У местных нациков афдэщников сегодня траурный день. Конечно, не из-за жертв вчерашнего наезда автомобилем на пешеходов в центре Лейпцига, а из-за того, что ожидаемая годнота сорвалась. Вместо очередного недодепортированного Махмуда "Данке Меркель" и доколе, совершил наезд сей скин и тренер по боксу, типичный местных нацик. Большинство их теперь уже утратили интерес к этой новости и переключились на другие, иные горюют, а есть и те, кто предполагают, что нацик в ночь перед терактом принял ислам и решил не откладывать шахидство в долгий ящик и сразу, так сказать, в дамки проскочить, то бишь в рай без очереди. Очень местных нациков веселит, когда объявляют в прессе, что преступление совершил гражданин Германии. Они-то знают по Нюрнбергским законам, что это ничего не значит и важна кровь и почва. Но и на нацистскую старуху иногда бывает проруха.

Тени и лучи. Иногда тени встают стеной так, что жизнь кажется непроглядной. Хорошо, что есть такие книги, как биография Ирены Сендлер пера канадской писательницы Тилар Маццео, которые вселяют надежду, что даже среди самой чудовищной тьмы возможен луч света. Книга Маццео насколько мне известно единственная работа, в которой подробно изложена биография Ирены Сендлер — героической женщины, которая в 1942 году под угрозой жизни помогла спасти из варшавского гетто 2,5 тысяч еврейских детей, вынося их по-одному в корзине с бельем или используя канализацию, а также занимаясь в дальнейшем их устройством в приемные семьи и детские дома. Всю документацию, умещающуюся на нескольких тонюсеньких листках папиросной бумаги, исписанной мелким кодированным шрифтом, ей удалось сохранить даже несмотря на арест и преследования. Сохранить, закопав под яблоней (отсюда и название).

История Ирены — это не только история поразительной смелости. Решиться на отчаянный, даже самоубийственный шаг в исключительных условиях могут многие. Это история собранной, чрезвычайно умной смелости. Она определила собственной смелости лишь второстепенную роль, принимая её за должное, в то время, как смерть, пытки, уничтожения были обыденным делом в Варшаве под немецкой оккупацией. Одного только подозрения в пособничестве евреям, как мы знаем из книги Браунинга, было достаточно, чтобы быть расстрелянным на месте без лишних церемоний. Ирена же стала частью тех удивительных людей, которые презрели этот страх и делали то, что считали единственно возможным в тот момент — спасали детей. Интересно, что многие родители противились расставанию по бытовым или религиозным причинам. Доступ в польский детский дом предполагал крещение, а это для многих верующих евреев было хуже смерти. После войны глава воссозданной еврейской общины даже объявил о воровстве детей, а не о спасении. К тому же представление о масштабах Холокоста в то время еще было довольно приблизительным, особенно в отрезанном от всего мира гетто. Люди цеплялись за спасительную ложь слухов. Везут работать, везут осваивать новые территории на востоке... Но Ирена боролась до конца, и борьба эта давалась ей нелегко. Даже годы спустя она признавалась, что еще слышит во сне крики детей, которых разлучают с родителями. 

Спасение детей это будто знак, что жизнь, истерзанная и покалеченная, будет продолжаться. Биография Ирены Сендлер повествует о коротком периоде её долгой жизни, касаясь лишь мельком её дальнейшей судьбы. Далекая от панегирика или жития святой, она раскрывает и судьбы, трагические и счастливые, тех, кто помогал Ирене и кому помогала она. Такова история Регины Микельберг, протиснувшейся в щель вагона поезда шедшего в Треблинку. Сама Ирена спаслась чудом из страшной тюрьмы Павяк, откуда живыми обычно не выходили. Хромота, следствие пыток, осталась с ней на всю жизнь. Немыслимым кажется, что находились люди выживавшие среди постоянных проверок, контролей, обысков, расстрелов, пыток, но еще и умудрявшиеся помогать другим. Является ли героизм таким же отклонением от нормы, как и звериная жестокость геноцидов? Во всяком случае, сама Ирена полагала, что всего лишь действовала сообразно моральным нормам;

В 2003 году некоторые из спасенных ею детей написали совместное письмо, выдвигая ее кандидатуру на Нобелевскую премию мира. Они повторили это в 2007 году, и постепенно события начали меняться. Пресса по всему миру обратила внимание на Ирену. Хотя комитет в том году присудил премию Элу Гору за его усилия в борьбе с изменением климата, мало кто сомневался, что Ирена однажды окажется в числе лауреатов. Сама она резко отвергала все разговоры о премиях и наградах. «Герои, — говорила она, — совершают необыкновенные поступки. То, что сделала я, не было чем-то необыкновенным. Это было обычным делом». Ее всегда преследовали призраки тех, кого она не смогла спасти, ей снились лица погибших.

Да, история, рассказанная в книге Маццео не голливудский фильм, где в концовке пришитый хвост всеобщего спасения. Впрочем правдивость рассказанной в ней истории Ирены Сендер делает её ценнее любых успокоительных выдумок. Потому что настоящие лучи побеждают тьму вернее любых искусственных лампочек.

Мне регулярно приходит рассылка от КЦ "Строгино", и я невольно начинаю улыбаться. Дело в том, что КЦ - по немецки KZ (Ка-Цет) это сокращения от концентрационный лагерь - КЦ "Бухенвальд", КЦ "Дахау". Тут же КЦ - это всего лишь культурный центр. Многие знания - многие печали.

В западной цивилизации  изначально заложен баг, который рано или поздно уничтожит всю систему - право людей быть тупыми. Свобода от дважды два. Право сунуть пальцы в розетку. Право считать, что солнце вращается вокруг земли. Просвещенческая идея, которая тоже, разумеется часть западной цивилизации, постулировала гражданственность знающих. Считалось, что чем больше знаний, чем меньше суеверий и предрассудков, тем разумнее правительство такие граждане создадут. Им не нужен-де поводырь и кормчий. К сожалению, советский, и не только, левые проекты обнулили эту идею, показав, что лучше есть сопли на архаичной дедовской пашне, чем всем дружно строить светлое будущее с помпезными дворцами-метро, музеями и избами читальнями, но совершенно без свободы, а то и просто унавоживая собой идею об этих избах-читальнях, не видя их в глаза. 

В общем, сейчас маятник летит в обратную сторону - праздник непослушания. Будем совать не только пальцы в розетки, но и что покрупнее. А что? Сам черт нам не брат, и вертели мы всех этих Монтескье и Локков на этом самом покрупнее. Подрос по обе стороны океана охлос, оставленный в покое. Для капитализма он был вполне ок - руки-ноги есть, работать на Амазоне могёт, покупает в кредит айфоны - идеальный гражданин! Только вот теперь этот монстр Франкенштейна начинает топить в ручейке девочек. Черт из табакерки выпрыгнул, джин из бутылки ускользнул. Обратно его не затолкать. Когда воспитательницы вернутся, все детишки уже будут измазаны говном, подушки выпотрошены, а иные и шеи поломать успеют. Наблюдаем дальше...

Меня всегда интересовала психология подсудимых на Московских процессах. Почему они, тёртые калачи, соратники Ленина, многие из которых прошли царские тюрьмы, лепетали как нашкодившая ребятня? Наговаривали на себя, поддакивая Вышинскому, признаваясь во всех смертных грехах. И ладно бы, если бы речь шла об отдельных, слабохарактерных личностях, сломленных многолетними преследованиями, пропесочиваниями на собраниях, где их заставляли каяться, вроде Каменева и Зиновьева, но и "левые" - Пятаков, Радек и "правые" - Бухарин, Рыков и проч вели себя примерно одинаково. Ведь ясно было им, что никакой пощады им не ждать, что ждет их восемь грамм свинца в затылок по рецепту товарища Сталина. Встать и сказать - всё это балаган, постанова, мол, а судьи кто? И далее по тексту... Психология!

Артур Кёстлер как никто другой знал эту психологию. Это наверное уникальный случай, когда человек бывал практически везде, где происходили важные события второй половины двадцатого века. И в Испании с Франко он повоевал, и по СССР путешествовал, от гестапо бегал, дружил с Сартром и Камю. Убежденный коммунист, Кёстлер разъезжал с заданиями Коминтерна по всей Европе и не только, но под впечатлением от Московских процессов 1936-38 положил партбилет на стол. С началом войны писатель был интернирован.

Всего десять лет назад в архиве цюрихской библиотеки был найден немецкоязычный оригинал романа Артура Кёстлера "Солнечное затмение/", известный ранее лишь в обратном переводу с английского самого автора. Этот английский текст Кёстлеру помогла составить его тогдашняя спутница жизни Дафна Харди, а оригинал пропал на 75 лет. 

Когда-то я с восхищением прочитал замечательную повесть Фернандо Пессоа "Банкир-анархист", представляющую собой гирлянду последовательных рассуждений, аргументацию главного героя почему единственная возможность стать подлинным анархистом это стезя банкира. (Всем советую ознакомиться с этим интеллектуальным фейерверком). Кёстлер совершает нечто подобное. Он тоже ведет нас чередой бесед, рассуждений, логической лесенкой, ступенька за ступенькой к выводу о необходимости оговорить себя, признаться в контрреволюционной и террористической деятельности. В начале кажется, что Рубашов не перечеркнет весь труд своей жизни. Он прошел уже тюрьмы и заключения, он не робкого десятка и сможет в нужный момент сжать булки. Интересно, что в единственных собеседниках его по перестукиванию в тюрьме оказывается настоящий контрреволюционер, и оба вдруг испытывают нужды в условиях строгого одиночного заключения. 

С Рубашовым в лучших традициях работают два следователя - один добрый, бывший соратник Иванов, подыскивающий ключик элегантно, действующий поблажками и убеждениями и Глеткин - молодая поросль, выдвинувшаяся после первых чисток среди чекистов и не знающая никакой пощады. Подследственного лишают сна, еды, прогулок. Он теряет счет времени и в таком состоянии подходит к важнейшей очной ставке, которая должна подтвердить его участие в подготовке покушения на первое лицо...

Назвав его по имени, Кёстлер привязал бы свой роман к конкретным историческим обстоятельствам, а он как раз хотел придать ему универсальный характер философской притчи. Нечто вроде разговоров Иешуа и Пилата у Булгакова. Очень много было спекуляций, что роман вовсе не про СССР, а про нацистскую Германию и "Ночь длинных ножей", или даже про франкистскую Испанию, в тюрьме которой автору пришлось посидеть. Несмотря на то, что некоторые элементы (русские фамилии) указывают на Советский Союз конца тридцатых, это скорее внешняя канва. Рассуждения следователя Иванова могли бы принадлежать и Гарднеру в "Обезьяна приходит за своим черепом" Домбровского и даже товарищу Дутю в свидетельстве Рити Пана "Уничтожение" о зверствах "красных кхмеров";

Объективно величайшие преступники в истории, — продолжил Иванов, — это не преступники типа Нерона или Фуше, а преступники типа Ганди и Толстого. Внутренний голос Ганди сделал больше для предотвращения освобождения Индии, чем британские пушки. Продать себя за тридцать сребреников — честное дело; те, кто следует своей совести и внутреннему голосу, продает человека. История по своей природе аморальна; у истории нет совести. Пытаться управлять ею в соответствии с максимами воскресных проповедей – значит оставить всё как есть и вбить палку в колеса прогресса. Вы это знаете так же хорошо, как и я. Вы знаете, что здесь поставлено на карту,

Почему "Солнечное затмение"? Может быть потому что Кёстлер еще не утратил веру в Город-солнце? Считал, что тоталитарный вираж социализма временный и исправимый перекос? А может его безжалостный и стоивший ему клейма ренегата роман был призван закрыть испепеляющее светило непреложной логики, чьи лучи-законы не знают пощады и сжигают Рубашова еще до того, как 8-граммовый свинцовый шарик отправляет его в вечность?

На повестке дня, после 10-дневного перерыва работа над докладом в Дрездене. Мне надлежит отличиться. Кто знает как повернется ситуация. Зарекомендовать себя на кафедре никогда не помешает, даже если непосредственных барышей, кроме небольшого гонорара, это и не принесет.

Поиск работы пока упирается в очевидную проблему отсутствия даты защиты. Я надеюсь получить обнадеживающие сведения на сей счет к концу месяца. Проект в Регенсбурге тоже обещал напомнить о себе в апреле. Посмотрим. Работа над их статьей развлекла и отвлекла бы меня. Список публикаций мне нужно пополнять. Жиро на низком старте, а была бы еще и статейка.

Между тем, начался летний семестр. 

В Освенцим я не поехал, а поехал в Татры. Еще проезжая их в 2012 году по пути в Ужгород со словацкой стороны восхищался их седыми вершинами. Закопане милейший городок, в который обязательно надо вернуться. Все-таки Польша не маленькая страна - из Сопота в Закопане будешь почти весь день в поезде трястись. 

Понял, что моего польского вполне хватает общаться с людьми. А когда польского слова не знаешь, можно сказать по русски и вот тогда меня понимают. А не как многие русские думают, что все в Польше просто не хотят говорить по русски. Это бред. Им также тяжело без подготовки общаться по русски, как нам по польски, но если язык немного хотя бы поучить, то уже кое-как "на перекладных" можно общаться. Я посвятил когда-то год польскому. Теперь этого вполне хватает, чтобы вести плюс-минус светские беседы. Подсел в купе мужик с огромной собакой. Разговорились. Так он вообще сначала решил, что я по польски говорю свободно. Конечно, такая халтура быстро вскрылась, но огромный плюс славянских языков, что даже когда ты не можешь хорошо говорить, то довольно быстро начинаешь более-менее понимать. Поэтому я мог с ним поддерживать беседу, понимая что он рассказывает. А рассказал он много. Мужику 60 лет, и повоевал он и в Африке , и на Балканах, что сделало его пацифистом. Не любит националистов, фанатиков всех мастей, На этой почве мы сошлись. Тогда он поговорил немного с Филиппом по-русски, будучи в восхищении от того, что тот говорит еще и по немецки. Обсудили с этим дядькой фильмы Вайды. Он мне еще других фильмов насоветовал польских. Потом подсел парнишка лет 18 с армянскими корнями. Тот говорил на сносном английском и рассказал тоже всяких историй. Например, про страшную польскую тюрьму в Катовице без окон-без дверей на хлебе и воде и как там сидел его дядя за неуплату налогов. 

Сам Краков весьма-весьма примечателен. Много древностей и красоты. В музеи из-за наплыва туристов не попасть, но даже погуляв по его оживленным улицам проникаешься атмосферой. Были в районе еврейского гетто. Там сохранилась стена. Видели снаружи фабрику Оскара Шиндлера. Видели антиукраинские граффити. Повсюду в городе слышна украинская и русская речь. Если не смотреть новости, то кажется всё гармонично. И все же поезд, на котором мы ехали, шел дальше в Пшемысль. А там граница, война... меньше 300 километров - как от нас до Эйзенаха.  

Встретил мой 39-й день рождения. За следующий год надо много успеть, а будто вчера крутил на 38-й рулетку в Висбадене с Клеманс. 

В ожидании защиты просматриваю варианты с работой - с апреля я формально свободен. Пока все варианты или не подходят по содержанию, или, как говорится, овчинка выделки не стоит. То есть жалкая оплата не оправдывает переезда к черту на рога с кучей побочных трат и усилий на устройство детей и меня самого на новом месте. Закинуто важных три удочки. Посмотрим что они принесут. Если ничего, то придется подвизаться в каком-нибудь архиве или библиотеке. Паниковать пока в любом случае рано.

В ожидании защиты подготовил один доклад, в Лейпциге целиком, а один - для семинара в Дрездене на десять процентов. Еще читаю главу из диссера коллеги. Развлекло и написание вчерашней статьи для блога и телеграмканала. Буду стараться и в будущем уделять этому время. 

Завтра начинаются пасхальные каникулы, на которых, включая мой др в понедельник, едем в Краков. Надеюсь, удастся там отдохнуть, почитать, узнать много нового. Подумываю съездить в Освенцим. Агнешку, к сожалению, в Кракове не встречу. Они не едут. А жаль! Но она рассказала мне максимум о том, как с пользой провести время в ее родном городе. 

Читаю Гюго - "Девяносто третий". Постоянно думаю о том, что у нас же тоже должен быть такой роман - Девяносто третий! Почему Быков его еще не написал?

Записался на китайский язык - последний семестр, когда я могу бесплатно ходить на языковые курсы универа. 

Снова привел себя в божескую форму и продолжаю приводить. Чувствую себя намного лучше. 

Очередная лирушная годовщина - 21 год.