стоя на дороге, машет нам вслед. Мыобнимаемся и смеемся, пересекая нейтральную полосу. Ту самую нейтральнуюполосу...Поляки держат нас недолго, и, как только граница скрывается задеревьями, мы останавливаемся. Подпрыгивая, как козленок, ты начинаешькричать изо всех сил от счастья, от того, что все препятствия позади, отвосторга, от ощущения полной свободы. Мы уже по ту сторону границы, которой,думал ты, тебе никогда не пересечь. Мы увидим мир, перед нами стольконеоткрытых богатств! Ты чуть не сходишь с ума от радости. Через несколькокилометров мы снова останавливаемся в маленькой, типично польской деревушке,где нас кормят кровяной колбасой с картошкой и где крестьяне смотрят на насс любопытством - их удивляет наша беспечная веселость счастливых людей.Мы едем дальше, и все совсем наоборот, чем в твоей песне, где человекумоляет не уводить его из весны, мы едем на Запад, весна увлекает нас засобой, деревья покрываются бледно-зеленой дымкой, сквозь прошлогоднюю травууже пробивается новая, пригревает еще робкое солнце. Ты вслух сочиняешьстихи. Это будет поэма о первом путешествии. Ты комментируешь все, чтовидишь, совсем как азиатский акын. Мы приближаемся к Варшаве, и тонстановится драматическим. Сначала идут сюрреалистические описанияабстрактных картин, образуемых на ветровом стекле раздавленными мошками,потом в твоем воображении перед нами возникают, как часовые, солдаты второймировой войны, и, наконец, на берегу Вислы ты просишь меня еще разостановиться. Ты долго разглядываешь город-мученик и рассказываешь мне, какдва нескончаемо долгих дня Красная Армия ждала на этом самом берегу реки,пока в городе не завершится бойня, - таков был секретный приказ. Тогдашнеесоветское правительство, иначе говоря Сталин, хотело, чтобы во главегосударства оказались только польские коммунисты, прошедшие подготовку вМоскве. Поэтому не следовало мешать уничтожению местных коммунистов.Известный польский актер Даниэль Ольбрыхский однажды вечером пробралсяв Театр на Таганке через форточку, чтобы посмотреть на тебя в "Гамлете".Билета у него, конечно же, не было, а спектакль уже начался, и дверизакрылись. Он был поражен тогда твоим мастерством, а потом перевел твоипесни и исполнял их перед польскими слушателями. Даниэль - неутомимый бореци всегда оказывается в самой гуще всех государственных дел. Сегодня мыдолжны ему позвонить, как только станем подъезжать к Варшаве, чтобы он насвстретил и отвез к себе. Мы заходим в первую попавшуюся гостиницу, говоримпо телефону с Моникой, его женой. С ней мы пока не знакомы. Она сообщает,что Данек снимается в Лодзи, это несколько сот километров от Варшавы, и чтоон будет поздно вечером, а она сама сейчас же выезжает нас встретить. Вожидании мы пьем кофе в баре гостиницы. Через некоторое время к нам подходиткрасивая рыжая женщина, которая почему-то страшно нервничает. Приехав в ихдом, где все уже готово к приему гостей, мы понимаем, что произошло нечтоужасное. Позже выяснилось, что гостиница, из которой мы позвонили,совершенно случайно оказалась местом, где Данек в это же самое времяпроводил вечер в приятной компании. Несмотря ни на что, твое прибытиеудалось отпраздновать. Все твои польские друзья пришли тебя обнять - Вайда,Хофман, Занусси и столько других, которые по-настоящему знают и любят тебя.Вечеринка кончается очень поздно. На следующий день мы в стремительном темпепробегаем по центру Варшавы, ты бросаешь в кружку для пожертвований нареконструкцию старого города горсть монет, а я - одно из моих колец, как этоделают поляки. Затем Данек садится в машину и едет впереди нас со скоростьюсто восемьдесят километров в час по дороге на Запад. Я кое-как поспеваю заним. 'В нескольких километрах от границы с Восточной Германией мы обнимаемсяна прощанье.Еще несколько раз мы будем в Варшаве, и каждый приезд будетудивительным, как и все эти люди, стремящиеся вновь обрести достоинство.... После бесконечных объяснений Данеку удастся получить визу иприехать в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое июля 1980 года вМоскву. Мы снова соберемся в нашей квартире, где все по-прежнему, только неттебя. Мы будем долго говорить, и я пообещаю исполнить их просьбу: прядьтвоих волос и горсть земли с твоей могилы ныне захоронены на родине людей,которые любили тебя и которым ты отвечал тем же.Из-за твоего несгибаемого патриотизма все, что хоть сколько-нибудьмогло задеть образ России, причиняло тебе боль. Что касается событий вПольше, как раньше в Венгрии и Чехословакии, то здесь были и споры, игорькая критика, и осуждение. Но вот события в Афганистане вызвали в тебеотвращение. И такую боль - словно ты осознал наконец предел переносимогоужаса. Надо сказать, что документальные кадры, которые ты видел за границейпо телевизору, действительно были ужасны: афганская девочка, сожженнаянапалмом, как маленькая вьетнамка, и лица солдат... На этот раз это были нете смущенные и растерянные лица танкистов, оккупировавших Будапешт илиПрагу. Мы узнали потом, что в Афганистане экипажи танков сменялись каждыедвадцать четыре часа - столько было случаев депрессии и помешательства.Нет, в восьмидесятом году у грязной войны больше не было человеческоголица. Это будет твоей последней горестью.Однажды вечером в Париже мы возвращаемся после репетиции "Гамлета",которого ты должен играть через несколько дней в Шайо, и попадаем в огромнуюпробку. Час пик в самом разгаре. Мы застряли и уже минут двадцать стоимвозле Безонского моста. Вдруг какой-то парень, явно не в себе, цепляетмотоциклиста, стаскивает его на асфальт и, словно в приступе безумия,ожесточенно набрасывается на мотоцикл. У него окровавлены руки. Он бросаетсяна машины, бьется головой в стекла. В ярости он открывает дверцу соседнеймашины, вытаскивает оттуда пассажирку и начинает ее душить. Мужчиныбросаются к нему, перепрыгивая через капоты - машины стоят впритык. Тыпорываешься выскочить, я повисаю на тебе и кричу.- Не надо, ты - советский, ты не можешь быть замешан в драке!Ты пытаешься вырваться, но уже приехала полиция, сумасшедшегосвязывают, и в несколько секунд все кончено.Ты с горечью смотришь на меня:- Даже здесь я не имею права вести себя как свободный человек!...Сидя на полу на больших подушках, мы смотрим "Тимона Афинского" вмастерском исполнении актеров Питера Брука.Тебя моментально захватывает трагическая красота здания, в котором идетспектакль. Несколько лет назад театр сгорел, и после пожара остались лишьголые стены. Здание не стали восстанавливать, только заново настелили пол, ивсе пространство превратилось в огромную сцену, где актеры как бысмешиваются с публикой и от этого зрители напоминают детей, усевшихся вкруг, чтобы послушать сказку. Такая обстановка как нельзя лучше подходит дляпредставления шекспировских пьес. А в этой, которая обычно кажется слишкомдлинной, вдруг возникают одна за другой сцены такого богатства исовершенства, что публика просит повторить их на бис. Между тем мы сидим воттак, прижавшись друг к другу, уже больше трех часов. Ты в восторге, тыкричишь: "Браво!" - и, когда зал пустеет и невысокий человек с сигамиглазами и всклокоченными седыми волосами направляется через сцену к нам, тыбросаешься его обнимать. Питер Брук - настоящий англичанин, несмотря нарусское происхождение, и твой порыв его не на шутку пугает. Он и так веськрасный, а уж тут становится прямо-таки ярко-фиолетовым. Оправившись отизумления, он представляет актеров, которых ты тоже долго поздравляешь.Потом Питер просит тебя спеть. Теперь приходит твоя очередь краснеть отудовольствия. Ты бежишь к машине за гитарой, все актеры располагаются наскамейках вдоль стен и на полу. В опустевшем театре, где витает золотистаядымка пыли, громче звучит твой голос, заполняя пространство глухимираскатами русских слов. Я вглядываюсь в изможденные усталостью лица, накоторых после спектакля остались, кажется, одни глаза. Актеры все как одинзастыли в напряженных позах, подались вперед, стараясь не упустить ни слова,ни ноты из песни. Но кто меня буквально потрясает - это сам Питер: в течениевсего импровизированного концерта он не отрываясь смотрит на тебя полнымислез глазами и восторженно улыбается. И когда час спустя мы выходим изтеатра, ты говоришь мне:- Я впервые пел на Западе. Вот видишь, это вполне возможно. Меня хорошослушалиМарина Влади,гитлер капут,высоцкий,дефолт
