Чтобы попасть отсюда в Париж, нужно проехать сначала на поезде до Милана (4 часа), а потом ещё от Милана до Парижа (ещё около 10 часов). Когда едешь в Милан, проезжаешь вдоль всего побережья. С одной стороны города, поднимающиеся на гору. А с другой стороны обрыв и море. А в Монтероссо гора подпирает станцию. А по пути примерно до Генуи очень много тоннелей.
В Милане очень красивый вокзал. Центральный. Milano Centrale. Это огромнейшее здание, внутри которого мозаики и скульптуры, барельефы и колонны. И снаружи тоже. И ещё я очень люблю, когда на вокзалах навес над путями, как крыша д'Орсе.
Из Милана в Париж мы ехали в интернациональной компании. Две бразилианки, которые могли разговаривать только на языке улыбок, спали на двух самых верхних полках. На средних – и, как оказалось, самых беспощадных – полках ехали мы. На одной из нижних был турок, который, когда нас увидел, сказал по-русски «Моя полка нижняя, остальные – не знаю», а на второй нижней был африканец, который с утра надушился так, что запах его парфюма преследует меня до сих пор.

***
Мы ехали до Парижа с моей тётей. Она потом поехала в Нормандию, потому что там она должна была встретиться со своей знакомой. А я осталась одна в Париже на день, ночь и ещё день. В этот раз мне не надо было ни с кем делить Париж. Вообще-то, путешествовать в одиночестве – это хорошо. Например, если мне хочется полчаса посидеть на тёплом граните набережной и порисовать бирюзовую художницу, меня никто не будет тянуть за рукав. И я сама не буду суетиться, чтобы человек не заскучал. А если мне хочется посидеть в Люксембургском саду на стульях и просто о чём-то подумать, никто не будет дышать на тишину. Ещё хорошо было бы гулять по Парижу с едва знакомым человеком, с которым было бы что обсудить. Ну, это мне сейчас так хочется. Вообще-то, мне нравится и по-другому.
***
В этот раз не сработала моя любимая фраза.
На улице ко мне подходит человек и начинает что-то говорить. Следующий диалог происходит на французском:
- Извините, я не говорю по-французски, - говорю я с почти идеальным произношением.
- Но вы же говорите по-французски!
- Я знаю только одну фразу и ещё несколько слов. Я понимаю, но не говорю.
Дядечка только посмеялся и не поверил мне.
***
- В Пале Руаяль так и не починили пока фонтаны.
- Мандариновое мороженое Бартильон очень вкусное.
- Арк-бутаны и контр-форсы!!!
- В Люксембургском саду ровно подстриженные каштаны такие густые, что в них застревают птицы.
- В саду Тюильри белое колесо обозрения.
- На улице такие ленивые и толстые голуби, что они еле взлетают. При мне велосипедист слегка придавил голубя, потому что тот решил не улетать, а убегать.
***
Когда я была в Париже в феврале, я поздравляла одну тётеньку с днём рождения. Она передала привет Парижу и сказала, что, когда она попала в него первый раз на один день, она написала эссе об этой поездке. Потом она неосторожно сказала, что, если я хочу, она может мне его дать прочитать. А я, конечно, это не забыла. И попросила почитать. Не знаю уж, связано это или нет, но в этот раз моя поездка в Париж была примерно с таким же настроением, как то эссе.
***
На Монмартр нужно подниматься с таким же трагическим упорством, с каким нужно играть первую часть Лунной Сонаты. Без надрыва, терпко. Я, как и в прошлый раз, была там в ночи. В 10 вечера я только вышла из отеля к Монмартру. А идти около получаса. Наверху такая толпа народу, что к смотровой площадке невозможно спуститься, потому что на всех ступеньках люди.
Над Парижем небо цвета воды после рисования гуашью. Буроватое.
А ещё я подумала, что у всяких уродов кризис. Им уже всё равно, к кому приставать. Они даже не смотрят. Только этим, пожалуй, я могу объяснить частые в последнее время встречи с представителями этого вида людей. Вот именно благодаря таким людям я и ушла с Монмартра. Злачное место, между прочим. Особенно когда Сакре Кёр закрывается. Он как Чистилище после кругов ада.
***
Примерно с сентября, с тех пор, как я попала в больницу, у меня постоянное ощущение разрушения. Как будто всё рушится. Моё любимое немецкое слово, которое я выучила первым. Ди Бургруинен. Развалины. Чувствую что всё вокруг и внутри – бургруинен. То сыплется что-то мелкое, то отпадает большой кусок какой-нибудь. Причём иногда это воздействия климата, внешних сил. А иногда – разрушение изнутри. Я рушусь изнутри тогда, когда кто-то говорит «Настя, тебе нужно меняться». Точнее не кто-то, а понятно кто. Человек, которому я доверяю. Я рушусь изнутри тогда, когда я и сама понимаю, что я должна меняться в правильную сторону, но понимаю, что это тоже самое, что идти в темноте на ощупь по тем же самым Бургруинен. Ещё я начинаю рушиться изнутри, когда я узнаю что-то страшное, чему не могу помочь просто потому, что я ничего не могу. И тогда я думаю, что всё-таки я должна меняться, потому что есть люди, которые ежедневно что-то умеют. А у меня всё в недоделках: от скрипки до графоманства.
***
В одном магазине в Париже я наконец нашла диск Гийома Лекё! Бывает такое, что находишь своего поэта, своего композитора, своего писателя. Так вот на данный текущий момент у меня есть композитор. Он именно такой. Я долго искала. У Малера нет такой нежности. У Шопена нет такой вспыльчивости. Шостакович для меня не так гармоничен. Правда, я понимаю, что в более раннем произведении есть некоторые похожие моменты с моей любимой сонатой для скрипки и фортепиано. Но я не знаю, как можно было писать такую музыку.
Если у меня когда-нибудь будет свадьба, юбилей или что-то в этом духе (не считая похорон), я придумала, какой подарок мне можно подарить. Чтобы живые музыканты сыграли хорошо Гийома Лекё. Мою ту сонату или Струнный квартет с фортепиано.
У него такая музыка, которая образует вокруг слушающего светящуюся сферу. Я бы в эту сферу на несколько минут взяла несколько людей, чтобы они тоже почувствовали то, что я чувствую.
***
Когда я сижу в каком-нибудь красивом соборе, я думаю о том, что я бы хотела петь в католической церкви в хоре. Только для этого нужно быть крещённой. Католиком надо быть. У меня есть одна знакомая, которая поёт в церковном хоре. Мне кажется, что не из-за того, что она религиозная и верующая до потери сознания. Просто так.
Я бы приходила петь. Говорила бы с приветливым священнослужителем.
Всё равно ведь я не категоричный атеист, как, например, Аверюшкин. Всё равно ведь моё подсознание говорит, что есть нечто. Только непонятно больше ничего. Вообще-то мне кажется, что Бог – это совесть. Ну, это отдельный разговор.
***
Во второй день в Париже я сходила на Пер Лашез, на кладбище, в те места, в которые не попала. Теперь я ходила с картой.
Потом я решила доехать до Синематеки, откуда вышли Годар, Трюффо и представители французской Новой Волны. Я приехала к парку Берси, где и находится Синематека, но она закрыта. Каникулы.
Зато рядом в парке была дикая карусель с лошадками и другими животными, которая, пустая, крутилась под классическую музыку. Я бы сказала, что это было что-то, похожее на Баха. Пела женщина. Таким голосом, как на записях музыки эпохи Возрождения. Картина психоделическая.
Мне пришла в голову идея, как снять фрагмент фильма о гибели мира. Под Баха, только ещё более сурового, показывают карусель, в которой 2 ряда животных. По очереди 2 лошадки, 2 птички, 2 оленя…что угодно. Это такой намёк на ковчег. Фильм о гибели мира с хэппи эндом.
А ещё в последний день я сходила в Пампиду посмотреть Шагала, например. Ну, и не только.