Всё равно сбегу из Риги в Питер. От одной воды к другой. Из пародии – в оригинал. Куплю жильё в экологически неблагополучном Кировском районе и буду вдыхать разноцветные дымы. С наслаждением. Чай пить - тоже с насладением. Чашка у меня будет с трещиной, коричневая внутри.
Буду смотреть в окно, чёрное с октября по март, и плакать – такой я счастливый.

Вы знаете эти песчанные дорожки в Таврическом? Я б на них женился, ей-богу.

Там всякое действие становится изящным. От выгула собаки до суицида.

Томлюсь переездом. Страдаю давно и безответно. И заразно. Мои приятели, не устойчивые к Магии Чужих Неодолимых Желаний, как шары воздушные – перелетают один за одним. Мои флюиды на них действуют. А сам я лишь напрасно перевожу химикаты, замусориваю память неверными заклинаниями. Машу руками на луну – и не лечу.


Лёшка, который приезжал, теперь уже не домой - в гости (от него у меня и обострение) нарифмовал такое:

Серый, в яблоках, город престольный
Молчаливо плывёт в никуда
В облаках утопающий Смольный
И над ним - голубая вода...

А ещё Гумилёв:

В час вечерний,
В час заката
Каравеллою крылатой
Проплывает Петроград
И горит на рдяном диске
Ангел твой на обелиске
Словно солнца младший брат...

Сухаря читать

Мне временами пронзительно жаль свою сестру. Она ещё более бестолкова, чем я. Наверное. Потому что я тоже не промах.

Как-то нашла банку маковых зёрен – боезаряды для пирогов - месяц уминала. Мешала их со сметаной, с сахаром. Трескала, читая на кухне что-то страшно умное, не то Розанова, не то Гессе. Когда мак закончился, взялась за корицу. (Сметана и сахар - они же бесконечны, как экватор).

Вот так лето прошло.
Извилины в сестрином мозгу переплелись, а местами даже сбились в колтун. Она встала из-за стола и пошла пройтись. А в корридоре зеркальце – кто на свете всех белее?
- Кто-кто... Дед Пихто! Когда +20 кил за лето, белизна кожи рояля не играет!

Из зеркала удивлялся на сестру круглый воробей – щёчки, клювик, чёлочка.

Сестра объявила, что у неё стресс и анореския, она теперь ненавидит снедь, а чтоб не умереть с голоду, будет есть онли оливки. Две банки в день. И всё.
Сказано – сделано! За месяц – шестьдесят банок, три тома Борхеса и ещё плюс пять кило в щёки, в попу и в вокруг. Кто ж знал, что из оливок масло давят!

Потом, сестра влюбилась и растрясла щёчки по дубравам.
Дело так было. Анька сказала, что ей на скрипке играть больше не любо (соседи облегчённо вздохнули), посему будет осваивать саксофон.
Гавриловне на саксофон иммунитету не хватило.

Тогда Анька нашла бас-гитариста со старенькой аудюшкой, и стала на них выезжать в лес. Тренироваться. Они забирались на дерево (почему-то) и исполняли аксид джаз.

Потом на них один фермер жалобу накатал, у него-де коровы доиться перестали....

Бас-гитарист латышского происхождения, кстати, оказался очень привязчивый и паранойяльно стеснительный. Настолько, что за два года жизни в квартире Гавриловны, он так ни разу и не решился поздороваться или по-до-свиданькаться. Вообще могила-парень. Кремень. Партизан-пионер. Анька ему всё борщ в комнату таскала, чтоб он не убился о шумную нашу славянскую трапезу.

Когда Аньке было два года, она звала меня Алей – не умела выговорить имя.
Когда ей было десять, я бил её ухажоров о стену дома за неумеренность в ухаживаниях.

За двадцать восемь Анькиных лет я ни разу не поздравил её с днём рождения. Забывал. Она – всегда помнит, а я всегда забываю.

Анька, прости!

Сам я курю «Беломор». Причём курю его сам для себя. Некоторые курят для других, для окружающих, чтобы пустить им пыль в глаза, а сами для себя не курят, а – наоборот, кашляют и с отвращением отплёвываются. А за мной даже в замочную скважину приятно подглядывать – сам с собой я курю и с таким же большим удовольствием и мастерством.

Вообще, в «Беломоре» много преимуществ
Во-первых, он – источник чистых вдохновений.
Во-вторых, нордическое название «Беломорканал», намекающее на горькие превратности судьбы и широкий русский размах.
В-третьих, его брутальность.

В жизни каждого человека бывает момент, когда нет ничего в мире, кроме тишины и снега. Белые хлопья, как перья ангелов ложатся на крыши, на ветки деревьев... И на подошвы.

Нет, это плохое начало.

Лучше так:
Когда Зиглинда увидела, что из сугроба ногами вверх торчит человек, она сразу догадалась – это поэт. Ишь, как мягко снег ложится на его подошвы. Совсем как перья ангелов.
Зиглинда – работник Австрийского посольства, то есть профессиональный филантроп. Смортреть без содраганий, как поэты торчат из сугробов, она не может.

Дедки-бабки-внучки-жучки-мышки под боком не было, поэтому сама ухватилась – и вытянула репка. Этот репок оказался мужичком приятной наружности, глаза большие-печальные, борода в сосульках. Впрочем что вы, Анпилова не видели?
Привела его домой, отогрела супом и феном. Он и прижился.

Это только в России поэта можно как котика, найти на улице и привести домой. Погладить и оставить ночевать. А он за это будет стишки мурлыкать.

- Какая чудесная страна! – думает Зиглинда.


Андрюша Анпилов очень хороший поэт. Немножко гитарист. Совсем не певец. И гениальный писатель. Я вам это докажу через час примерно. Потому что теперь мне очень есть хочется, а в магазин сходить некому. А сам я ещё даже штанов не искал.
Или через три часа.

Алисик, кинь пирожок!

Я Лиру читаю по-книжному - сверху вниз. Поэтому получается, как в детстве – сначала «чем закончилось», а потом «как дошли до жизни такой».
Но вы – сами разбирайтесь.

То, что выше – там конец.

Просто вчера приехал друг Лёша из Питера. Его Андрюша Анпилов научил пить белое вино с минералкой. Так в Австрии принято.

Вино у нас сразу кончилось, а курица осталась. Достали водку кедровую. Потом – брэнди. Я выразил опасения, мол Завтра таки наступит, не посмотрит на протесты...Но беседа за столом шла о судьбах русской литературы. Поэтому даже женщины посмотрели на меня, как на пораженца.
А всё Анпилов со своей Австрией!

А если вы мне сейчас покажете пирожок, к примеру, мой желудок непременно выскочит наружу и станет будто пёс, отряхиваться.

Он не выйдет через дверцу в животе, как приличный, он ломанётся в окно где-то на северо-западе меня, в районе головной боли. Совсем как писхопат Петр Алексеич Первый. Сокращённо - ПАП.

Вы пробовали фрукты, замоченные в граппе? Приталеная баночка: инжир, абрикосы, ананасы, сливы, изюм, всё залито, запечатано и три года томилось в погребе. Думали пьяные фрукты: вылезем на свет - Ваныч с ума сойдёт и станет сонеты писать на итальянском.
А вот фигу! Нас не заманишь сиськой мясистой! От окрошки на квасе я тихонько пищу, а тут – ровный весь, как муттер Вольга в районе Чебоксар.
Стрескали мы фруктов, но вылизывать банку изнутри не стали. У латышцев - собственная гордость.

Зато на предмет забыться и уснуть – отменно. Почище демидролу снадобье.
Сквозь сон помню – был рассвет и птицы, Ляля проследовала в корридор, там гоняла кота и препарировала косметичку. Приволокла какой-то типа циркуль (я одним глазом проверил) и ну мне брови выщипывать.

А я такой был мягкий... Только приказал мозгу:
- Срочно придумай, почему мне можно не просыпаться!
Мозг оветил так:
- Пойдёшь на работу – в зеркало не смотрись – и будет тебе щасте...

Вообще-то я и так в зеркало не смотрюсь. Разве что фонарь под глазом или пимпл на носу. Или полюбоваться какой я пьяный. Когда уже совсем готовый.
А теперь вот любопытно стало. Пойти проверить...
Вдруг мне так лучше, с просеками в бровях?
А если островами выщипано, остатки сбрить жиллетом или пусть себе?

Мой приятель Игорёк умел петь песню про медуз. Тихо и проникновено, как БГ. Поэтому его любили шесть красивых женщин и тридцать - с обыденной внешностью.
Тридцать седьмой стала Рита Лесикова.
Вообще бесперспективняк.

- Чё мне делать, Ваныч? – она вздыхала, как целое стадо слонов.
- Если сидеть в углу – ничего не высидишь. Соверши красивую глупость, чтоб было чего вспомнить, хотя бы...

И вот однажды Рита вышла в центр зала, где сидели все и сказала:

- Маяковский:

В ресторане от света рыжО
Кресла облиты в дамскую мякоть
Вышел испуганный дирижёр
И приказал музыкантам плакать...

И ушла. И все ей смотрели вслед, даже второй номер в списке особ, имеющих право чмокать Маэстро в щёчку, Наташка. А у Наташки глаза, между прочим, один синий, второй светло-карий. Но и она понимала, что это был личный её, Наташкин пипец.

Неделю Ритка яростно целовала бедного моего приятеля по подъездам, потом бросила.
- Чё мне делать Ваныч? - спрашивал друг. Снимал при том интеллигентские очки и тёр переносицу.
А что ответишь? Если было и прошло – значит голяк.
Игорёк уехал в Питер и стал гениальным гитаристом. Играет в шести группах и живёт в коммуналке где-то в районе наб.р.Карповки. Жена у него. Песню про медуз не слыхала ни разу.

Один знакомый пилот сельхозавиации умел ремонтировать унитазные протечки. Вот так:
Брусок пластилина немножко мнём и накладываем на ранку. Поверх бинтуем синей изолентой.
Хватает на два месяца.
И так – в течении двадцати лет.

Если б вы жили с этим пилотом, вы бы тоже не замечали, как толстеет унитаз.
Опытные гости не брезговали кустами сирени под домом. А случайные - несли доверчиво всякую нужду в хозяйский сортир, открывали ТУДА дверь и - ААААА!!!!!! – в ужасе выскакивали. ТАМ не было импозантной белой вазы. ТАМ, похожий на испуганную жабу в водостоке, сидел огромный синий шар. Таращился коричневым глазом. И в этот глаз надо было попадать. Никто не хотел.
Все сразу шли курить в сирень.

Жена пилота (пилотша? пилотка?) шесть раз в год говорила:
- Се'ёжа, наш п'иду'ок опять п'отекает.

Однажды мы с супругой на барахолку поехали. Я искал газовый пистолет, потому что работа нервная, а ей вся-вся-на-свете-фигня нужна была. Срочно.

Идём мы, на людей гядим, себя показываем...

Тут жена и говорит:
-O!

Мне нравилась одна девушка. Немножко. Ей папа говорил: чтоб в 23.00 – дома.

А в 23.20 я уже перезванивал ей из ванной. (Из ванной – чтоб своих не разбудить. В проводах путался.)

Заливался соловьём. Тенькал, тренькал, трели вил. Она – только дышала в ответ.
Раз в полчаса кокетничал:
- Да ты спишь уже!
- Нет. Ещё хочу.
Так отвечала раз за разом. Час за часом.

Недавно встретились в старом городе, кофе пили...

Говорит:
- Я совсем не помню, что мы делали днём. Помню - ты звонил ночью и я бегала в прихожую, чтоб никого не разбудить. Путалась в проводах.
Там у нас холодно. Огромный корридор, дует ото всюду.
И каждый раз, кладя трубку, удивлялась двум вещам:

1. Уже пол-третьего.
2. Ноги (оказывается) так замёрзли, что я их теперь не чувствую и не могу ими ходить...

И тут я вспоминил, как боялся ей наскучить. И однажды не стал перезванивать. Чтоб не надоесть. А потом вовсе - влюбился в неё и утратил навык внятной речи. Только цветы таскал. Молча.
И всё кончилось.

Поэтому - терпеть не могу О'Генри.
И не надо мне этих банальностей про уши.
Это не женщины-нас-ими-любят, это мы их любим за доверие слуху.

Нет ничего материальней, чем симпа – виртуальный поцелуй. От неё куда больше радости, чем от (например) котлеты, которая is гимн материализма, и карнавал для органов чувств.
И пусть котлету можно оглядывать, щупать, нюхать и вообще - грызть, - всё равно не то.
Симпа роднее. А ведь даже не ветер... Одно лишь знание, что кто-то... где-то... .

Неподписанные же симпы будто напрямую – от бога. Вроде там, наверху, нас кто-то любит. Очень приятно и дорого..

И всё-таки подписывайтесь. А не то я усохну от любопытства.
Всех касается. В том числе и тех, давних, трёхнедельных уж... Быстро объявляйтесь! А ну-ка!

В общем, желаю целоваться в ответ!

А за сегодняшнее – отдельное спасибо. Очень было кстати. =)

Сантехник Потапов держит в подвале рюмку. Для домового. Раз в месяц подливает водочки и кладёт печеньку. За это домовой приглядывает, чтобы трубы не текли.
Ещё домовой пугает бомжиков, которым пИсать хочется в тепле. Как только бомжик вставляет в дверь коричневую голову, домовой кашляет басом и топает – будто спускается по лестнице чемпион-сумоист.
Действенно. Дворник Семёнова за это признательна нечистому силе.

А теперь домовой сбрендил. На почве прогресса.
Раньше у дома стояли изящные зелёные мусорнички на колёсиках. Приезжал грузовик-паровозик, выбегал юноша-панк, исполнял танго. Прижимался грудкой, подправлял коленкой, кружился в вихре. Мусорники в горячих панковских ладонях трепетали и сами бегали к машине.
Домовой любил смореть танец коммунальной страсти.

Но однажды, вместо зелёных элегантных, привезли синие громадные. Кубы. Мега-кубы-3. В профиль они были – чисто актёр А. Шварцнегер после удара рельсой в голову.

Прежние мусоровозы кокетливо подъезжали попкой, цепляли маленьким крючком и вжик – опрокидывали бачок, будто Потапов стопку по получении аванса.

Эти же, новые, подъезжают вперёд харей, там у них страшенные клешни. Никто не выбегает, ничего аргентинского не показвает, самоходный трансформер хватает синий ушат и вываливает себе на голову. При том орёт голосом Армстронга. На весь район. Напоминает Бармалея в бане.

Домовой как увидел этот триллер, испугался, сбежал в подвал, в теплоузел. Сидит там теперь и крутит ручки отопительной системы. Вот сейчас у нас, например, +30...

Если Ляле сказать «Пойдём», Ляля всегда не против. По пути поёт стансы на языке суахили и подпрыгивает: питём-питём-питём.

Я так не могу. Если мне сказать «пойдём» - без боя не дамся. Буду убегать за шкаф, потом – прятать руки, чтобы не схватили... может даже ухвачусь за дверь - попробуйте оторвите..
Пока не скажут, что мы идём за мешком зарплаты или есть горячие бутерброды с помидорами и луком.
Ведь могут увести куда угодно, например - морду отмывать от шоколада или расчёсываться.

Лялины хожденья за три моря никак не связаны с заморьем, а только с песнями и танцами в пути. Скакать рука-в-руке весело – и всё. А что там шаг грядущий нам готовит...

Когда-нибудь я тоже так научусь. И будет мне хэппинес.

Короче, если захочешь на море сходить, за калиткой налево и идёшь по этой дороге

В «личных» иногда такие перловые диалоги происходят – жалко прятать.
(Перловые – от «перл» а не от «перловка»).
С одной девушкой, которую я не велю критиковать.

......бла-бла-бла...
Она:
- А яйца твои безобразные.
- Ха! Ты свои сначала предъяви, потом обсудим.
- Мои яйца хорошие, крашенные луковой
чешуёй. Так бабушка красила. А папа в ночи затеивал химию, как у тебя, красил миллионы штук. Но они внутри тоже получались разноцветные, все боялись потравиться, он их сам ел, месяц.
А у меня трациция такая: я как бабушка, собирать забываю, но покупаю 2 кг лука, чищу, луки складываю, жду, когда сгниют, потом выбрасываю.
Чешуей крашу, а химией - нет, только вспоминаю....
....



И всё равно нас всех уела Л.Б.

Всем яйцам яйца. Фельгипюрсовые.

Сантехник Миша Мухин, когда напьётся, очень важный делается. ЗвонИт хорошим знакомым, чтобы сказать что-то срочное. Но в пьяной Мишиной трубке люди перебегают с номера на номер и трудно попасть в кого надо.

Вчера он говорит мне «Аллёу!», но почему-то понятно, что это не мне выдохнуто.
Я ему:
- Миша, привет! Чего хотел-то?

дальше

Дети – птахи божьи. Встают с шесть утра и чирикают. Летают по жилищу, ищут чего поклевать, пока предки дрыхнут. Ребёнкам же некогда спать, детство кончится вот-вот и конфеты потеряют вкус.

Когда они приземляются, важно успеть спрятать пузо, иначе печёнки и всякие желудки могут пострадать. Не говоря уже про непасхальные тантрические символы.

Вчера - помню скозь дрёму – с меня стянули одеяло и считали родинки - 103 шт. Я похрюкивал.
А сегодня отэц был бережком синей реки. На мне сидели и болтали ногами, с меня ловили рыбу, потом на мне же развели костёр и варили уху.
Мама, не просыпаясь:
- Лаврушку кинули?
По пробуждении не помнит. Рефлекс, однако!

Большой Кирстап – это у местных Тот Кто Живёт в Реке. Тупая антропоморфная скотина. Весь в волосах и водорослях. Он хочет затопить город. Ждёт лишь окончания строительных работ, чтоб заливать так заливать.
Раз в эпоху Б.К. выползает на берег и цепляется к прохожим:
- Город готов?
Хитрозадые аборигены всякий раз накалывают жЫвотное, врут про составление смет и нерадивых прорабов – мол не скоро ещё.

Я всё детство был уверен, что так и будет вовеки – никто же не дурак...
А вчера понял – встречу волосатика – обязательно обрадую. Давай, скажу, открывай кингстоны.
Нечего было меня, грустного, на работу с утра выгонять.