Однако, интересно было поглядеть. Вывод один: прекрасная дама прекрасна во что её не наряди.

Хозяин погладил рукою
Лохматую рыжую спину:
- Прощай, брат! Хоть жаль мне, не скрою,
Но все же тебя я покину.

Швырнул под скамейку ошейник
И скрылся под гулким навесом,
Где пестрый людской муравейник
Вливался в вагоны экспресса.

Собака не взвыла ни разу.
И лишь за знакомой спиною
Следили два карие глаза
С почти человечьей тоскою.

Старик у вокзального входа
Сказал:- Что? Оставлен, бедняга?
Эх, будь ты хорошей породы...
А то ведь простая дворняга!

Огонь над трубой заметался,
Взревел паровоз что есть мочи,
На месте, как бык, потоптался
И ринулся в непогодь ночи.

В вагонах, забыв передряги,
Курили, смеялись, дремали...
Тут, видно, о рыжей дворняге
Не думали, не вспоминали.

Не ведал хозяин, что где-то
По шпалам, из сил выбиваясь,
За красным мелькающим светом
Собака бежит задыхаясь!

Споткнувшись, кидается снова,
В кровь лапы о камни разбиты,
Что выпрыгнуть сердце готово
Наружу из пасти раскрытой!

Не ведал хозяин, что силы
Вдруг разом оставили тело,
И, стукнувшись лбом о перила,
Собака под мост полетела...

Труп волны снесли под коряги...
Старик! Ты не знаешь природы:
Ведь может быть тело дворняги,
А сердце - чистейшей породы!

(Стихотворение Эдуарда Асадова)



Осенний сад. Промокшая скамейка.
И листья подметает, неспеша,
Усталый дворник в ветхой телогрейке.
А под скамейкой съёжилась душа.
Да, да, душа. Обычная, вот только
Промокла и от холода дрожит,
И вспоминает, как хозяин колко
Сказал: "Душа, ты мне мешаешь жить.
Болишь по каждой убиенной мошке,
Сжимаешься от плача малыша,
Мой завтрак отдаёшь бездомной кошке -
Я больше не могу с тобой, душа.
Мои глаза давно устали плакать.
Прошу тебя, как друга, уходи."
Она ушла в сентябрьскую слякоть,
И с нею вместе плакали дожди.
Блуждала долго мокрыми дворами,
Заглядывала в окна и глаза.
Над нею осень хлопала ветрами,
И вслух с судьбою спорила гроза.
Осенний сад. Промокшая скамейка.
И листья снова падают, шурша.
Работу кончил дворник в телогрейке.
А под скамейкой умерла душа...
(автор неизвестен)

И немного Блока:

Что будет в сердце, в мыслях и в уме,
Когда, любя таинственно и нежно,
Вампира ты увидишь в полутьме
С глазами, полными, как океан безбрежный?
Я вижу женщину. Она бросала страсть
Глазами чудными и страшными, как пламень.
Казалось, вся земли и неба власть
Таилась в них,— а сердце было камень.
Она смеялась смехом сатаны,
И этот смех отталкивал и жалил.
Глаза сверкали, радости полны,
И каждый в них хоть часть души оставил.
О, если б броситься и жадно обнимать,
И целовать, и выпить страсть вампира,
Потом убить, на части растерзать
И части сердца трепетно слагать
К ногам на миг забытого кумира!

*******
Я думал, что умру сегодня к ночи,
Но, слава богу, нет! Я жив и невредим,—
Недаром надо мной Твои сияли очи,
И крылья простирал стокрылый серафим.
Ты, Щедрая, царила в сердце знойном,
Увы, забывшем сладости весны,
И так задумчиво, задумчиво спокойно
Навеяла безоблачные сны...
Но лучше умереть во мраке без надежды.
Чем мучиться, любя и не любя,
Пусть вечный сон сомкнет навеки вежды.
Убив мечты, страданье и Тебя!..

*******
Когда вы стоите на моём пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите всё о печальном.
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту -
Что же? Разве я обижу вас?
О, нет! Ведь я не насильник
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
И слишком занят собой.
Ведь я - сочинитель,
Человек, называющий всё по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.
Сколько ни говорите о печальном,
Сколько не размышляйте о концах и началах,
Все же я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные
Речи о земле и о небе.
Право, я буду рад за вас,
Так как - только влюблённый
Имеет право на звание человека.

Итак, события и мысли последних двух дней. Для начала хочу рассказать о высохшей розе. На день рождения моей матери, а это было 3 июня прошлого года, папа подарил ей алую розу. Вскоре она завяла, а я не отдала её в мусор.
-Зачем она тебе?- поинтересовались родители. Я ответила, что хочу засушить цветок. Тогда я отрезала стебель и оставила лишь бутон. По своей величайшей глупости я облила её лаком для волос и посыпала серебристыми блёстками, завязав на остатке стебля бант из фольги. В сущности, я изуродовала её. Этому алому бутону не нужны были какие- либо украшения. У него уже и так всё было: гармоничный алый цвет, притягательный запах, который я благополучно сбила. И всё же пути назад не было. Что сделано- то сделано. Несколько дней подряд я любовалась на розу, усыпанную серебристой пылью. Она была прекрасна, не смотря на все издевательства, сотворённые мною.
Месяц за месяцем я брала её в руки, поднося в лицу и вдыхая аромат. Он менялся, становясь всё слаще и слаще, теряя живость, но обретая некое иное очарование. Вскоре запах высохшей розы стал для меня наркотиком. Моё желание создать что-то мёртвое и по-настоящему прекрасное было непреодолимо. Сейчас её лепестки перестали быть алыми и нежными. Мне приятно прикасаться к ним, высохшим и обезвоженным. Её бордовая плоть не рассыпется в моих пальцах. Она лишена жизни, но не силы. Теперь блёстки украшают её, выгодно играя на солнце. Раньше, когда она была ещё жива, они казались неуместными, словно карандаш для бровей на лице двенадцатилетней девочки.

Что так напоминала мне мёртвая роза? Должно быть, вампира. Читаю последнюю главу замечательной книги Энн Райс "Вампир Лестат". Даже не знаю, чего мне хотелось больше в процессе чтения: побыстрее узнать, что же случится дальше, или растянуть удовольствие. От каждой прочтённой строки я получала самое что ни есть настоящее удовольствие. Очень грустно будет читать эпилог. Дочитывая ту или иную полюбившуюся книгу мною всегда овладевает грусть.

Но дальше меня ждёт "Мастер и Маргарита". Давно подумывала о её прочтении, но всё не было времени. Недавно мы начали изучать её в школе. Моя мама была в шоке, ибо ей в своё время приходилось выискивать этот роман, а тут на те и входит в школьную программу. Ту же реакцию у неё вызвал и Блок, так же включённый в курс всемирной истории. И всё-таки почему Булгаков отнесён к числу русских писателей? Ведь он родился и учился в Киеве. С Гоголем та же песня. Обидно.

Ещё немного приятного и чарующего. Девятый год у нас живёт тайский кот Джонс. Всегда я относилась к нему как к живой игрушке, не более, хотя иногда и улавливала в его взгляде что-то человеческое. Вчера он сидел на одной из пустых книжных полок в моей комнате. Было светло. Время дневное. Я была уставшей и садиться за домашнюю работу мне не хотелось. Нужно было оттянуть время. Тогда я взглянула на кота и обнаружила, что мне приятно рассматривать его. Шерсть, глаза, усы, влажный чёрный нос. Каждая шерстинка лежала в идеальном порядке. Разве так бывает? Люди показались мне блеклыми уродами на фоне собственного кота. Я медленно приближала своё лицо к его шерсти, пока до моего обоняния не дошёл его аромат. Кончиком носа я дотронулась до шёлковой шести, закрыла глаза и погрузила в неё лицо. Мне было безумно приятно чувствовать щекотку, которую вызывали его волоски цвета какао, тепло и мягкость его маленького тельца. Мне не хотелось хватать его на руки, переворачивать к верху брюхом и тискать, как это бывало ранее. Я хотела боготворить его, восхищаться. И он понимал, клянусь, был ведом моими мыслями. Я попала на высшую ступень единения человека с животным. Тогда в мою душу закрался благоговейный трепет. Это продолжалось минут десять и всё это время я была абсолютно уверена, что прекраснее него нет ничего в мире. Потом его всё-таки смутила моя чрезмерная искренность, и когда я отошла, он медленно спустился на пол и вышел из комнаты.
За восемь лет совместной жизни я очень сроднилась с этим животным, но всё-таки мне интересно, о чём он думает, когда смотрит на меня. Или я забываю о том, что это всего- навсего домашний питомец? Может я придаю вещам слишком большое значение и не было никакого единения? Нет, было, я видела это в его умных глазах. Иногда мне даже казалось, что морда его приобретает человеческие черты. Безусловно, это не просто зверь. Это моя любовь и одна из наибольших красот в мире. Во всяком случае, в моем.

Мне время от времени снятся сны, где я разгуливаю по улице в обнажённом виде, как-то даже пела на сцене топлес. И каждый раз я волнуюсь из-за своей наготы, а в итоге прихожу к выводу, что в этом нет ничего постыдного. Последний раз я шла по собственному заснеженному двору босяком, с распущенными волосами и абсолютно голая. Единственное что было на мне- это красивая шуба длинной по колено. Шерсть была приятна на ощупь и взгляд. Вдруг рядом появилась моя бабушка, она шла рядом, задавая какие-то невнятные и абсолютно бессмысленные вопросы. Я спокойно отвечала на них. В душе витало чувство свободы и благоговения.
Две предпоследние ночи мне снились преследователи, желающие причинить мне боль. Тем более я не боялась. Первого я пыталась очаровать женскими чарами, хватая за локоть и строя благочестивые глазки , а на второго разгневалась сама, вылив на подлеца всю желчь, которая могла образоваться в моей душе. Я чувствовала их злобу. За что-то они ненавидели меня. Две ночи таких видений подряд заставили меня нервно оглядываться, идя по вечерней улице. Может, это предупреждение. Очень надеюсь, что нет.

глаза были завязаны но професор умудрился послать нежность другим местом

Подскользнувшись, Джордж кончил прямо на лестнице. (Комментатор от смеха сделал то же самое)

не один парень утопил свое сердце в этих зеленых белках глаз

Джиневра облачилась в длинное серебренное платье с шузами на каблуке

Пачему все хорошие люди ухирают?!!!11

-Дяядя Хагрет-плакал маленький Криви.-Я заблядился!!

ужоснахи (ни за что не догадаетесь - хоркруксы)

Это что какие-то новости от Сири... э ... Нюхача?- (Сиря – старый кокаинщик!)

Платформа 9,75

Вольдеморт повернулся в этот момент к Гарри задом и наложил Авадой два раза

Как только Гарри вспомнил о сове, она появилась. Это действительно была сова. Она была подписана, как и всегда, профессором МакГоннагал.

Блейз вытаращил глаза и открыл рот от удивления. В центре Большого Зала стоял великолепный Гарри Поттер, покрытый шоколадной карамелью.

развёл свои руки в верх и в разные стороны по спинке кресла, расположил свою левою руку за его спиной ухватившись своей рукой за верх спинки кресла, а правую расположил на спинке кресла по другую сторону от меня также, *внимааание, вопрос: сколько рук у героя сего опуса?*

Бывшие парни дарят своим нынешним подругам цветы и ждут когда они будут,как кролики спариваться. ( Кто? Цветы с подругами? Оо)

.-Омг...чу­ствуете.­..*он понюхал воздух*...у нас гости...
Он направил на пустое место палычку и тут же вмечто пустоты увидел вас!

оказалась в …ом переулке (Видимо, уж очень неприличным было название переулка)

хватит, я хочу тебя, - тихо сказала она, сквозь стоны. Но он не слышал. – АА, Гарри! Я хочу тебя!!! – и тут он все понял. Его член уже стоял как нужно и Гарри быстрым и ловким движением вошел в нее всю сразу.

не выдержав столько сладкой пытки он взорвался, стреляя белоснежной спермой внутрь нее, и заслоняя собой все.

его член по-прежнему находился в ней, и он аккуратно вышел из нее. Затем упал рядом, а она накрыла их простыней.( умереть в любовной неге- не так уж и плохо?хDDD)


Роулинг вступила в климакс и убила Снейпа в сарае

Беллатрикс Лестранж/Драко Малфой, наказание Малфоя по приказу Лорда за провал задания, секс со страпоном.

стихи Гарри в учебнике:

"Я соусом табасско запью огневиски,
Я Дамба убью за гермионовы сиськи"

Гарри смотрит воспоминания Снейпа и как тот говорит Дамблдору "Always" и понимает, что Снейп любил, его мать!!!
| и ведь до чего же метко поставлена запятая. |

На календаре было написано губной помадой «Северус козел!» и стоял след страстного поцелуя. Гарри узнал почерк своего крестного!
| гы! Сиря красит губки помадой?.. многого я, оказывается, не знала.|

- Ты с какого факультета, красавчик?! – спросил Сириус, изящно поржав своими широкими плечами. |о.о а ведь.. Сиря, значит, не только губы красит, но и ржет плечами? пойду покурю ковер.|
- И какого черта ты делаешь в нашем купе, урод?! – не менее вежливо осведомился его отец Джеймс Поттер
| Джеймс - сама вежливость. |

Малфою захотелось лезть на стенку, грызть лестничные ступеньки, хотелось украсть подругу и убежать отсюда хоть на край света. Но лучше в Россию.

Давясь слезами, катившимися из глаз, и криком отчаянья, застрявшим комом в горле, выбежала из комнаты и понеслась по коридорам Хогвардса, словно стадо слонов, не разбирая дороги.

За эти несколько месяцев в старом добром Хогвартсе без вести затерялась желание совершенно ко всему, что меня, когда то удивляло, радовало, интересовало и удовлетворяло.
//надо на доске объявлений повесить бумажку о розыске этой пропавшей желании

Вот и желание просыпаться по утрам само собой стало безвкусным
//фу, безвкусица! желание просыпаться вышло из моды сто лет назад!


Я просто взлетела с дивана, взметнув с него покрывашку, и бросилась к сыну.
//это Нарцисса так обстановку описывает. ох уж эти аристократы!

твердый член Люпина коснулся его яичек, и дернулся отчаянно, не в силах решить, выгнуться ли навстречу поцелуям или вскинуть бедра.

Облизать мизинцы, укусить пятки, поцелуй в лодыжку.

Гарри не знал, чего ему хотелось больше - самому пожрать партнера без остатка, или сдаться, чтобы эти нежные и настойчивые губы выпили его до дна.

Дразнящий смех вокруг его члена

Ремус скинул мокасины, обнажая ступни, затем начал медленно расстегивать пуговицы ширинки, дабы еще больше возбудить аудиторию.

И если этот полураскрытый рот, этот печальный одинокий взгляд его глаз, этот напряженный член могут быть знаками, он хочет меня.

голубые глаза гостя сжались в комочек.

Но мое безошибочное чутье, выработанное поколениями интриганов до меня, подсказывает, что Волдеморт зарвался.

Поттер молча склоняет голову набок и зло выпучивает глаза. Таким жестам он от совы научился, не иначе.

В общем, Гарри сделалось тоскливо. Почувствовав себя идиотом, он ретировался в свою комнату.

Он задумчиво облизнул губы, втянув нижнюю челюсть в свой рот и слегка засосав ее.

Снейп яростно впитывался взглядом в упрямого мальчишку.

Снейп сегодня был как всегда не в ухе

Коксовый переулок

Вчера в моём доме на пять часов отключили свет. Это был как раз вечер, шесть часов, время, когда люди возвращаются с работы, чтоб отдохнуть в тишине и спокойствии. Но без света, он стал чрезмерно тихим и спокойным. Всё началось с того, что когда свет настольной лампы погас, я взглянула в окно. Моя квартира находится на девятом этаже бетонной многостройки. Вид отрывается во двор, с остальных трёх сторон окружённый такими же домами. Посреди сего замкнутого пространства асфальтированное футбольное поле, которое в тот день было полностью покрыто снегом. Уже стемнело и небо отливало пурпурным цветом. Несомненно, из-за снега.
Представьте, сотни окон, выходящих в один двор тухнут одновременно. Бац и темнота. Только белая земля и пурпурное небо, затянутое туманом. Я наблюдала за потухшими окнами. Потихоньку в некоторых зажигались свечи, специальные лампы. Я видела движение людей со свечами в окнах, вспыхивающие огоньки и человеческое копошение. Я знала, что сейчас все они думают о том же, о чём и я. Сотни людей, находящиеся так близко друг от друга. Вообще я часто прихожу к умозаключению, что нас развелось слишком много. Каждый день иду по одной и той же улочке и вижу новые лица. Им нет ни конца, ни края. И это при том, что близнецы и прочие рождаются довольно редко.
Но сейчас не об этом. Огоньки на тёмном фоне заворожили меня. Я стояла, прижав ладони к стеклу и наблюдая поочерёдно за каждым окном, по-детски восхищаясь, когда новый источник света вспыхивал в чьих-то руках.
Наши дома затихли. Не было волн, источаемых от телевизоров и компьютеров. Я вышла на кухню и прислушивалась к голосам соседей. А это то, чего бы я никогда в жизни не сделала, бороздя просторы интернета, читая книгу, либо следя за событиями в фильме. Даже делая уроки. Я слышала шаги. То, как они открывают шкафчики и ищут что-то. Свечи, возможно.
Следующий час, я провела мирно дремля. Отличный шанс пополнить запасы энергии для человека, плохо высыпающегося. Проснувшись в пол восьмого, я поняла, что в школе всем будет мягко говоря плевать на помехи с электричеством и начала раздумывать о том, как бы закончить домашнее задание.
Вот тогда-то и началось самое интересное. Наша старая лампа светит очень плохо и читать при ней просто-напросто невозможно. Тогда-то мама и соорудила мне не шибко хитроумную установку из трёх свечей. Они были свящёнными, ещё с Пасхи валялись в кухонном шкафчике. Мама назвала это лампадой знаний. Возможно, доля правды в этом и была, ибо пересказ по английскому я сдала на 11, а словарный диктант- на 12. Зря я недооценивала силу святой воды.
Так вот, вся магия этого вечера предстала передо мной, когда я чертила октаэдр в свете церковной свечи. Это показалось мне чем-то настолько величавым и сказочным. Я сидела в тишине и строчила что-то в желтоватом свете свеч. Время от времени я поглядывала на них, ставила на место, когда они грозились упасть, даже размахивала руками, подгоняя воздух, дабы посмотреть, как танцует их пламя.
Я начала воображать себя некой леди из восемнадцатого века. Или же умным господином. Не важно, моё воображение играло со мной, соблазняя картинами того времени, когда все образованные люди коротали свои вечера у горящей свечи, отданные в распоряжение тишине и теням, пляшущим на стенах. Да, не хотелось тогда, чтоб электричество снова включилось, включить компьютер, доделать уроки в нормальных условиях. Но эти часы были чем-то потрясающим. Тишина и полная свобода воображения.
Одна свеча постоянно кренилась в сторону. Выйдя в туалет я подумала, что если сейчас она упадёт и на кухне начнётся пожар? Я ведь никогда не хотела умереть в огне. И тем ни менее, не стала заботиться о её положении. Что за подсознательное желание? Я не боялась пожара. Не думала о матери и бабушке? Или просто не верила в возможность аварии?
Это был просто тёмный вечер, некоторые моменты в котором принесли мне удовольствие, очаровывая и маня, вызывая странные эмоции и рисуя причудливые картины.




анимационные открытки




анимационные открытки

Святая участь. Искупление.
В мольбах звучат его грехи.
В устах лишь вера, но сомненья
Не так, похоже, далеки.

Он молится на сон грядущий
Надеясь благо получить.
Но знать ему нет права больше
О том, что должен совершить.

О том, что начертал Бог в книге
Мирских судеб или смертей.
А он все ждет. Нет права больше
Упоминать в речах о ней.

Он боль принес, обрушил купол
Святыни, что построил сам,
Её обрушил. На обломках
Впотьмах пришедшего конца.

И лег на камень у светила,
Он тихо лег и не дышал.
Смотрел чрез боль, глаза слепило.
Молитву Богу он читал.

Молил об участи, о каре,
О краткой жизни на Земле.
И тихо лишь слеза скатилась.
С улыбкой замер на лице...

(с) Зарема Галиуллина

За окном беспробудная и давящая серость. Кажется, деревья замерли, будто кто-то сделал последний штрих кистью, оставляя природу во всём её великолепии, и тем ни менее, унынии. Воздух холоден и недвижим. Затянутое угрюмыми облаками небо отражается в спокойной и холодной воде луж. Нет никакого намёка ни на дождь, ни на снег. Вообще на что либо. Я отчётливо вижу каждый изгиб чёрных ветвей голых деревьев, мне хочется любоваться ими, я чувствую живую энергию природы. Мне хочется выйти из помещения, наполненного людьми, прижаться к стволу вековой ели, обнять её двумя руками, вдохнуть свежий хвойный аромат и раствориться в величии Запретного леса, побродить меж деревьев, вгрузая обувью во влажную землю. Мне хочется выбраться из этого набитого чужими мыслями и переживаниями класса. Сейчас реальность того, что я дышу с ними одним и тем же воздухом, вызывает как нельзя больше отчаяния. Он циркулирует в моих лёгких и крови, и уже спустя мгновение проникает в чужой организм. Единение с миром счастливых людей казалось мне невообразимо трудной процедурой. Хотелось просто побыть одному, без десятков глаз, которые таращатся на тебя, анализируя мимику, движения, твой внешний вид и каждое слово. Так же мне не хотелось слышать их то счастливых, то возмущённых выкриков, того щебетания, с которым они кружились вокруг меня, озабоченные своими радостями и горестями.
Хотелось побыть одному. Но я не мог сбежать на лоно природы, чтоб взирать на замок издалека, дыша душистым ароматом хвои. Я был законсервирован в эту кипяще- плещущуюся процессию жизни, зажат в сомкнутом их руками хороводе, не имея возможности освободиться. И тем ни менее, никто не замечал моего дискомфорта. Для них всё шло своим чередом. Никто не подозревал, что невольно стал моим палачом, обращая меня в немого мученика. Мне хотелось встать со своего места и крикнуть «Хватит!» на всю аудиторию. «Да, вы, перестаньте делать это! Убирайтесь прочь!» Но разве кто-то поймёт причину данной просьбы? Люди. Они просто покрутят пальцем у виска и отправят меня в Больничное крыло, отчего мне станет только хуже. Поэтому единственное, что мне остаётся- тихонько сидеть на уроке, делая вид, что отношусь к материалу с должным вниманием и трепетом, на что я в данный момент ни физически, ни морально просто не способен.
Я с нетерпением жду конца перемены, чтоб голоса однокурсников затихли и учитель начал урок. На самом деле сейчас мне больно от накатившей пустоты и чувства вины. Ведь я не подлец и не злоумышленник, а самый настоящий спесивый идиот, инстинктивно прыснувший яд в свой любимый цветок. Почему я не подумал головой в тот миг? Я с внутренним трепетом переживаю наши нередкие встречи в коридоре, либо пребывание в одном классе. Я чувствую исходящее от неё презрение ко мне. И тяжело утверждать, что я этого не заслужил. Думаю, слова о том, что мне ужасно жаль и я страстно желаю повернуть время вспять излишни. Я тысячу раз клял свой паршивый язык и пустую голову, но это не помогло. Я знал, что нужно поговорить с ней любой ценой. Если понадобиться- кинуть всё к её ступням, хватать за щиколотки и вымаливать прощение. Моя гордыня тихонько посапывала в уголке, а на арену выходило волнение и бесконечная привязанность к ней. Я не был готов лишиться её, стать наполовину человеком, оторвать часть от собственной души. Думаю, она прекрасно знала, какую боль мне доставляет. Но не скрою, она имела на это право. Ведь и я так жестоко обидел её. Сейчас было не важно, кто прав, а кто- нет. Какое значение теперь имели мои друзья, её друзья? Какая разница, кто чем увлекается и какие у кого вкусы. Мне было хорошо с ней, и я хотел забрать её на край света, чтоб нам не мешали ни Пожиратели, ни Поттер и его шайка. Всё стало до боли второстепенным, когда я лишился её общества. Ей не место в этом сыром муравейнике, большинство обитателей которого иначе, нежели насекомыми назвать нельзя. Мне так хотелось возвысить её к небесам, но я не смог и этого, разрушил тот храм благословенного счастья, который у нас был. Выходит, он держался на шатких спичках, был грузен, а не воздушен, поэтому и пал так быстро. А я всё тот же навозный жук, ковыряющийся в земле, поднявший глаза, но не сумевший увидеть, как она мне дорога, пока не потерял.
Мысли сменялись в моей голове, всё до абсурда бредовые и отвратительно-философские. Я вдался в меланхолию и пропитанное поэзией самобичевание, от чего становилось жутко противно. Многим показалось бы, что моё лицо ничего не выражало, как это было обычно. Но уголки моих губ были еле заметно опущены вниз, что свидетельтсовало о страдании в тысячи раз сильнейшем, нежели если б я разнёс этот класс, неистово крича и проклиная всех и каждого, на чём свет стоит. Это было молчаливое горевание с потупленным взором, утопающее в окутавшую меня безысходность. Я чувствовал, как слегка сдвинулись мои брови. Кто-то оглушительно засмеялся. Я судорожно вдохнул воздух, передёрнув плечами. Этот звук мне не понравился. Я хотел тишины и забвения.
Тогда я сложил руки на парте и опустил лоб на изгиб локтя, пряча лицо. Я видел собственные ноги и мраморные плиты, коими был крыт пол. Вздохнув, я понял, что к горлу моему подступает неприятное ощущение, а глаза наполняются влагой. Нет! Это уж слишком. Кто-то может заметить, как семикурсник плачет в перерыве между уроками. Я вдался носом во внутреннею сторону локтя, прижав закрытые веки к мягкой ткани школьного джемпера. Я чувствовал, как она пропитывается моими скупыми мужскими слезами. Рот приоткрылся и искривился, будто мне было очень больно. Всё было очень тихо, но моя спина всё же иногда вздрагивала. Я пытался сделать всё как можно более незаметно. Постепенно меня окутывало странное ощущение подъёма. Мне начинало нравиться то, что вся, как мне тогда казалось, моя боль выплёскивается в этот чёртов джемпер. Появилась надежда на то, что теперь мне станет чуточку легче и чувство вины будет хотя бы на йоту слабее. Но это оказалось лишь пустой и наивной надеждой. С ужасом я понял , что сейчас мне придётся поднять свои мокрые глаза. Я поднёс к ним ладони и протёр, делая вид, будто просто хочу спать, а потом опустил намокшие с тыльной стороны ладони под стол и вытер их о полы мантии, тихо шморгнув носом. Ситуация была в крайней степени абсурдна и в то же время печальна. Что пугало меня больше? Ссора с Лили, или этот внезапный порыв собственного сердца, которого я никак не ожидал? Меня настораживала сама неуравновешенность моего поведения. На щеках появилось стягивающее ощущение от высохших солёных слёз. Оно напоминало мне о том минутном сумасшествии, радовавшем меня, когда я решил, что окончательно чёкнулся и скоро избавлюсь от всех своих забот и треволнений.
Начался урок, все расселись по своим местам. Я взглянул на пустующее место рядом с собой за первой партой среднего ряда и огорчённо вздохнул. Последующий час прошёл более ни менее сносно. Я немного отвлёкся, хотя чувство вины и пустотность упрямо отказывались покидать моё сознание. Я был похож на бездушную марионетку, ходящую с этажа на этаж, делающую свои дела, разговаривающую с людьми. А внутри выл ветер, там разверзлась настоящая пропасть.
День подходил к исходу и солнце медленно заползло за горизонт, Хогвартс погрузился в сумерки, зажглись факелы, освещая коридоры и комнаты, школьники сидели в гостиных, занимаясь домашними заданиями, либо просто отдыхая в компании. Я хотел найти пристанище в библиотеке. Спрятавшись за горой книг, я сидел там подобно мыши, не подавая ни звука. И всё думая и думая о произошедшем, я ни мог ни на чём сосредоточиться.
В десять часов библиотекарь деликатно намекнула мне на то, что пора бы и честь знать. Я разложил книги по местам и вышел в коридор, искренне надеясь на то, что в гостиной Слизерина сейчас пусто. Проходя мимо портретов, рыцарских доспехов и витражных окон я непрерывно глядел в пол, и, возможно, так и прошёл бы мимо, не заметив её. Хотя сейчас это казалось мне дикостью. Ведь на ней были сосредоточены все мои мысли. Она стояла ко мне спиной, глядя в высокое окно, на мелкие серебристые звёзды, которые время от времени заслоняли редкие облака, стремительно несшиеся по тёмно-синему небу. Она была похожа на фею в струящемся свете луны, обволакивающем её тонкую фигурку. Хотя нет. Это было вовсе не лунное сияние! Она сама будто лучилась изнутри. Я остановился, заворожено глядя ей в спину. Язык будто застрял у меня в горле, а тело онемело. Она была так спокойна и тиха, божественна и прекрасна без этой вечно вьющейся за ней по пятам своры дворняг.
-Лили?- мой голос звучал не уверенно. Я не хотел, чтоб её имя прозвучало как вопрос. Я вкладывал в него слишком много смысла. Её плечо дёрнулось от неожиданности, и она повернулась ко мне лицом, прислонив ладони к стене, будто пытаясь скрыться от меня, пройдя сквозь неё в другую комнату. Мне показалось странным то, что она стояла тут одна, в коридоре, но сейчас это не играло роли. Я знал, что другого шанса у меня уже не будет. Я стремительно подскочил к ней, пока она не ушла.
-Послушай, прости меня. Ты же знаешь, что я не хотел тебя обидеть. Я дурак. Чистой воды кретин. Я знаю, ты можешь и не простить меня. Но я хочу, чтоб ты знала, что сказанное мною приносит и мне боль, огромную, я хотел бы вырвать свой непотребный язык. Но как бы тогда я извинился перед тобой? Ведь ты должна знать, что я тысячу раз раскаиваюсь за сказанные мною вещи. – на моем лице появилось чистой воды отчаяние. Я глядел на неё, не зная, чего мне ждать. Сначала в её глазах мелькнул горделивый и мстительный огонёк, от чего мне стало не по себе. Но тут он медленно растаял, что ввело меня в замешательство ещё больше. На её лице произошли изменения от ненависти до нежности. Губы утеряли всякий изгиб и остались полуоткрытыми. Мышцы лица остались расслабенными, а глаза широко раскрылись.
-Тише,- услышал я её мелодичный голос. Это был полушёпот, который заставил мурашки пробежаться по моей спине. Одно слово, и всё моё тело напряглось от переполнявших меня эмоций. Она внимательно рассматривала моё лицо, а я- её. Уж чего-чего, а этого я точно не ожидал. Я думал, что она развернется и пустится прочь. По этому первое время не терял бдительности, готовый побежать за ней. Но потом, всмотревшись в каждую деталь её лица, в каждую черту, я понял, что утерял способность мыслить здраво. Сейчас я жадно рассматривал её глаза, брови, нос, губы, волосы. Мне казалось, что и она смотрит на меня с интересом. Её идеальная кожа казалась ещё светлее и тоньше в тусклом ночном свете. Мне было так приятно смотреть в её глаза. Это такая редкость, потрясающее сочетание: зелёные глаза и рыжие волосы, блестящие и гладкие, спускающиеся до талии. Мне хотелось дотронуться до них рукой, а потом зарыться лицом, чувствуя её запах. Изящный овал её фарфорового лица сводил меня с ума. Разве могло быть что-то прекраснее, чем она, такая необычная и божественно прекрасная? На щеках выступал ествественный девичий румянец, делающий её ещё больше похожей на распускающийся цветок. Цветущая лилия. Лили.
Кем я был рядом с ней? Сорняком? Гонящим всех от себя кактусом? Мелкой полевой травой? Скорее просто никем. Я не мог понять причину её молчания. Она улыбнулась кончиками губ, легко и ласково. Мои брови приподнялись от удивления, а глаза широко открылись, когда моей руки коснулись её изящные пальцы. Они были тёплыми и приятными на ощупь. Сначала я даже вздрогнул, но потом с удовольствием взял её за руку, чувствуя, как её светлая энергия обволакивает моё больное существо. Она положила вторую кисть мне на плечо, а я, словно по мановению, положил руку ей на талию. Это было так необычайно, касаться её, чувствовать, какая она тёплая, нежная и потрясающая. Мне хотелось прижаться ближе и почерпнуть ещё больше от неё. Я начал переступать с ноги на ногу, а она, вторя мне, проделывала то же самое. Мы медленно передвигались, будто танцевали медленный танец. Она тихо и мелодично расхохоталась, и я тоже не сдержал улыбки. Мы начали кружиться по коридору, смеясь и проделывая разного рода па. Нам не нужна была музыка. Хватало уже того, что она, весёлая и улыбчивая, находилась в моих объятьях. Наконец запыхавшись, мы остановились, и так и не разорвав объятий, отдышались. Я искоса поглядывал на её лицо, с которого не сходила улыбка, а она на моё, с коим происходило нечто аналогичное. Румянец на её щеке стал ярче, а запах её волос доносился до моего обоняния. Тут, ведомый чем-то сродни отчаянию и счастливому сумасшествию, я чувственно поцеловал её в щёку и слегка отстранился. Улыбка на её лице стухла, а глаза метнулись в мою сторону. Она колебалась некоторые мгновения. Её взгляд устремился прямо мне в глаза, а потом на мои приоткрытые губы. Она приблизилась, и я двинулся ей на встречу, чувствуя, как прикасаюсь к её мягким и тёплым губам. Это было для меня чем-то сродни варварству. Я был не достоин этого поцелуя, но тем ни менее не мог оторваться. Я пытался прочувствовать её на столько, на сколько это возможно, нежно касаясь губ, похожих на лепестки розы. Теперь я мог прикоснуться к струящейся волне её рыжих волос и даже запустить в них пальцы, провести по щеке, бережно обхватить за талию и прижать поближе к себе, вдохнуть её прекрасный запах, теряя голову от удовольствия.
Поцелуй перерастал в более глубокий и даже страстный. Сейчас в моих руках было всё то, чего я так долго желал, и на что молился вместо мадонны днём и ночью. Мне так не хотелось отпускать её. Она была моей первой и единственной любовью, моим миром, моей душой.
Я обнимал её, проводя рукой по талии и спине, держа в своих руках её изящные плечи. Её губы мягко оторвались от моих и поднялись к уху. Я, словно опьяненный, слышал её сладостное дыхание. Её губы приоткрылись и я услышал:
-Просыпайся, Нюниус. Наш маленький слизнячок переутомился…- я почувствовал болезненный удар в бок. Я взвыл от боли и занемел на месте. Моя любовь начала таять в моих объятьях, а шелковые губы унеслись прочь от искажённого страхом лица. Она исчезла так неожиданно, что я не успел ничего сделать. А когда попытался схватить руками растворяющиеся остатки её силуэта, всё потемнело, а через секунду я обнаружил, что лежу на полу, мои вещи наглым образом раскиданы в проходе между рядами. В ушах зазвенело противное ржание и моим глазам предстали скалящиеся рожи Джеймса Поттера и Сириуса Блэка. Я находился всё в том же кабинете, что и сутра, а мой рукав был мокрым от слёз.

Самое сложное - не побояться правды,
Её пугающих, холодных нот.
За что стыдиться тем, кем святость правит?
За глупость? Есть ли в ней порок?

Безумцев ведь не садят в тюрьмы,
А детям головы не рубят с плеч.
И под аффектом убивать не дурно.
За что же я хочу себя обречь

На вечное страдание,
На чёрствость мироздания?

Ведь я не жертвенник и вовсе не монах,
На карты и вино гляжу во снах.

Значительно свободней мне теперь,
Когда ошибку совершая по незнанию,
Я не боюсь презренья и потерь,
Даётся легче мне признание.

Отныне незачем кидаться на колени
И слёзы наскоро стирать с ресниц.
Прощай, моё секундное мгновение,
Когда я верил в Рай, боясь пасть ниц.

В то тихое страдание,
В ту пустошь мироздания,

Меня не ждали там ни Бог, ни Сатана,
Так по тебе я похожу, Земля.

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века -
Все будет так. Исхода нет.

Умрешь - начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

Cегодня на последнем уроке написала стих. Прочла его родителям. Они сказали, что слишком заумно и не по времени. Меня это немного кольнуло. Хочу объективной критики с ещё одной стороны, чтоб понять-таки, того воно, иль не того.

Все люди одинаково коварны.
Все носят маски, чтоб держаться на плаву.
А я и впрямь жесток. Всех режу правдой,
И потому безнравием слыву.
Я никогда не говорил \"Люблю\",
\"Навеки\", \"Верно\", \"Беззаветно\".
И чёрное притворством не белю.
Я тройку тёмную запряг в карету,
Несясь по жизни, голову сломя,
Толча помпезность замков из картона.
И день за днём, незнанием клемя,
Зовёт дорога к призрачному дому,
Чаруя сводами, окутанными мглой,
Где дым костров наполнит грудь,
Снующий из печали в непокой,
Я продолжаю бренный путь.