Меня всегда интересовала психология подсудимых на Московских процессах. Почему они, тёртые калачи, соратники Ленина, многие из которых прошли царские тюрьмы, лепетали как нашкодившая ребятня? Наговаривали на себя, поддакивая Вышинскому, признаваясь во всех смертных грехах. И ладно бы, если бы речь шла об отдельных, слабохарактерных личностях, сломленных многолетними преследованиями, пропесочиваниями на собраниях, где их заставляли каяться, вроде Каменева и Зиновьева, но и "левые" - Пятаков, Радек и "правые" - Бухарин, Рыков и проч вели себя примерно одинаково. Ведь ясно было им, что никакой пощады им не ждать, что ждет их восемь грамм свинца в затылок по рецепту товарища Сталина. Встать и сказать - всё это балаган, постанова, мол, а судьи кто? И далее по тексту... Психология!

Артур Кёстлер как никто другой знал эту психологию. Это наверное уникальный случай, когда человек бывал практически везде, где происходили важные события второй половины двадцатого века. И в Испании с Франко он повоевал, и по СССР путешествовал, от гестапо бегал, дружил с Сартром и Камю. Убежденный коммунист, Кёстлер разъезжал с заданиями Коминтерна по всей Европе и не только, но под впечатлением от Московских процессов 1936-38 положил партбилет на стол. С началом войны писатель был интернирован.

Всего десять лет назад в архиве цюрихской библиотеки был найден немецкоязычный оригинал романа Артура Кёстлера "Солнечное затмение/", известный ранее лишь в обратном переводу с английского самого автора. Этот английский текст Кёстлеру помогла составить его тогдашняя спутница жизни Дафна Харди, а оригинал пропал на 75 лет. 

Когда-то я с восхищением прочитал замечательную повесть Фернандо Пессоа "Банкир-анархист", представляющую собой гирлянду последовательных рассуждений, аргументацию главного героя почему единственная возможность стать подлинным анархистом это стезя банкира. (Всем советую ознакомиться с этим интеллектуальным фейерверком). Кёстлер совершает нечто подобное. Он тоже ведет нас чередой бесед, рассуждений, логической лесенкой, ступенька за ступенькой к выводу о необходимости оговорить себя, признаться в контрреволюционной и террористической деятельности. В начале кажется, что Рубашов не перечеркнет весь труд своей жизни. Он прошел уже тюрьмы и заключения, он не робкого десятка и сможет в нужный момент сжать булки. Интересно, что в единственных собеседниках его по перестукиванию в тюрьме оказывается настоящий контрреволюционер, и оба вдруг испытывают нужды в условиях строгого одиночного заключения. 

С Рубашовым в лучших традициях работают два следователя - один добрый, бывший соратник Иванов, подыскивающий ключик элегантно, действующий поблажками и убеждениями и Глеткин - молодая поросль, выдвинувшаяся после первых чисток среди чекистов и не знающая никакой пощады. Подследственного лишают сна, еды, прогулок. Он теряет счет времени и в таком состоянии подходит к важнейшей очной ставке, которая должна подтвердить его участие в подготовке покушения на первое лицо...

Назвав его по имени, Кёстлер привязал бы свой роман к конкретным историческим обстоятельствам, а он как раз хотел придать ему универсальный характер философской притчи. Нечто вроде разговоров Иешуа и Пилата у Булгакова. Очень много было спекуляций, что роман вовсе не про СССР, а про нацистскую Германию и "Ночь длинных ножей", или даже про франкистскую Испанию, в тюрьме которой автору пришлось посидеть. Несмотря на то, что некоторые элементы (русские фамилии) указывают на Советский Союз конца тридцатых, это скорее внешняя канва. Рассуждения следователя Иванова могли бы принадлежать и Гарднеру в "Обезьяна приходит за своим черепом" Домбровского и даже товарищу Дутю в свидетельстве Рити Пана "Уничтожение" о зверствах "красных кхмеров";

Объективно величайшие преступники в истории, — продолжил Иванов, — это не преступники типа Нерона или Фуше, а преступники типа Ганди и Толстого. Внутренний голос Ганди сделал больше для предотвращения освобождения Индии, чем британские пушки. Продать себя за тридцать сребреников — честное дело; те, кто следует своей совести и внутреннему голосу, продает человека. История по своей природе аморальна; у истории нет совести. Пытаться управлять ею в соответствии с максимами воскресных проповедей – значит оставить всё как есть и вбить палку в колеса прогресса. Вы это знаете так же хорошо, как и я. Вы знаете, что здесь поставлено на карту,

Почему "Солнечное затмение"? Может быть потому что Кёстлер еще не утратил веру в Город-солнце? Считал, что тоталитарный вираж социализма временный и исправимый перекос? А может его безжалостный и стоивший ему клейма ренегата роман был призван закрыть испепеляющее светило непреложной логики, чьи лучи-законы не знают пощады и сжигают Рубашова еще до того, как 8-граммовый свинцовый шарик отправляет его в вечность?