Доктор Бонанфан стал рыться в своей памяти, повторяя вполголоса:
  — Рождественский рассказ?.. Рождественский рассказ?..
  И вдруг воскликнул:
  — Ну, да! У меня есть одно воспоминание и даже очень необыкновенное. Это фантастическая история. Я видел чудо. Да, сударыни, чудо в рождественскую ночь.
  Вас удивляет, что вы слышите это от меня, человека, ни во что ке верующего? И, тем не менее, я видел чудо! Говорю вам, я его видел, видел собственными глазами, именно видел.
  Удивило ли оно меня? Отнюдь нет: если я не верю в ваши догматы, то верю в существование веры и знаю, что она движет горами. Я мог бы привести много примеров. Но я боюсь возбудить в вас негодование и ослабить эффект моего рассказа.
  Прежде всего признаюсь, что если я и не был переубежден всем виденным, то во всяком случае был очень взволнован, и я постараюсь бесхитростно передать вам все это с наивной доверчивостью овернца.

 Если спросите, откуда,
Из каких углов таёжных
К нам спускается на Землю 
Среди ночи Новый год,

Я в ответ пожму плечами,
Я в ответ тихонько хмыкну,
Иронически подпрыгну
И такое расскажу:

Я спросил о том у негра,
Что в набедренной повязке
По заснеженной аллее
С крокодилом проходил.

Молвил он, сверкнув зубами:
- Новый год сюда приходит
С африканских плоскогорий
И звенит кольцом в носу.

Он идёт от Занзибара
Он идёт к Килиманджаро
И кричит он и поёт он:
"Слава, слава Айболиту,
Слава добрым докторам !"

Подскочивший мусульманин
Возразил ожесточённо:
- Нет, является на землю 
Подле Мекки Новый год !

Из Аравии на север
Он идёт - красивый, чистый
В виде белого верблюда 
С позолоченным горбом.

Он кричит: "Салям алейкум !
Бисмилла ! Аллах акбар !"
И поэтому мужчинам
Нужно сделать обрезанье,
А подругам их и жёнам
Облачиться в паранджу !

Белоглазые чухонцы
Покачали головами:
"Новый год - лапландский житель,
Что ты тут ни говори !

Это знают даже дети,
Даже глупые датчане !"
И подсунули мне пОд нос
"Сказок" Андерсена том.

Китобой Иван Степанов
Перед тем, как выпить водки,
Захихикал тихим хихом
И скрутил пудовый шиш.

- Сухопутным недоступно
Наслажденье битвой жизни.
Гром ударов их пугает
Или что-то там ещё...

Знает всё о Новом годе
И об этом вам расскажет
В энергичных выраженьях
Только смелый китобой !

...Над седой равниной моря
Ветер тучи собирает.
Между тучами и морем,
Чёрной молнии подобный,
Гордо реет Новый год,

Восклицая в рупор: "Буря !
Пусть сильнее грянет буря !"
И в пучину направляет 
Свой могучий дельтаплан.

Так сказал Иван Степанов,
Презирающий обман.

Только кто там в форме новой ?
Ёлки-палки - Новый год !
Если мы за это выпьем,
Он на пользу нам пойдёт !

*******

 А если неохота заучивать такой длинный спич, я предлагаю в довесок совсем короткий:

   
  ...И, лязгнув как ножницы, стрелки сойдутся
  Отмерив, отрезав ещё один год
  И свежей надеждою люди напьются,
  Целуясь, напляшутся и насмеются !
  Земля закачается, как пароход !
   
  Обжора-январь с красным носом пьянчуги
  Мы ждали твоей исцеляющей лжи
  Обрадуй застенки, дворцы и лачуги,
  Всю живность взбодри до последней пичуги,
  И сказку о счастьи опять расскажи ! 

*******

И ещё немного на ту же тему


  Под свист новогодней метели
  Неравные судьбы нас ждут:
  Одних - торжество и веселье,
  Других - утомительный труд.

  Все пьют, насыщают желудки
  И жгут фейерверки в ночи.
  Смеются под глупые шутки.
  А мне - на работе торчи !

  От музыки стёкла трясутся
  (А рядом - трясётся кровать).
  Они, извиняюсь, ... - безобразничают,
  Я ж должен добро раздавать.

  В квартирах украшены ёлки.
  Танцульки, мелькание поз...
  А мне - не уйти втихомолку
  Ведь я - как никак - Дед Мороз.

 

 НЕБЕСНЫЙ БАРАБАНЩИК 
1 

Гей вы, рабы, рабы! 
Брюхом к земле прилипли вы. 
Нынче луну с воды 
Лошади выпили. 

Листьями звезды льются 
В реки на наших полях. 
Да здравствует революция 
На земле и на небесах! 

Души бросаем бомбами, 
Сеем пурговый свист. 
Что нам слюна иконная 
В наши ворота в высь? 

Нам ли страшны полководцы 
Белого стада горилл? 
Взвихренной конницей рвется 
К новому берегу мир. 
  

2 

Если это солнце 
В заговоре с ними, - 
Мы его всей ратью 
На штыках подымем. 

Если этот месяц 
Друг их черной силы, - 
Мы его с лазури 
Камнями в затылок. 

Разметем все тучи, 
Все дороги взмесим, 
Бубенцом мы землю 
К радуге привесим. 

Ты звени, звени нам, 
Мать-земля сырая, 
О полях и рощах 
Голубого края. 

3 

Солдаты, солдаты, солдаты - 
Сверкающий бич над смерчом. 
Кто хочет свободы и братства, 
Тому умирать нипочем. 

Смыкайтесь же тесной стеною! 
Кому ненавистен туман, 
Тот солнце корявой рукою 
Сорвет на златой барабан. 

Сорвет и пойдет по дорогам 
Лить зов над озерами сил - 
На тени церквей и острогов, 
На белое стадо горилл. 

В том зове калмык и татарин 
Почуют свой чаемый град, 
И черное небо хвостами, 
Хвостами коров вспламенят. 

4 

Верьте, победа за нами! 
Новый берег недалек. 
Волны белыми когтями 
Золотой скребут песок. 

Скоро, скоро вал последний 
Миллионом брызнет лун. 
Сердце - свечка за обедней 
Пасхе массы и коммун. 

Ратью смуглой, ратью дружной 
Мы идем сплотить весь мир. 
Мы идем, и пылью вьюжной 
Тает облако горилл. 

Мы идем, а там, за чащей, 
Сквозь белесость и туман 
Наш небесный барабанщик 
Лупит в солнце-барабан
 

ВСЕ ОТ ВИНТА!

Рука на плече. Печать на крыле.
В казарме проблем - банный день.
Промокла тетрадь.
Я знаю, зачем иду по земле. Мне будет легко улетать.

Без трех минут - бал восковых фигур,
Без четверти - смерть.
С семи драных шкур - шерсти клок.
Как хочется жить? Не меньше, чем спеть.

Свяжи мою нить в узелок
Холодный апрель. Горячие сны.
И вирусы новых нот в крови.
И каждая цель ближайшей войны
Смеется и ждет любви.

Наш лечащий врач согреет солнечный шприц,
И иглы лучей опять найдут нашу кровь.
Не надо, не плачь.
Сиди и смотри,
Как горлом идет любовь.
Лови ее ртом. Стаканы тесны.
Торпедный аккорд - до дна.
Рекламный плакат последней весны
Качает квадрат окна.
Дырявый висок. Слепая орда.
Пойми, никогда не поздно снимать броню.
Целуя кусок трофейного льда
Я молча иду к огню
.
Мы - выродки крыс. Мы - пасынки птиц.
И каждый на треть - патрон.
Лежи и смотри, как ядерный принц
Несет свою плеть на трон.
Не плачь, не жалей, Кого нам жалеть?
Ведь ты, как и я, сирота.
Ну, что ты? Смелей, нам нужно лететь!
А ну от винта! Все от винта!
 

 Есенин на Маяковского:

 Я смотрю в унитаз хохоча
 У меня голубая моча
 И конец у меня голубой
 И вообще я не доволен собой!

 Маяковский в ответ:

 Не голова у тебя, а седалище
 В твоих жилах моча а не кровь
 Посадить бы тебя во влагалище
 И начать переделывать вновь!
 

 Она обняла меня и сказала: -- Ты такой хороший, но может быть, твой
друг хочет с тобой поговорить?
  Я не совсем понял ее, мы стояли на холоде, я почти дрожал от холода, мы
целовались, и обнявшись стояли. Она была совсем тоненькая, всего-ничего, а
ведь у нее дочери было 13 лет. Дочь жила с родителями в Иллинойсе.
  -- Ты очень хороший, -- говорила негромко Кэрол, -- я завтра в
воскресенье буду в Манхэттане, мне нужно зайти в оффис, я забыла там свою
новую шляпу, я ее вчера купила. Я уезжаю на три дня в Иллинойс к родителям,
и я хотела показать им свою шляпу. Я позвоню тебе завтра и мы увидимся.
  Я очень замерз и устал, и я не настаивал. Может быть, было нужно
настаивать. Но я замерз. Мы опять обнялись и поцеловались, и она пошла. --
Иди, -- сказал я ей, -- замерзнешь...
  Пока ехали с Александром в собвее -- оживленно обсуждали наших новых
партийных товарищей. Александр говорил, что ему все ясно, я призывал его
воздержаться пока от выводов, слишком рано, с одного митинга решать, как нам
к ним относиться. Мы вышли на Бродвее. Из его тротуаров и мостовых, как
обычно в холод, валили вверх клубы пара. Александр свернул налево на свою
45-ю, я пошел вверх и направо. В ночных забегаловках сидели люди и жевали.
  Назавтра она не позвонила, я прождал ее звонка часов до двух. Это меня
очень расстроило, я уже думал о ней как о своей любимой, такое у меня
свойство. С ней у меня было куда больше общего, чем со всеми остальными --
кроме ее революционности она была еще журналист, и совсем недавно "Уоркер"
-- орган американской коммунистической партии -- обрушился на нее за ее
статью о Леониде Плюще -- украинском диссиденте.
  Она не позвонила, а я уже за утро и вчерашний вечер приучил себя к
мысли, что она будет моей любимой, придумал даже, как я ее буду одевать, и
на тебе, я не любил, когда у меня что-то срывалось. Я очень расстроился и
успокоился в тот день не сразу.
  Объявилась она через несколько дней. Извинилась. В воскресенье она не
поехала за шляпой, а сразу с утра отправилась в аэропорт и полетела в
Иллинойс, у нее не хватало времени поехать за шляпой, а рейс был очень
ранний, и она не хотела меня будить. "Ведь ты очень поздно лег накануне", --
сказала она. Мы договорились пойти вместе на ланч. Встретились.
  Мы сидели друг против друга и говорили о наших делах. Тогда мы
задумывали с Александром демонстрацию, и я ей говорил о нашем замысле. Вдруг
она сказала: "Знаешь, я хочу тебе сказать, что у меня есть друг. Мне очень
неудобно перед тобой, ты мне нравишься, ты хороший, но у меня уже несколько
лет есть друг. Он не член нашей партии, но он левый и работает в одном левом
издательстве".
  На моем лице не отразилось ничего. Я так уже привык к ударам судьбы,
что это был даже не удар. Ничего, переморгаем, думал я, хотя неприятно,
когда твои мечты разлетаются в прах. В мыслях мы уже жили вместе, и у нас
была общая партийная работа.
  -- Хорошо, -- только и ответил я. Роман мой с ней на том закончился, но
отношения партийные продолжались и продолжаются по сей день, хотя в "Рабочей
Партии" как в действующей партии я разочаровался.
  В тот день после ланча мы шли по Пятой авеню, направляясь на Мэдисон,
она должна была купить кофе для оффиса. Против Сен-Патрика я спросил ее:
  -- Как ты думаешь, Кэрол, при нашей жизни в Америке будет революция?
  -- Обязательно будет, -- сказала, не задумываясь, Кэрол, иначе зачем бы
я работала в партии?
  -- Пострелять мне хочется, -- Кэрол, -- сказал я ей тогда. И я не
кривил душой.
  -- Постреляешь, Эдвард, -- сказала она, усмехнувшись.
  Вы думаете, мы были два кровожадных злодея, которые мечтали увидеть в
крови Америку и весь мир. Ничего подобного. Мы были -- я сын
офицера-коммуниста, отец мой прослужил всю жизнь в войсках НКВД, да-да, тех
самых, и она -- дочь протестанта-пуританина из Иллинойса.
  Повторяю -- что я видел в этой жизни: вечно полуголод, водка, мерзкие
каморки. Почему человек, продающий водку, имеющий магазин "Ликерс", получает
признание общества, да еще какое, а человек, пишущий стихи, обойдя земной
шар кругом, так ничего и не получает, ничего не находит. Мало того, у него
отнимают последнее, на чем он держится -- любовь. У Эдички чудовищные силы,
как при такой структуре моей я еще держусь, как?
  Кэрол многое мне рассказала об Америке и ее порядках. Рассказала о
Бостонских расовых столкновениях, о них тогда много писала их газета, о том,
как газеты скрывают информацию, когда белые нападают на черных, и наоборот,
раздувают ее, если черные нападают на белых. Она рассказала мне, что во
Вьетнаме воевали в основном латиноамериканцы и черные. И многое другое
рассказала мне Кэрол.
  Я был на многих собраниях "Рабочей Партии", и хотя их методы борьбы
казались мне и кажутся неэнергичными -- они занимались в основном тем, что
всех защищали -- права крымских татар в СССР, требовали независимости
Пуэрто-Рико, защищали бразильских политзаключенных и права украинцев на
отделение от России и т.д., но я многому научился на этих собраниях. Конечно
же, они были партией старого типа, в структуре их было много догматичности и
устарелости. Они, например, назывались "Рабочей" партией, хотя среди их
членов рабочих, по-моему, вовсе не было, сам вождь района Питер говорил о
рабочих как о реакционной силе.
  -- Ты экстремист, -- говорила мне Кэрол, -- если у меня появятся
когда-либо знакомые среди экстремистов, я тебя познакомлю. Ты им больше
подходишь.
  "Рабочая Партия" занимала по отношению к нам с Александром очень
подозрительную позицию. Александр, сам очень подозрительный человек, говорил
мне: "Они считают нас с тобой агентами КГБ. Им кто-то из товарищей
диссидентов подбросил эту идейку. Кэрол, конечно, так не считает, она к тебе
прекрасно относится, но руководство, те считают наверняка. Иначе почему они
не напечатали в своей прессе информацию о нашей демонстрации против "Нью
Йорк Таймз" -- почему? Ведь они специально присутствовали на ней два часа!"
  Я думаю, в данном случае Александр прав. Они ничего не напечатали о
нашем существовании, хотя по сути дела мы для них были заманчивым
материалом. В противовес обычно очень правым русским, вдруг левая ячейка,
вдруг "Открытое письмо Сахарову", критикующее его за идеализацию Запада.
Пересказ письма напечатала даже лондонская "Таймз" -- левые оказались правее
или подозрительнее вполне официозной буржуазной газеты.
  Я не верю в будущее этой партии. Они очень изолированы, они боятся
улиц, боятся окраин, они, на мой взгляд, не имеют общего языка с теми, кого
защищают и от имени кого говорят.
  Характерный случай -- я провожал Кэрол после работы на Порт Ауторити,
куда должна была приехать ее дочка. Мы шли по Пятой авеню, и она вначале
хотела ехать на автобусе или собвее, но я навязал ей свою пешеходную
привычку -- и мы пошли. Было еще рано, посидев у Центральной библиотеки, мы
пошли до 8-й авеню, где находится Порт Ауторити по 42-й. Моя революционерка
несколько опасалась 42-й улицы и испуганно жалась ко мне.
  -- Наши товарищи боятся здесь ходить. Здесь много наркоманов и
сумасшедших, -- с опаской сказала Кэрол.
  Я засмеялся. Я-то не боялся 42-й, я на ней был как дома в любое время
дня и ночи. Я не сказал ей тогда, но подумал, что ее партия все-таки
мелкобуржуазный кружок, что если бы я делал революцию, я опирался бы в
первую очередь на тех, среди кого мы идем -- на таких же, как я --
деклассированных, преступных и злых. Я поместил бы штаб-квартиру в самом
преступном районе, общался бы только с неимущими людьми -- вот что я думал.
  Кэрол сказала, засмеявшись: -- Смешно, что меня ведет по Нью-Йорку
москвич, и куда лучше меня знает дорогу.
  Перед тем она засомневалась, правильно ли я ее веду. Я вел ее
правильно. Я боялся, правда, -- не встретить бы кого из дружков-приятелей --
Криса, например, или других, более мелких знакомых -- но, слава Богу,
обошлось.
  Кэрол очень милая и очень обязательная, и очень деловая. Сейчас я даже
в какой-то степени доволен, что не получилась у нас с ней любовь. По крайней
мере, я не знаю, какого вида неблагополучие сидит в ней, я не верю в то, что
она совсем здорова. Этого не может быть, да это и не нужно. Здоровые люди
нужны в этом мире для другого. На борьбе между здоровыми и нездоровыми
держится мир. Мы с белокурой Кэрол в одном лагере. Если бы я захотел, я стал
бы членом ее партии. Но мне претят организации интеллигентов, старые партии,
на мой взгляд, бескровны. Я все продолжаю искать, мне хочется живого дела, а
не канцелярщины и сбора денег в корзиночку с объявлением суммы -- кто
больше. Я хочу не сидения на собраниях, -- а потом все расходятся по домам и
утром спокойно идут на службу. Я хочу не расходиться. Мои интересы лежат
где-то в области полурелигиозных коммунистических коммун и сект, вооруженных
семей и полевозделывающих групп. Пока это не очень ясно, и только
вырисовывается, но ничего -- всему свое время. Я хочу жить вместе с Крисом,
и чтоб там была и Кэрол, и другие тоже -- все вместе. И я хочу, чтоб равные
и свободные люди, живущие со мной рядом, любили меня и ласкали меня, и не
был бы я так жутко одинок -- одинокое животное. Если я не погибну до этого
каким-то образом, мало ли что бывает в этом мире -- я обязательно буду
счастливым.
  Встречи с Кэрол полезны мне -- я узнаю от нее многое об Америке, узнает
и она от меня многое. Мы друзья, хотя, например, срок своей поездки в СССР
она от меня скрыла, боялась, очевидно, вдруг я и вправду агент КГБ. Сказала
только после того, как приехала оттуда, подарив на память советскую
шоколадку и монетку достоинством в 20 копеек. "Дура! -- подумал я. -- Ведь я
мог дать тебе адреса, и ты познакомилась бы с такими людьми, которых просто
так тебе не встретить никогда, хоть ты сто раз поезжай в СССР". Но я не
обижаюсь.
  Кэрол -- это незакрытая страница, у нас постоянно появляются новые
общие идеи, она часто ждет меня возле своего оффиса -- белокурая,
улыбающаяся, в затемненных очках или без них, всегда отягощенная партийной
литературой -- двумя-тремя сумками.
  -- Кэрол, тебе не хватает только кожаной куртки и красной косынки --
настоящая комиссарша, -- подсмеиваюсь я над ней.
  Собрание в защиту сидящего в советском лагере Мустафы Джамилева
организовала "Рабочая партия" и, в частности, моя подруга Кэрол. Собрание
было очень разношерстным по составу. Были там и представители ирландских
сепаратистов, был иранский поэт Реза Барахени -- бывший политический
заключенный, был Петр Ливанов, неизвестно как решившийся на такой смелый для
него шаг -- выступить на собрании, устраиваемом левыми, я думаю, это он и
его приятели приложили руку к тому, что меня и Александра считают
кагэбэшными агентами, был Мартин Состр -- человек, отсидевший восемь лет в
американской тюрьме за политическое преступление. Я чуть не выл от восторга,
когда черный парень Мартин Состр вышел и сказал буквально следующее: "Я,
конечно, присоединяюсь к защите Мустафы Джамилева и вообще я выступаю в
защиту наций на самоопределение, в том числе, конечно, и крымских татар, но
я протестую против того, что когда Сахаров присылает в "Нью Йорк Таймз"
статью, в которой пишет о несправедливостях и притеснениях, ущемлениях
свободы личности в СССР -- "Нью Йорк Таймз" печатает его статьи едва ли не
на первой полосе, но подобные статьи об ущемлениях прав человека и
несправедливостях здесь, в Америке, "Нью Йорк Таймз" печатать отказывается".
  Так сказал этот парень, крепкий парень, он не торопился, говорил
спокойно, медленно, слегка покачиваясь, даже я все до слова понимал, что он
говорит.
  Я наблюдал за Ливановым, того всего скособочило от ужаса. Вот попал,
бедняга, наверное, не ожидал. Что ему скажут его хозяева, которые дали ему
работу, которые кормили и поили его здесь, оплачивали ему учителей
английского, что скажут американские правые, которые давали и дают ему
деньги. Удачно сидел в тюрьме или психбольнице там -- получай деньги здесь.
Но что они скажут -- американские правые Ливанову, узнав, что он участвовал
в таком митинге?
  Кэрол стоило огромного труда уговорить Ливанова придти и выступить. Она
занималась этим долго. Сейчас моя подруга, ведущая митинг, заливалась
соловьем, объявляя выступающих ораторов и вкратце рассказывая о каждом. Она
была довольна.
  Мы с Александром сидели во втором ряду. Мы были спокойны, потому что
знали, что в решительный момент все эти девочки, дяди и тети, резонеры и
ораторы, восточные поэты и плейбои из "Интернешнл эмнести" разлетятся кто
куда, и останутся такие люди, как Мартин Состр, Кэрол да мы с ним. Мы так
думали и вряд ли мы ошибались.
  Сейчас Кэрол звонит мне часто.
  -- Здравствуй, Эдвард, -- говорит Кэрол по телефону, -- это я -- Кэрол.
  -- Хай, Кэрол! Рад тебя слышать, -- отвечаю я.
  -- Мы сегодня имеем собрание, -- говорит Кэрол, -- ты хочешь пойти?
  -- Конечно, Кэрол, -- отвечаю я, -- ты же знаешь, как мне все
интересно.
  -- Тогда встретимся в шесть часов у собвея на Лексингтон и 51-я улица,
-- говорит она.
  -- Да, Кэрол, -- в шесть часов, -- говорю я.
  Мы встречаемся в шесть, целуемся, я беру у нее одну сумку, больше она
не разрешает, и мы спускаемся в собвей.
  Иногда, в ланчевое время вы можете застать нас на 53-й улице, между
Мэдисон и Пятой авеню, сидящими у водопада. 6. СОНЯ
  Меня редко куда-либо приглашают, а я так люблю общество. Как-то я
явился на парти к единственному человеку, который еще принимает меня, к
фотографу и баламуту, я уже о нем упоминал, к мудиле гороховому, к мальчишке
и фантазеру, все его мечты и мечты его друзей направлены на то, чтобы
разбогатеть без особенного труда, -- к Сашке Жигулину. Может, он сложнее, но
эта характеристика тоже годна.
  Он живет в полутемной большой студии на Исте 58-й улицы и из кожи вон
лезет, чтобы удержаться в ней и платить свои 300 долларов в месяц, потому
что сюда он может приглашать гостей и корчить из себя взрослого.
  Пришел я по глупой своей привычке, очень странной у русского человека,
ровно в восемь часов, и, конечно, никого еще не было, и я глупо слонялся в
своей кружевной рубашке, белых брюках, бархатном лиловом пиджаке и белом
великолепном жилете среди работающих, переставляющих, открывающих банки и
бутылки, наклеивающих плакаты Сашкиных друзей и ничего не хотел делать. От
скуки и равнодушия я ушел -- сходил за сигаретами, понаблюдал, как меркнет
небо на улицах, повдыхал запах зелени, был май, недалеко был Централ-Парк и
из него несло весенней погодой и волнением, и вернулся. Помощники ушли
переодеваться, и был только Сашка, также скрывшийся вскоре в ванную комнату,
и была нивесть откуда взявшаяся девушка маленького роста с пышными, типично
еврейскими волосами и странно манерным разговором, какими-то затянутыми
фразами или, наоборот, слишком быстро произнесенными, казалось, что она
плохая актриса, старательно и раздельно произносящая свою роль. Как потом
оказалось, в своей Одессе она посещала-таки театральный кружок, и считалась
очень талантливой. Меня всегда притягивали уродливые экземпляры. Так в мою
жизнь вошла Соня.
  Весь вечер мы провели вместе, я познакомил ее с являвшимися поочередно
моими друзьями и знакомыми. К числу последних относился и Жан-Пьер --
художник, живущий в Сохо, первый любовник моей жены, и Сюзанна -- ее
любовница. Сама легкокрылая Елена, мелькнув шляпкой, улетела тогда в Милан,
мы все трое провожали ее, и пребывала в Милане, блистая опереньем и сводя с
ума итальянцев и итальянок, как я догадываюсь. Много ли нужно, чтобы свести
с ума бедных простых рабочих людей -- бизнесменов или художников.
  Я был еще в мутном состоянии и Соня была первая женщина, если ее можно
так назвать, вряд ли это справедливо по отношению к ней, как вы увидите;
более точно: она была первая женского рода особь, с которой я нивесть зачем
захотел сойтись. После Елены первая.
  До этого были какие-то лунатические встречи в дыму выпитого алкоголя,
какие-то невразумительные вечеринки, редкие парти, женщины из Австралии и
женщины из Италии маячили, крутили лицами, что-то рассказывали о кенгуру и о
современной живописи, отступали, исчезали, и, наконец, сливались с фоном, из
которого на миг выступили, прошуршав платьями, снова уходили глубоко в хаос.
Я почти всегда бывал пьян, откровенно враждебно к ним настроен, и к тому же
слишком кокетлив, чтобы не казаться педерастом. Тело и душа, соединившись,
на сей раз единодушные, жестоко оскорбленные Еленой, отвергали женщин,
отталкивали их, и просыпался я неизменно один, и сомневаюсь, мог ли я тогда
выебать женщину и вообще иметь с ней интимные отношения. И хотел ли я этого?
Или считал, что "надо"? Не знаю. Соня меня не испугала. Она сама боялась
всего.

 

«Ода»

 

Когда б я уголь взял для высшей похвалы –

для радости рисунка непреложной,

я б воздух расчертил на хитрые углы

и осторожно и тревожно.

Чтоб настоящее в чертах отозвалось,

в искусстве с дерзостью гранича,

я б рассказал о том, кто сдвинул ось,

ста сорока народов чтя обычай.

Я б поднял брови малый уголок,

и поднял вновь, и разрешил иначе:

знать, Прометей раздул свой уголек, –

гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!

 

Я б в несколько гремучих линий взял
все моложавое его тысячелетье
и мужество улыбкою связал
и развязал в ненапряженном свете.
И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,
какого, не скажу, то выраженье, близясь
к которому, к нему, – вдруг узнаешь отца
и задыхаешься, почуяв мира близость.
И я хочу благодарить холмы,
что эту кость и эту кисть развили:
он родился в горах и горечь знал тюрьмы
Хочу назвать его – не Сталин – Джугашвили!

 

Художник, береги и охраняй бойца:
в рост окружи его сырым и синим бором
вниманья влажного. Не огорчить отца
недобрым образом иль мыслей недобором.
Художник, помоги тому, кто весь с тобой,
кто мыслит, чувствует и строит.
Не я и не другой – ему народ родной –
народ-Гомер хвалу утроит.
Художник, береги и охраняй бойца –
лес человеческий за ним идет, густея,
само грядущее – дружина мудреца,
и слушает его все чаще, все смелее.


Он свесился с трибуны, как с горы, –
в бугры голов. Должник сильнее иска.
Могучие глаза мучительно добры,
густая бровь кому-то светит близко.
И я хотел бы стрелкой указать
на твердость рта – отца речей упрямых.
Лепное, сложное, крутое веко, знать,
работает из миллиона рамок.
Весь – откровенность, весь – признанья медь,
и зоркий слух, не терпящий сурдинки.
На всех, готовых жить и умереть,
бегут, играя, хмурые морщинки.

 

Сжимая уголек, в котором все сошлось,
рукою жадною одно лишь сходство клича,
рукою хищною – ловить лишь сходства ось, –
я уголь искрошу, ища его обличья.
Я у него учусь – не для себя учась,
я у него учусь – к себе не знать пощады.
Несчастья скроют ли большого плана часть?
Я разыщу его в случайностях их чада...
Пусть недостоин я еще иметь друзей,
пусть не насыщен я и желчью, и слезами,
он все мне чудится в шинели, в картузе,
на чудной площади с счастливыми глазами.

 

Глазами Сталина раздвинута гора
и вдаль прищурилась равнина,
как море без морщин, как завтра из вчера –
до солнца борозды от плуга-исполина.
Он улыбается улыбкою жнеца
рукопожатий в разговоре,
который начался и длится без конца
на шестиклятвенном просторе.
И каждое гумно, и каждая копна
сильна, убориста, умна – добро живое –
чудо народное! Да будет жизнь крупна!
Ворочается счастье стержневое.

 

И шестикратно я в сознаньи берегу –
свидетель медленный труда, борьбы и жатвы –
его огромный путь – через тайгу
и ленинский октябрь – до выполненной клятвы.
Уходят вдаль людских голов бугры:
я уменьшаюсь там. Меня уж не заметят.
Но в книгах ласковых и в играх детворы
воскресну я сказать, как солнце светит.
Правдивей правды нет, чем искренность бойца.
Для чести и любви, для воздуха и стали
есть имя славное для сжатых губ чтеца.
Его мы слышали, и мы его застали.


Январь-февраль 1937 г
 

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца, –

Там помянут кремлевского горца.

 

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны.

Тараканьи смеются усища

И сияют его голенища.

 

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто мяучит, кто плачет, кто хнычет,

Лишь один он бабачит и тычет.

 

Как подковы кует за указом указ –

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него, – то малина.

И широкая грудь осетина.
 

 4

  Снег крутит, лихач кричит,
  Ванька с Катькою летит -
  Елекстрический фонарик
  На оглобельках...
  Ах, ах, пади!..

  Он в шинелишке солдатской
  С физиономией дурацкой
  Крутит, крутит черный ус,
  Да покручивает,
  Да пошучивает...

  Вот так Ванька - он плечист!
  Вот так Ванька - он речист!
  Катьку-дуру обнимает,
  Заговаривает...

  Запрокинулась лицом,
  Зубки блещут жемчугом...
  Ах ты, Катя, моя Катя,
  Толстоморденькая...




  5 

  У тебя на шее, Катя,
  Шрам не зажил от ножа.
  У тебя под грудью, Катя,
  Та царапина свежа!

  Эх, эх, попляши!
  Больно ножки хороши!

  В кружевном белье ходила -
  Походи-ка, походи!
  С офицерами блудила -
  Поблуди-ка, поблуди!

  Эх, эх, поблуди!
  Сердце ёкнуло в груди!

  Помнишь, Катя, офицера -
  Не ушел он от ножа...
  Аль не вспомнила, холера?
  Али память не свежа?

  Эх, эх, освежи,
  Спать с собою положи!

  Гетры серые носила,
  Шоколад Миньон жрала,
  С юнкерьем гулять ходила -
  С солдатьем теперь пошла?

  Эх, эх, согреши!
  Будет легче для души!




  6 

  ...Опять навстречу несется вскачь,
  Летит, вопит, орет лихач...

  Стой, стой! Андрюха, помогай!
  Петруха, сзаду забегай!..

  Трах-тарарах-тах-тах-тах-тах!
  Вскрутился к небу снежный прах!..

  Лихач - и с Ванькой - наутек...
  Еще разок! Взводи курок!..

  Трах-тарарах! Ты будешь знать,
  . . . . . . . . . . .
  Как с девочкой чужой гулять!..

  Утек, подлец! Ужо, постой,
  Расправлюсь завтра я с тобой!

  А Катька где? - Мертва, мертва!
  Простреленная голова!

  Что', Катька, рада? - Ни гу-гу...
  Лежи ты, падаль, на снегу!..

  Революцьонный держите шаг!
  Неугомонный не дремлет враг!




  7 

  И опять идут двенадцать,
  За плечами - ружьеца.
  Лишь у бедного убийцы
  Не видать совсем лица...

  Всё быстрее и быстрее
  Уторапливает шаг.
  Замотал платок на шее -
  Не оправиться никак...

  - Что, товарищ, ты не весел?
  - Что, дружок, оторопел?
  - Что, Петруха, нос повесил,
  Или Катьку пожалел?

  - Ох, товарищ, родные,
  Эту девку я любил...
  Ночки черные, хмельные
  С этой девкой проводил...

  - Из-за удали бедовой
  В огневых ее очах,
  Из-за родники пунцовой
  Возле правого плеча,
  Загубил я, бестолковый,
  Загубил я сгоряча... ах!

  - Ишь, стервец, завел шарманку,
  Что ты, Петька, баба, что ль?
  - Верно, душу наизнанку
  Вздумал вывернуть? Изволь!
  - Поддержи свою осанку!
  - Над собой держи контроль!

  - Не такое нынче время,
  Чтобы нянчиться с тобой!
  Потяжеле будет бремя
  Нам, товарищ дорогой!

  - И Петруха замедляет
  Торопливые шаги...

  Он головку вскидавает,
  Он опять повеселел...

  Эх, эх!
  Позабавиться не грех!

  Запирайте етажи,
  Нынче будут грабежи!

  Отмыкайте погреба -
  Гуляет нынче голытьба!




  8 

  Ох ты, горе-горькое!
  Скука скучная,
  Смертная!

  Ужь я времячко
  Проведу, проведу...

  Ужь я темячко
  Почешу, почешу...

  Ужь я семячки
  Полущу, полущу...

  Ужь я ножичком
  Полосну, полосну!..

  Ты лети, буржуй, воробышком!
  Выпью кровушку
  За зазнобушку,
  Чернобровушку...

  Упокой, господи, душу рабы твоея...

  Скучно!




  9 

  Не слышно шуму городского,
  Над невской башней тишина,
  И больше нет городового -
  Гуляй, ребята, без вина!

  Стоит буржуй на перекрестке
  И в воротник упрятал нос.
  А рядом жмется шерстью жесткой
  Поджавший хвост паршивый пес.

  Стоит буржуй, как пес голодный,
  Стоит безмолвный, как вопрос.
  И старый мир, как пес безродный,
  Стоит за ним, поджавши хвост.




  10 

  Разыгралась чтой-то вьюга,
  Ой, вьюга', ой, вьюга'!
  Не видать совсем друг друга
  За четыре за шага!

  Снег воронкой завился,
  Снег столбушкой поднялся...

  - Ох, пурга какая, спасе!
  - Петька! Эй, не завирайся!
  От чего тебя упас
  Золотой иконостас?
  Бессознательный ты, право,
  Рассуди, подумай здраво -
  Али руки не в крови
  Из-за Катькиной любви?
  - Шаг держи революцьонный!
  Близок враг неугомонный!

  Вперед, вперед, вперед,
  Рабочий народ!




  11 

  ...И идут без имени святого
  Все двенадцать - вдаль.
  Ко всему готовы,
  Ничего не жаль...

  Их винтовочки стальные
  На незримого врага...
  В переулочки глухие,
  Где одна пылит пурга...
  Да в сугробы пуховые -
  Не утянешь сапога...

  В очи бьется
  Красный флаг.

  Раздается
  Мерный шаг.

  Вот - проснется
  Лютый враг...

  И вьюга' пылит им в очи
  Дни и ночи
  Напролет...

  Вперед, вперед,
  Рабочий народ!




  12 

  ...Вдаль идут державным шагом...
  - Кто еще там? Выходи!
  Это - ветер с красным флагом
  Разыгрался впереди...

  Впереди - сугроб холодный,
  - Кто в сугробе - выходи!..
  Только нищий пес голодный
  Ковыляет позади...

  - Отвяжись ты, шелудивый,
  Я штыком пощекочу!
  Старый мир, как пес паршивый,
  Провались - поколочу!

  ...Скалит зубы - волк голодный -
  Хвост поджал - не отстает -
  Пес холодный - пес безродный...
  - Эй, откликнись, кто идет?

  - Кто там машет красным флагом?
  - Приглядись-ка, эка тьма!
  - Кто там ходит беглым шагом,
  Хоронясь за все дома?

  - Все равно, тебя добуду,
  Лучше сдайся мне живьем!
  - Эй, товарищ, будет худо,
  Выходи, стрелять начнем!

  Трах-тах-тах! - И только эхо
  Откликается в домах...
  Только вьюга долгим смехом
  Заливается в снегах...

  Трах-тах-тах!
  Трах-тах-тах...

  ...Так идут державным шагом,
  Позади - голодный пес,
  Впереди - с кровавым флагом,
  И за вьюгой невидим,
  И от пули невредим,
  Нежной поступью надвьюжной,
  Снежной россыпью жемчужной,
  В белом венчике из роз -
  Впереди - Исус Христос.

  Январь 1915

 

Поэма


  1 

  Черный вечер.
  Белый снег.
  Ветер, ветер!
  На ногах не стоит человек.
  Ветер, ветер -
  На всем божьем свете!

  Завивает ветер
  Белый снежок.
  Под снежком - ледок.
  Скользко, тяжко,
  Всякий ходок
  Скользит - ах, бедняжка!

  От здания к зданию
  Протянут канат.
  На канате - плакат:
  "Вся власть Учредительному Собранию!"
  Старушка убивается - плачет,
  Никак не поймет, что значит,
  На что такой плакат,
  Такой огромный лоскут?
  Сколько бы вышло портянок для ребят,
  А всякий - раздет, разут...
  Старушка, как курица,
  Кой-как перемотнулась через сугроб.
  - Ох, Матушка-Заступница!
  - Ох, большевики загонят в гроб!

  Ветер хлесткий!
  Не отстает и мороз!
  И буржуй на перекрестке
  В воротник упрятал нос.

  А это кто? - Длинные волосы
  И говорит вполголоса:
  - Предатели!
  - Погибла Россия! -
  Должно быть, писатель -
  Вития...

  А вон и долгополый -
  Сторонкой - за сугроб...
  Что' нынче невеселый,
  Товарищ поп?

  Помнишь, как бывало
  Брюхом шел вперед,
  И крестом сияло
  Брюхо на народ?..

  Вон барыня в каракуле
  К другой подвернулась:
  - Ужь мы плакали, плакали...
  Поскользнулась
  И - бац - растянулась!

  Ай, ай!
  Тяни, подымай!

  Ветер веселый
  И зол и рад.
  Крутит подолы,
  Прохожих косит,
  Рвет, мнет и носит
  Большой плакат:
  "Вся власть Учредительному Собранию"...
  И слова доносит:

  ...И у нас было собрание...
  ...Вот в этом здании...
  ...Обсудили -
  Постановили:
  На время - десять, на' ночь - двадцать пять...
  ...И меньше - ни с кого не брать...
  ...Пойдем спать...

  Поздний вечер.
  Пустеет улица.
  Один бродяга
  Сутулится,
  Да свищет ветер...

  Эй, бедняга!
  Подходи -
  Поцелуемся...

  Хлеба!
  Что впереди?
  Проходи!

  Черное, черное небо.

  Злоба, грустная злоба
  Кипит в груди...
  Черная злоба, святая злоба...

  Товарищ! Гляди
  В оба!



  2 

  Гуляет ветер, порхает снег.
  Идут двенадцать человек.

  Винтовок черные ремни,
  Кругом - огни, огни, огни...

  В зубах - цыгарка, примят картуз,
  На спину б надо бубновый туз!

  Свобода, свобода,
  Эх, эх, без креста!

  Тра-та-та!

  Холодно, товарищ, холодно!

  - А Ванька с Катькой - в кабаке...
  - У ей керенки есть в чулке!

  - Ванюшка сам теперь богат...
  - Был Ванька наш, а стал солдат!

  - Ну, Ванька, сукин сын, буржуй,
  Мою, попробуй, поцелуй!

  Свобода, свобода,
  Эх, эх, без креста!
  Катька с Ванькой занята -
  Чем, чем занята?..

  Тра-та-та!

  Кругом - огни, огни, огни...
  Оплечь - ружейные ремни...

  Революционный держите шаг!
  Неугомонный не дремлет враг!

  Товарищ, винтовку держи, не трусь!
  Пальнем-ка пулей в Святую Русь -

  В кондовую,
  В избяную,
  В толстозадую!

  Эх, эх, без креста!




  3 

  Как пошли наши ребята
  В красной гвардии служить -
  В красной гвардии служить -
  Буйну голову сложить!

  Эх ты, горе-горькое,
  Сладкое житье!
  Рваное пальтишко,
  Австрийское ружье!

  Мы на горе всем буржуям
  Мировой пожар раздуем,
  Мировой пожар в крови -
  Господи, благослови!