Клубок мотивов, разношёрстные предрассудки и недосформированные в мнения ожидания, в финале указующий перст настроения — всё это определяет и предопределяет выбор предназначенной нами к прочтению книги. Стоит ли игра свеч? В конечном счёте мы жертвуем ей самым дорогим — временем. И вниманием, которого в обмен на насупленное молчание — нос уткнут в текст — или долго не гасимый в спальной назойливый свет несмотря на поздний час, лишаются наши близкие.
Знакомому с творчеством Лео Перуца терзания перед книжным шкафом даются несказанно легче. Это уже не мука, а скорее лёгкая истома человека, открывающего свёрток с подарком, прекрасно понимая, что прыжок в неизвестное не может длиться долго. Это потому, что всякий, кто прочитал хоть одну вещь венского кудесника, уже избалован, требует продолжения банкета, окрылённый знанием, что инвестированное в чтение время не пропадёт втуне. Что вновь представится возможность испытать давно забытое, утраченное на длинных ночных перегонах размеренного хода книг толстенных классиков, чувство жгучего погружения в россыпь букв, когда порой проезжаешь свою остановку, засиживаешься-залёживаешься, теряя счёт страницам, главам, времени и месту. Когда в порыве возбуждённого соучастия, сопереживания скачешь на два абзаца вперёд только для того, чтобы узнать не пропал ли уже в этом будущем в прошедшем герой или же, наоборот, намеренно тормозишь, перечитываешь только что проглоченное впопыхах, но уже стараясь взвесить каждое слово, оценить каждую деталь, перевести дух перед грядущими виражами сюжета. Другой возразит — чем читать Перуца не лучше ли перечитать "Графа Монте-Кристо" или майнридова "Морского волчонка"? Нет. Детская восторженность перед выкрутасами из огня да в полымя героев приключенческих романов не возродится сызнова — её время ушло. Испытанному золотым фондом мировой литературы вкусу подавай блюдо изысканнее, тоньше, интенсивнее в накале невыносимого саспенса. Сюжеты Перуца суть шахматные задачи. Мат в двадцать ходов-двадцать глав. Как я уже писал в заметках о "Шведском всаднике", ключевая и очень занятная особенность перуцевского мастерства — фора, которую писатель даёт читателю. В тривиальных детективах и приключенческой беготне читатель несётся по страницам за таинственной разгадкой, тайной, ключом, которым открывается и заводится всё произведение. Кто это там воет на болоте? Кто убил престарелого дядюшку? Найдут ли искатели сокровищ клад или же одни тусклые черепки? Лео Перуц считал подобное построение сюжета недостойным своего писательского внимания. Т.н. "разгадка" в его вещах кочует из начала в одних, в середину в других вещах, а в конце читатель, даже зная битые полкниги что к чему, всё равно сидит разинув рот и подбирает разбредшиеся по смятенной голове мысли.
В "Между девятью и девятью" этот самый ключ, фишка, как бы сейчас сказали "спойлер" брошен в седьмой главе. Однако и издатели, совершенно не сомневаясь, поместили его в аннотацию. Ибо им прекрасно известно, что не подобные фокусы являются несущими стенами в изобретательных конструкциях романов Перуца. А постоянно накатывающие волны напряжения, а также невероятные и казавшиеся невозможными повороты действия, когда только остаётся нестись глазами вперёд, вперёд, дальше к точке относительного покоя, потому что промежуточный занавес у Перуца, знатока читательской травли, падает регулярно.
Страшный рохля по характеру, а по призванию вечный студент и репетитор Станислаус Демба, рыщет по старорежимной Вене в поисках денег, еды, помощи. Быть может в этих поисках ему сопутствовало бы больше удачи, если бы не одно обстоятельство — на его руках наручники, которые он трепетно скрывает от посторонних глаз под пелериной. Как назло деньги ему нужны позарез. Ведь он безумно влюблён в Соню-как бы сейчас сказали "офисный планктон", а та, в свою очередь, по весьма меркантильным причинам предпочла фанфаронишку и "дутого ноля", но при деньгах, который вот-вот увезёт её, изнывающую от рутины, в путешествие в Венецию. Демба слепо убеждён, что его дело ещё не пропало — стоит только раздобыть средств дабы Соня отправилась в путешествие именно с ним, а не с ненавистным соперником. Ретроспективно мы узнаём каким именно образом на него оказались надеты наручники — в доме у скупщика антиквариата, которому он принёс вынесенные ранее из библиотеки ценные книги, его едва не задержали полицейские, от которых ему удалось сбежать, прыгнув — "Свобода! Свобода! Свобода! Всего лишь один день, двенадцать часов свободы!" — с чердака злосчастного дома... Весь его изумительный внутренний монолог мастерски уложен в 2, две, секунды! Как напоминание о чуть не потерянной свободе, клеймо, несмываемый след, делающий из Дембы отверженного, на нём остаются наручники с первой до последней страницы. Всё. Это канва. Остальное — встречи, комичные, чем-то напоминающие то раннего Чехова, то в своём безудержном комизме Зощенко, ситуации, в которые попадает несчастный Демба, в отчаянии бросивший вызов своей частичной несвободе и, конечно, своей любви, аллегорией чего можно посчитать наручники. Именно в отдельных главах, посвящённых порой кажущимся безвыходными положениям, в которых очутился Демба, разворачивается в полной мере дар Перуца-математика, комбинатора, демиурга, уж простите мне это пошлое словечко, своего собственного мира, в котором редкое ружьё не стреляет в ненужный момент. В конце этой головокружительной, бесшабашной одиссеи, по ходу которой изначальный скепсис, даже презрение к вспыльчивому и примитивному в бездумном следовании собственным страстям Дембе сменяется уважением перед его настойчивостью, в конце существовавшего лишь в голове его самого пари — "если я добуду деньги, ты поедешь со мной!" стоит вот это высеченное в белизне страницы предложение: "Что для него теперь было в деньгах! Это были раскрашенные бумажки, больше ничего." Подводя итог этого безумного дня между 9 утра и 9 вечера Демба признаётся: "Я желал лишь свободы, но теперь так устал, что желаю одного: отдохнуть." Однако Перуц был бы не Перуц, если бы оставил читателя с миром отправиться к книжному шкафу ставить роман на недавно — с его книгами не бывает иначе — покинутую им полку. Финальный поклон уводит всю вещь в какие-то заоблачные высоты и становится грустно, бесконечно грустно, да, пожалуй, и боязно — не заблудиться бы во всех этих совершенно кафкианских зеркальных лабиринтах величественного здания вымысла, всю громадность которого понимаешь лишь взобравшись на последний этаж. Следуя в этом самому Станислаусу Дембе в его самоосвободительном намерении.
Что это за роман? Шутка, эпиграмма, эксперимент, фокус? Всё из зерна — "Я никогда не знал, что в течение одного дня человек так часто пользуется своими руками." Но это только самый верхний пласт, фасад. За ним чудовищная аллегория "Великой бойни". И лишь из послесловия, которым снабжено издание романа, читатель узнаёт, что "Zwischen neun und neun" был написан Перуцем во время длительного выздоровления от тяжелейшего ранения, которое он получил воюя в рядах австро-венгерских войск на Восточном фронте. Сам автор указал на ставшую ему лишь позднее ясной параллель — судьба Станислауса Дембы это судьба закованного в цепи человечества. А железный детерминизм в метаниях венского репетитора и знатока античных языков — неукротимая цепь причин и следствий, приведших мир к катастрофе Первой мировой войны. Гениальная аллегория несвободных, но вынужденных предпринимать шаги держав, обманутых и преданных своими же правительствами народов; аллегория роли слепо-глухо-немой фортуны в судьбах миллионов, бесправия сильных и всевластия слабых, принимающих за собственную силу чужую гравитацию. А в итоге... понимание тщеты потраченных и оплаченных кровью сердца романтических заблуждений.
Всё это — возня Перуца с читателем и его, при этом, чрезвычайно ненавязчивый с ним диалог. И, разумеется, "Zwischen neun und neun" вполне можно читать словно сборник комичных, захватывающих, магических, да-да, не зря любовь Борхеса к Перуцу, магических историй. Всё это неизменно из романа в роман. Как и удивительная, высочайшей пробы, поэтичность некоторых его страниц и столь же высочайшая, неизбывная в головокружительном послевкусии первых, после финальной точки, мгновений, сладкая грусть. Неизбывная сладкая грусть.
Несколько цитат из романа, переведённых одним из пользователей Ли.ру.