Вчера ночью Ляля тёрла попу, тёрла... Бумажное облако росло, росло...
Когда вершина ссыпалась к подножью, Ляля подумала, что хватит для начала. Вроде всё блестит.
Сгребла серпантины, утрамбовала поглубже. И спустила воду.
В пять утра всё это было. Вёдра, тряпки, вантузы...

Курицу потушил – царю послать не стыдно! С фасолью, картошкой, травами. Луковицу применил ультрамодную, по два доллара башка.
Огромная такая, рыжая, как глобус Намибии.
Солил еду слезами. (Я от лука реву в сто стописят ручьёв!)

Теперь готово. Пахнет - аж больно, так хорошо.
Уместно было бы, руками всплеснув - в обморок отъехать.
Но самому запрокидываться нескромно. Я ж автор, должен, тихо потупясь, внимать восторгам, а дома – никого. Все на дачу уехали, лишь бы не хвалить.

Пошлю курицу царю. С нарочным. Царь попробует фасольку и объявит вечный мир с Черножопией. Пошлёт руководству Черножопии ледяной столичной и веник для бани.

И за это Ноосфера будет мне признательна.

В зале пара лысин и море седых одуванчиков, если смотреть с галёрки. Строительницы социализма понабежали любить самое дорогое с юности. Торжественно взрыхлив причёски.
Сижу средь синьор, этакий кабачок средь тыковок. Весь из себя саркастический. Делаю лицо, соответствующее фамилии Лаптев.
(Меня предупредили: ваша фамилия Лаптев, вы чтец новостей, вот ваш именной халявный пригласительный.)


Началось. Лановой со сцены травит байки, женьчины на него умиляются, целуют глазами, будто все они Тузики, а Лановой - карамелька.

Мне же какая-то чахоточная в позвоночник кашляет. Яростно, беспрерывно, как зенитка в бомбовоз.
Бабки сердито оборачиваются, мол доколе!? И всё ко мне: бронхиально-увечная за мной наклонилась, спряталась, её не видать. Бабки думают: гадский чтец новостей Лаптев изнутри себя чревощательно кашляет, спецом, чтоб порушить фанаткам розовый вечер.
Я им за спину показываю – не я это. Ещё морщусь, чтоб было понятно, как чтец Лаптев сам возмущён. Что только воспитание не позволяет ему вскочить и выкинуть инфлюэнцию в окно.
Цельный час я-Лаптев вздрагивал спиной и думал одно:
- Скорей бы забрали тебя в твою реанимацию, гангрена!

А потом Василь Семёныч читал Маяковского. (Мы с Лаптевым млеем от Маяковского)
Мистика! Ничего не помню, из второй, стихотворной половины. Ни бабок, ни эту, с простреленным лёгким, ни следитьзаНезабудкиной чтобвносунековырялась..........



От этого Терека
в поэтах
истерика.
Я Терек не видел.
Большая потерийка.
Из омнибуса
вразвалку
сошел,
поплевывал
в Терек с берега,
совал ему
в пену
палку.
Чего же хорошего?
Полный развал!
Шумит,
как Есенин в участке.
Как будто бы
Терек
сорганизовал,
проездом в Боржом,
Луначарский.
Хочу отвернуть
заносчивый нос
и чувствую:
стыну на грани я,
овладевает
мною
гипноз,
воды
и пены играние...

Есть в Риге парк с домиком, там пьют чай с кренделЯми. Лёжа. В подушках лёжа, а не на столе или под стойкой, как некоторые конечно уже подумали. И крендель именно едя, а не именно лежа с ним.
Ужос, пока вам всё растолкуешь...

Гёрлз вчерась ходили тудой, штоп то дринк the пару капс оф ти. Развалились, моют кости всем, кого помнят.

Окнами девки улеглись на жасминные кусты. В эти кусты близсидящие рокеры лазят, чтоб в сумерках пописать. Никто ж не знал...
Девки счастливые вернулись, говорят, насмотрелись всякого...

Фотки за сцылкой попрятаны. (Сразу предупреждаю, писающих рокеров никто не протоколировал! Нечего тут разводить...)

сцылка

"Нестийа" посисястей "Цоца-цолы" будет.

Люся Незабудкина – очень демократичная принцесса. Например, она какает. Иногда, тихонько, только чтоб не выделяться. Какашки у ней, конечно, золотые, но всё равно молодец.

Я хором с Незабудкиной в плацкарте, ты-гы-дынь ты-гы-дынь – в Питер ехал.
Она, давным-давно каталась на верхней полке и вот, покусала её ностальгия по детству. Ну, знаете, рельсы сходятся-расходятся, проводницы носят чай, сам ты лбом в окошко потихоньку засыпаешь...

Значится, вагон. Нюхом различимы: торф, креозот, сырое бельё и внуренняя часть сапог полковника-связиста, что неделю назад ехал и всё никак не выветрится.

Сели. Места наши через стенку от сортира.
Плюс: очередь к удобству можно занимать, не вставая с полки.
- Кто крайний?
А ты из-под одеяла, голосом драчливого засранца:
- Я!
И спишь дальше.
Минус: из-за стены перманентно слышны раскаты...
Мне-то что, а у Незабудкиной были иллюзии. Не знала она, как много в мире непринцесс.

Соседи нам достались милые. Она - булочка, он - рогалик.
Сидим-сидим-сидим. Улыбаемся лучезарно. Мордой к морде. Путешествуем.
Булочка с рогаликом достают варёную курицу, помидоры и давай стесняться. Есть хотят. При нас же – неудобно. А нам неудобно, что им неудобно. Очень все культурные собрались. Проще застрелиться, чем пукнуть.
Тогда мы с Незабудкиной пошли кутить в вагон-ресторан...

Из потрясений последнего времени: плацкартная проводница спросила сколько ложек сахара мне в кофе (две), принесла – и стала мешать. Думал, может у ней ложек больше нет, забрать хочет?
Нет же – помешала (дзынь-дзынь-дзынь), поставила:
– Пожалуйста!
И улыбнулась, как фрёкен Бок Карлсону в конце третьей серии.

Мне последний раз маман ложкой в стакане мешали-с. Малиновое варенье с кипятком, от простуды. Лет тридцать назад.
Теперь вот – дэвушка...

Очень трогательно.

Вот это прилагательное - «бАбье», - пришитое к разлитОй по миру благодати, характеризует не столько благодать, сколько самих баб.
Хитрющщие они.
Мужицкие вздохи по штормам и торосам – кокетливые пуки, в сравнении с простой и честной узурпацией лучшего огрызка лучшего из сезонов.


Ваныч изыскал внутренний резерв в виде тридцати восьми минут. Гулял в парке, щурился. Было тепло, сыто и довольно. Хотел мурлыкать, да неловко: дети , мамки с колясками...
Только не подумайте, что Ваныч – обабился: разлюбил мужественный Север, воспылал к скамейкам в сквере.
Просто, нынче у меня широкие взгляды и радикулит.

И ещё мудрость.

Накатила.

На стене - портрэт прынцессы. Стописятый за неделю. Ну, знаете фата, корона, глаза-тарелки. Руки до колен, чтобы крепче обнять тебя, прынц!
Шея, ресницы, арабский нос и фломастерная синь в очах навеяны Гогеном. Или Ван-Гогом, я их путаю.
Красотища редкая, верьте на слово.
Верьте-верьте, а то мне лень фотать.
В углу со(л)нце, - как положено, мандаринное на вид и ощупь. Под ярилом надпись - поверх ромашек в человечий рост:
МАМЕ И ПАПЕ АТ МАШЫ ПАДАРАК.

Ходожество висело день, ночь, и вдруг скособочилось, крен дало. А поправить некому. Стала княжна не с бугра, а именно что Пизанской.
Л. утверждает, что молодку сколиоз скрутил. Мол, когда уроки делала, не следила за осанкой – вот и на-те левый уклонизм.

Я пошёл смотреть внимательней, а она, царевна, - пьяная! В зюзю!
Так вот ты, думаю, какая, Любительница абсента!

Весь из себя остроумный, спрашиваю у Л. наводящее:
- Кто там написал Любительницу абсента, не помнишь?
И на портрэт смотрю выразительно.
А Л. сидит в углу, арбузу наевшаяся, сонная вся. Умаянная.
- Не помню, - говорит, - не читала....

И тут, конечно же, уместно оказалось хряпнуть за великого про-зайка, за Пашу нашего Пикассо. Что мы и сделали.





А ещё, помните анекдот?
Там жена-доцент и муж-сантехник.
Говорит она ему:
Что вы, Вася, такой неотёсанный? Только и знаете: «Дай пожрать!» и «Марш в койку!»
Вот не видать вам, Василий, любви моей, пока не удивите меня прочтением такого, чего б я не читала!...


Вечер следующего дня.
Вася: Рембрандта читала?
Муся: (поперхнувшись) Нет...
Вася: Марш в койку!

Снилась Ляля в бигуди. Будто ночью она встаёт и - шнырь в заначку! Там у неё прибамбасы для кудрявости.
И сразу всё понятно, почему родня кругом прямоволосая, и только мы с Лялей - Иные. Она кудрявая, я – лысый.

Там, во сне, Ляля изъяснялась сложносочинённо.
- Ах, папенька, что вы без предупреждения так выскакивакете! ЗаИкой с вами станешь, право слово...

Ляля из сна - как Василиса Пр. - по ночам разгуливает какая есть, разумная. Болтает о бусиках и Модильяни.

Утром встаю - опять царевна-Ля., вся в морковном соке, говорить не умеет. Сидит на подоконнике, лепит пластилиновые кляксы. Утверждает, что красиво.


А правда, есть в ней что-то итальянское?

Больше всего в Питере мне нравилось собаку выгуливать – прикидываться местным буржуа.

Гуляя по Смольному, видел в сумерках композицию: два кыргыза бреют третьего.
Првый – голый, на стуле повизгивает. Второй стрижёт маникюрными ножницами. Третий не дышит - светит лампочкой из мобильного телефона. Темно же. Да ещё ножницы маникюрные. Оттого фигуры сгрудились, сплелись – как Лаокоон & сыновья & змеи.
Было в них что-то, по-мужски трогательное.
Когда мы с лабродорихой покидали территорию, туда заступали две собачки, каждая размером с милицейскую лошадь.
Теперь мне интересно, строителей съели сразу всех троих, или они ещё пытались разбежаться?




В музее Пушкина тоже кыргызы ремонт вершат. А может таджики. Дефилирую мимо с дамой, товарищи кыргызы беседуют тут же, о своём, заповедном. Громко, по-степному.

- Боже, возможно ли понять их речь?! Там же всего три буквы! – шепчет мне на ухо дама. Восхищённо шепчет.
- АалаА бааАлааАаАл блАаААа! – оппонирует первому второй кыргыз. И добавляет для весомости: - на хуй!

Потом, повернувшись к нам:
- Я извиняюсь, конечно!

На Мойке 12 это было, в подворотне. СанСергеич с постамента в спину нам смотрел, радовался за человекофф.




Или вот:
На эскалаторе старушенция ругалась - тараторила соседке в волосатое ухо. Что имено – мне не слышно, шумно было. Перед старушкой девушка ехала, такая вся - будто только-только из русского музея.
Вот эта девушка всё слышала.
Повернулась и сказала бабке такие слова:
- Да как вам не стыдно! Что за сексистские выпады!!!
И красиво порозовела от возмущения.

Я в эту девушку влюблён был, до самого, до выхода из метро....

По Русскому музею девушки бродят, как оленихи, тихие и гордые. Губы у них надменные, в глазах – горе от ума.
Очень красиво. Только в Питере такие и водятся.

Если кто ещё не женат - туда скорей бегите.
Потом, конечно, пожалеете и слезами умоетесь, но весь первый год будет вам любовь и счастие без краю.

в целом объясняет, почему Ваныч избегает гимнастических эксерсисов по утрам.

Давным-давно, когда поимка такси приравнивалась к выигрышу в лотерее, Ваныч маленький был. И очень тщеславный, мечтал прославиться на весь двор.

И вот, свезло:
Гнался за маленьким Ванычем Одноглазый Макарон:
(будущий лос-бандидос, учаснег поножовщины с тремя трупами).
Хороший человек. Друг детства. Олежка Макаров.

По сюжету, он гестаповец был. Работа его - ловить и мучить партизана Ваныча. А Ваныч, даром что лесной человек, носился, что твой страус по саваннам.
Не всякий гестаповец без мотоцикла настигнет.

Бежим с Макароном. Бежим-бежим-бежим-бежим...

А какакя-то фашистская сволочь люк сдвинула канализационный. Я наступил, и - провалился.
Сейчас застрял бы. Ну, бёдры всякие приросли, брюшная мускулатура выступает изрядно...
Тогда ж ушёл вглубь, чисто бетмен с башни. Без всхлюпа.

Хорошо, это не был люк, в котором бездна и далеко внизу ужасное говно несётся вдаль. Бурлит, как Терек у гостиницы «Владикавказ»...
В моём люке сухое дно оказалось, правда, с большой железякой над. (Задвижка из чугуна ковкого, бомжи любят такие девайсы сдавать на вес).
О задвижку легко было треснуться бесполезными по юности яйцами, что неприятно, но всяко - лучше, чем по брови ухнуть в органику....

Пропаже Ваныча Макарон удивился несказанно.
Гестаповцы вообще люди недалёкие, простецкие. Немногое видали в жизни – лишь подвалы, да казематы.
А тут – мистика! Был партизан - нет партизана.
дальше

Просто_из_тайги

Просто рекомендую.

Представляете, у кого-то такая работа: плавать вот на ЭТОМ по Индийскому океану!

Встаёт человек, бреется (хотя... я б не брился), одевает шлёпанцы, целует всех и вся на прощание и уходит. Ловить мадагаскарских своих сельдей. Каждый день так.

В телевизоре детектив.
Сыщик с алкоголическим лицом (что значит – гениальный) бродит по квартире жертвы зверьскава убивства. Расследует. Берёт со стола толстую книгу и, понятно, похмельный сыщицкий мозг щас икнёт в нас гениальной догадкой.

Зритель замер. Ваныч затаился. Мир внемлет.
Камера крупно берёт обложку, на ней золотом: «ОБЩЕСТВО БЕЗСМЕРТИЯ» (!!!).

Это что ж такое! Куда, блять, бдит агендство по культуре?!

Пойду балет смотреть. Там, хоть убейся, не станцуешь агурец вместо огурца.

(Опечатки - другое дело. Опечатки - признак богемной неотсюдовасти в воспарённости. Если что.)

Давным-дано ухаживал за одной девушкой. Прямо у неё дома. И отломал ручку на чашке. Большая такая, суповая чашка. Тяжёлая, а-ля народный промысел. Полкило непропечёной глины.

Девушка меня супом кормила. Я - вежливый весь, стал мыть посудину. Помыл, помахал, чтоб капли слетели – так ручка в руке осталась, а сама плошка отвалилась.
- Ничего – говорю – сейчас приклеим!

Читаю, клей: намазать и сильно прижать. Стал прижимать, супница - хрусь! – и вовсе раздавилась. И ладонь проткнула. Кровища течёт, морда гупая...

Когда я ухаживаю за кем, всегда ужасно ловок.

Теперь шрам, прямо на линии жизни. Сама линия истончала, до шрама есть и после. А где рубец – нихт.

Полез на хиромантический сайт, выяснять, что бы это значило.
(Заодно посмотреть, где бродит моё богатство.
По ощущениям – ему пора уже прибыть. Я полностью готов к встрече. Всё распланировано, а кое-что подорожать успело. Например, огромный глобус в стиле «партай-геноссе Геринг». Вещь первой необходимости. Украшение будущего холла).

Так вот.
Если верить хиромантам, Ленкин дядя-магнат не собирается дарить нам свои бензоколонки. Ни одной. Обидно.
И с кладами - запротыка.
И с лотереями.

Зато не грозят сумашествие, удар молнии и эшафот.
Святой инквизиции до меня дела нет.

Ещё Жещины меня любят, оказывается. Надо будет понаблюдать за ними, как это они делают. Что имеется ввиду?

Линия успеха отсутсвует напрочь. Понятие везения даже не прописано.

Я у кармы спрашивал
Где моё везение
Карма чуть не Умерла
Хохотала вся...

Зато есть дар предвидения и интуициии мешок. И способность оказывать влияние. Нынче же займусь алхимией.

Линия ума пересекает линию жизни, что не красит меня, как гражданина и парохода. Непоследователен, взбалмошен. Склонен к мирлихлюндиям.

А след от раздавленой чашки сулит лишь частые простуды и радикулит.

В общем, как у людей всё.
Детки в саду, до шести работа, на ужин картошка с домашними маринадами. Огурчики.
С четверга – в отпуск.

Маленькая моя, я грущу
(а ты в песке скок-поскок).
Как звездочку тебя ищу:
разлука как телескоп.

Быть может, с того конца
заглянешь (как Левенгук),
не разглядишь лица,
но услышишь: стук-стук.

Это в медвежьем углу
по воздуху (по стеклу)
царапаются кусты,
и постукивает во тьму
сердце, где проживаешь ты,
помимо жизни в Крыму.


Бродский. Кто ж ещё.

Грущу по Родине этнической.