ТЕАТР И КИНОИСКУССТВА (c) Театр - это плохой цирк. Кто не смог поступить в цирковое училище - идут в театр. Есть очень много примеров, когда цирковые артисты уходили играть в театр и кино, но нет ни одного примера, когда наоборот. В цирке сложнее и почетнее. Поэтому я буду писать про цирк.За кулисами цирка я не был никогда. Но рядом был. Даже если в программе нет животных, в цирке, особенно рядом с кулисами, очень сильно пахнет их мочой. В принципе, городской цирк, не зная, где он находится, можно найти просто по запаху, ни у кого не спрашивая.Первый цирк, в котором мне довелось побывать, был цирк шапито. Это было очень давно, когда у меня были только одни туфли. В школе нам дали билеты, и сказали где и когда надо быть. Времени было еще много, и мы успели поиграть в футбол на снегу чьей-то лишней шапкой. Штаны и туфли промокли. Штаны не беда - у меня было двое штанов. А туфли - беда. Я решил просушить их ускоренным способом на печке, а потом начистить гуталином. Вторые, сухие штаны, я решил погладить, все-таки в цирк идем, непросто в школу. Пока я гладил штаны, туфли на печке высохли. Высохли, но изменили форму. Во-первых, стали в два раза уже, а во-вторых, правый носок загнулся вверх. Гуталин не помог. Не помню как, но я влез в эти туфли. Лучше бы не влезал, ну их к черту. Было стыдно и больно. Во-первых, все заметили, потому что один заметил и заорал: «У Хопа чуни разные!». («Хоп» - это была моя кличка. Откуда взялась - не знаю). Все стали смотреть и смеяться. Уйти ещё хуже. Скажут - застыдился. Я смеялся над собой вместе со всеми, а в душе страдал. Артистов-циркачей не помню. Помню, что все они, как и мы, сильно мерзли. Под кожей гимнастов, покрытой пупырышками, вяло шевелились мускулы. За пологом шапито было 2О градусов мороза, а внутри сосульки. Самое интересное и запоминающееся для всех было то, что «у Хопа разные чуни». В тот день мои чуни оказались сильнее представления, как залезшая на театральную люстру мышь, которая победила знаменитую итальянскую певицу Патти. По сей день все мои друзья-собутыльники при слове «цирк» смотрят мне на ноги.В следующий раз я пошел в цирк лет через десять. Старый шапито скатали, как половик, и увезли в район, а на его месте построили горком партии. (Странно, почему шутники не называли горком «цирком»? Было бы прикольно). Горком стоял много лет, а после революции стал чем-то другим, (то ли областной администрацией, то ли комиссией по приватизации ничьего социалистического имущества), но обитатели его остались на месте. Что там сейчас, я не знаю. Говорят, в подвале столовка дешевая, но мне сейчас некогда по столовкам шляться. Дел по горло. Вот диссертацию напишу, тогда может...Новый цирк построили красивый, с плюшевыми сиденьями. Но за несколько месяцев он провонялся мочой еще пуще прежнего. Я подозреваю, что всему виною был бегемот. Программа, вернее один её номер, произвела на меня оглушающее впечатление. Я не знал, что бегемот будет таким смешным. До этого я видел бегемотов только в мультиках и думал, что это преувеличение. Ничуть!!! Я совсем забыл про свою дочку, которую, по идее, должен был веселить и воспитывать на примере. Дочка потом сказала: «папа, ты был как дурак». Я был весь в бегемоте.Его вывели три дрессировщика и стали уговаривать что-нибудь сделать. У одного из дрессировщиков была сетка-авоська и в ней штук десять буханок хлеба. У другого почему-то баян, а третий был без ничего. Баянист играл бегемоту в одно ухо что-то веселое, а в другое наперебой двое остальных давали громкие команды на непонятном языке. Когда дрессировщикам удавалось бегемота на что-то говорить, они кричали «Ап!», чтобы зрители понимали, что что-то произошло, и животине, в порядке поощрения, выдавалась буханка хлеба. Он открывал огромную пасть, которая занимала ровно половину его самого, и тот, что с сеткой, метко бросал туда буханку. Бегемот глотал её как таблетку... Я не мог даже смеяться — я плакал. Бегемот не делал на арене абсолютно ничего, только косился на очумелых дрессировщиков, когда они кричали «Ап!» и внимательно следил за авоськой. В сетке кончались буханки, бегемот грустнел... С последней буханкой он повернулся «лицом» к выходу, легким движением неожиданно подвижной задней части насрал за секунду кучу величиной с баян и пошел вон с арены. Это было чудо!!! Великолепие большого тела, пренебрежение к публике и дрессировщикам и абсолютная уверенность в себе. Бегемот спокойно мог нас всех сожрать, вместе со своими хозяевами, но чувствовалось, что даже не собирался. И не потому, что дрессированный, а потому что не хотел. Дрессировщики хором крикнули «Ап!!!», поклонились публике и побежалиуговаривать бегемота на еще какую-нибудь похабщину.Больше из этого цирка ничего не помню. Но бегемот - полный Космос! Без вопросов. Такое счастье бывает редко. На то оно и счастье...Ну, пару слов про театр, конечно, тоже надо сказать. Почему я его не очень люблю. Только залезешь, протолкаешься через злобные коленки и усядешься, как захочется в туалет, или поесть, или выпить, или все сразу. Никогда бы не пошел. Жена затащила. Сказала: «Очень модный режиссер»... «Чайка»... Чехов. Я на Чехова купился. Любимый писатель. В нем есть все, чего у меня нет: высокий рост, бледная красота, поразительное чувство меры и абсолютное равнодушие к литературному фиглярству. Впрочем, к театру.Модныйрежиссер сбородой действительно чего-то там намутил современного, но наши коновалы сыграть все равно не смогли, да даже бы, если и смогли - публика бы не дала. Половину зала занимали пэтэушники по какой-то жуткой культурной программе дядьки Сороса и старательно помогали артистам весь спектакль. То ржали невпопад, то зачем-то матюгались, а то их тетка визжала, перекрикивая артистов: «Не курить там.'взади! Вижу всех до одного!»... Потом стали пустые бутылки катать сверху вниз.Они по ступенькам тук-тук-тук.. Дотукают до культурной публики и останавливаются где-то в середине зала... А потом, видать, и культурных понесло... тук-тук-тук прямо до первых рядов. Артистка, которая играла монолог, плакала по-настоящему... Жена оглядывалась на хулиганов и говорила: «Какая дикость!»... Мы сидели во втором ряду, и было видно, что у артистки на коже были пупырышки, как у давешних циркачей, только не от холода. Мне было стыдно. Не за пэтэушников - они были вполне естественны и предсказуемы, а за то, что я стал свидетелем унижения наших, и так не избалованных успехом, артистов.В конце спектакля пэтэушники, в благодарность за то, что артисты все это вынесли, аплодировали долго, бурно и со свистом. Жена закричала «браво!», пэтэушники подхватили, и ни с того ни с сего получилась овация. Артисты от удовольствия краснели. Какая-то канифольная бабушка сказала: «А все-таки, у нас хорошая молодежь!». Вне всякого сомнения! Какой базар!..Больше в театр я не ходил. В смысле за деньги. По работе приходилось, конечно, но это другое...Так, теперь кино. Не был там двадцатьлет. Компьютерными эффектами не интересуюсь.Фильмы смотрю по телевизору до средины.С середины приходит кот, садится на колени и усыпляет меня. То, что кот стоит между мной и киноискусством, сказать нельзя. Обычно половины фильма достаточно, чтобы угадать конец. А когда отсутствует интрига, то кот как раз кстати.Что-то меняется в жизни. Спектр интересов. Как сказал один профессор: «Господа студенты, я забыл больше, чем вы знаете...». Меня все сложнее и сложнее удивить. Появится ли в моей земной жизни новый «бегемот» я не знаю, но начинаю явно ощущать удовольствие от покоя и безответственности. Сейчас занят тем, что создаю вокруг себя условия, близкие к идеалу. Начинаю понимать, что есть талантливая молодежь. Некоторые из них уже начинают понимать анекдоты без матюгов. &(c) = Николай Шулыгин "Жизнь и ее окрестности"