Недавно снялся в сериале "детективы". Интересно. Снеялся и забыл, посмотрел несколько первых серий, а меня все не показфывают и не показывают. Я устал. И забыл. И вдруг Мне позвонили друзья и сказали, что по 1 каналу я избиваю женщину. Еле успел к финалу схватки. Да. действительно это была фишка. как я избивал эту несчас тную жертву моей алчности. режиссера неустраивала наигранность и неестсественность ударов. тогда я стадл избивать ее по взрослому. Сломал нос, вывихнул руку.
- Отлично! Потирал руки в восторге режиссер! Гениально! Еще один дубль!"
Мы от работали с ней десять раундов, пока наконец-то не удовлетвори ли режиссера.
Завтра выходит первая часть материала об этих съемках.
Но рассказы мне нравится больше. Я их пишу джля души.
Вот последний. О Колобке, жертве безумной кулинарной человеческой мысли!



Причуды неразделенной любви

Мудрая притча

«Любви не только все возрасты покорны, но и все сущее на земле!». Так думал Колобок, закусив в отчаянии губу. Вторую неделю Колобок беспробудно и беспросветно бухал, чтобы отключиться от жестокой реальности, уйти в мир грез и глюков. Но это у него не получалось. Всякий раз, просыпаясь, он сталкивался с беспощадной убийцей-действительностью. Он не мог заснуть вот уже третью ночь, ворочаясь с боку на бок. Колобок сидел в кровати, свесив ноги с нее, и курил сигары одну за одной. В голове среди клубов дыма метались, словно овцы, напуганные грозой, тяжкие мысли. «Что ж за гадость – эта ваша любовь, если от нее такие мучения!» - в отчаянии шептал он сквозь слезы, с силой шлепнув себя по ляжкам, так что мука поднялась столбом.
Дело в том, что наш Колобок влюбился. Влюбился, как мальчишка, безоглядно, беззаветно, беспросветно, безответно. Влюбился в беззаботную и пустую хохотушку Вафлю. Когда он в пивной поделился своим счастьем с закадычным дружком Крекером, тот от души рассмеялся.
- Старик! Да она же - полное Динамо! С половиной отдела шашни крутит! И с Кренделем, и Батоном, и Круассаном, и с Пряником, с Чуреком! И даже, - он оглянулся кругом, не слышит ли кто, и сказал шепотом – с Лавашом Чурчхеловичем! И ты – туда же! Посмотри, сколько классных булок кругом! Очнись, пузан деревенский! Она не твоего поля ягода!
Сухой, жестокий Крекер даже не почувствовал, какую рану он нанес нежной душе Колобка свой суровой правдой. Сам Крекер всю жизнь прожил в Москве с сухой, тощей галетой, да имел всего лишь одну постоянную любовницу - Сушку, и, похоже, никогда никого по-настоящему не любил. К провинциалу Колобку он относился со снисходительностью и с иронией.
С Вафлей Колобок познакомился в ночном клубе.
- Классная у тебя прическа, мэн! Типа, как у «Продиджи!»! Или Моби! – сказала она, трясясь словно шаман в странном танце. Колобок, будучи от рождения лысым (последний кудрявый волосок удалила из его теста при зачатии еще покойная бабка) не понял, прикалывается она, или говорит серьезно.
- Сережка Зверев замутил! – зачем-то соврал он тогда, и покраснел при этом.
Колобок по хорошему завидовал панку Ежику и хиппарю Дикобразу, их жесткой и красивой гриве. Тот памятный вечер Колобок с Вафлей провели вместе. Он пел ей песни, смешил до слез, катаясь по полу в нижнем брейке. Однако, провожать ее до дома пошел тупой и прямолинейный солдафон – Расстегай. Чем они занимались у нее дома, страшно даже представить! От досады Колобок махнул еще один стакан коньяка и закурил.
Колобок много слышал о безумных страстях, бушующих в среде хлебобулочных и кондитерских изделий, но сам всего лишь раз в этой жизни познал радость плотской любви. Случилось это лет пять назад с мягкой, поддатой и податливой Шарлоткой. Все происходило не так, как представлял себе Колобок. Пыхтение, сопение, и пустота! Разве это можно было назвать любовью? Именно тогда впервые Колобок убедился в легендарной женской тупости: создавая свое творение, Бабка не предусмотрела того, что Колобок – мальчик! Она не вылепила даже жалкого подобия первичного признака!
С тех пор Колобок не верил в реальность существования этого чувства. Оно было подобно привидению: все о нем говорят, но никто не видит! Хотя, по полицейским сводкам, Колобок знал, что это чувство может довести до преступления и до безумия и, поэтому боялся его. Но избежать Любви ему не удалось.
- Что есть любовь? Или это высшая степень эмоционального положительного отношения к индивидууму, или же тупое, животное стремление к продолжению рода? Если это так, то зачем это мне? Я – не животное! Я существо высшего порядка! Я – творение рук и разума венца творения!
Колобок махнул вдогонку еще стакан коньяка и совсем размяк.
- Я не должен размякать, - вслух рассуждал он, - я должен быть твердым и мужественным! Да! Я – Колобок, а не оладь, какой-нибудь! Не вонючий чебурек, не бесформенный драник, и не прилизанный, женственный Бриош! Я круглый, правильный и идеальный Колобок. Да, я деревенский! Но я – экологически чист! А она – вафля! Кусок подслащенной материи! Вульгарная, пошлая, развратная Вафля! Ха-ха-ха! Кулинарная попса!!! Мне смешно!
- Я порву этот Расстегай на части, как Блин! – непослушными губами шептал Колобок, доливая в стакан остатки коньяка. Перекатываясь из стороны в сторону, неверной походкой Колобок выкатился на улицу.
- Хле-е-е-еб всемуу-у-у- голова-а-а-а-а-а! – заорал он во всю мошь в ночное пространство. – Конфетки-бара-а-а-аночки! Каравай-каравай – кого хочешь, выбирай! Долой абсурдную и неправомерную абсолютизацию биологического начала в любви!
Он слабо помнил, как повстречал какое-то рыжее животное, которое шептало какие-то сальности ему на ухо слюнявыми губами. Очнулся он в сырой, сочной траве, на лесной поляне. Во рту было сухо. Голова трещала. От него шел пар.
- Что это со мной? – тревожно принюхиваясь к незнакомому запаху, исходящему от него, думал Колобок, ощупывая себя, оглядывая, и не узнавая. Он утратил прежнюю форму, и был уже не круглым и правильным, а продолговатым, колбасообразным, коричневым существом третьего порядка, творением животного происхождения.
- О! Дьявольщина! До чего же я докатился! Во что же я превратился! – с отвращением зажав нос пальцами, думал Тот, кто еще недавно назывался гордо – Колобок. Ему вдруг вспомнились сладкие ароматы сахарной пудры, ванили, корицы, какао и шоколада, которыми был наполнен пошлый и праздничный мир его недавней жизни.
- Вот, что делает неудовлетворенная потребность в любви с Колобками! – криво ухмыльнулся Колобок. – Фрустрация, и как следствие, необратимое ухудшение соматического и психического состояния.
- Эй! Новенький! Катись сюда! – призывно махали руками и кричали ему из-под дрока две прехорошенькие козьи какашки.
- А они, ничего! - уныло подумал Колобок и, пожав плечами, не спеша, с достоинством покатился колбаской в тень невысокого дрока, к новой жизни.

Спасибо всем, кто все это время писал мне хорошие письма. жаль, что я такой своеобразный пользователь, который не знает, как писать ответы. Но все еще впереди.

Только что вернулся из Одессы. Встретился со старыми друзьями, бывшими курсантами мореходки Все занимаются] чем угодно - т олько не мореплаванием. Стали солдидными и старыми уставшими от жизни людьми. Я не мог их вызвать посидеть в кабак. после работы им хотелось посидеть дома, за бутылочкой. А все потому что дружбыф меж нами не было. Было только курсантские будни, тяжелые и скучные. Но со своими прибамбасами.

А заодно и вот новый добрпый такой рассказ. По поводу того, как сгорела "Кллмсомолка" дело в том, что пожарники кое что унесли из кабинетов. такая есть добрая традиция. Вот об этом и рассказ.

Называется:

Влюбленный в огонь


Пожарник Бухлов больше всего на свете любил тушить разные библиотеки, читальные залы, архивы, книжные букинистические магазины, или, на худой конец, квартиры каких-нибудь профессоров, писателей, книголюбов, работников библиотек.
- Петрович! – обращался он к командиру пожарной части №12461954/2674008, где он имел счастье работать, - там, в Фекальном тупике, опять книжный склад горит! Пошли меня! Я тебя очень прошу! Как друга! - и Бухлов незаметно совал в карман командиру мятую зеленую купюру.
- Ясно дело, Абрамыч! – командир улыбался широкой улыбкой, делая вид, что не заметил неловкого, смущенного движения Бухлова, - Кого же я, кроме тебя пошлю на такой объект! Поезжай! Только не забудь, пожарную кишку и багор!
И Бухлов, схватив багор и кишку, стремглав садился в пожарную машину, и спешил к горящим сокровищам человеческой мысли.
- Побыстрее, пожалуйста! – торопил он ветерана пожарного тушения, водителя Израйлича, засовывая ему в карман помятую зеленую купюру, - а то все сгорит!
- Все не сгорит, Абрамыч! – успокаивал его Изралич, делая вид, что не замечает привычного жеста Бухлова, и переходил на вторую скорость. – Что-нибудь да останется! Это закон сохранения материи!
Молодые пожарники почтительно расступались, когда на пожар приезжал Бухлов, главный специалист по пожарам в книгохранилищах.
- Пятая категория! – удовлетворенно крякал Бухлов, восторженно глядя на бушующий огонь.
- Ну-ка, сынки, побрызгайте меня водичкой ключевой! – кричал он друзьям. Пожарники направляли на него мощную струю, и Бухлов, махнув стакан спирта для куража, накрывшись мокрым брезентом, бросался в бушующую стихию, навстречу с прекрасным. И если другие, неопытные пожарники по наивности сразу кидались искать спиртное, золото, драгоценности, деньги, ауди и видеотехнику, то не таков был Бухлов! Опытным взглядом, окинув площадь возгорания, он каким-то необъяснимым чутьем определял, где лежат самые ценные раритеты, шедевры классики, которые нужно спасать в первую очередь. Он подставлял стремянку и взмывал к потолку,к верхним полкам, находил по указателям нужные тома и, склонившись, скрупулезно изучал книгу: кто написал, о чем книга, когда издана, кем, где, какова ее рыночная стоимость. Затем, как бывалый охотник, складывал нужные книги в переметную суму.
- Ну, как сегодня улов, Абрамыч? – хитровато, по-доброму, посмеивались коллеги, по обыкновению собравшиеся после пожара делить собранные за время тушения материальные сокровища.
- Вы не поверите, друзья! – радостно возвещал Бухлов, выкладывая на стол фолиант, со слегка обгоревшим корешком. - Но я сегодня натолкнулся на «Магию, каббалистику и теософию» Георга фон Веллинга, 1721 года издания. Именно на данные этой книги опирался великий Гете, когда писал своего «Фауста»!
- Ни хуя себе! Ебаный в рот! Дашь почитать? – шумной толпой окружали букиниста друзья. - И мне! И я хочу! Абрамыч – продай!Давай меняться на мой «Ауди-100»! Я за вами буду! За мной не занимать! А ты тут не стоял!
Шум поднимался, словно в парламенте при принятии непопулярного закона. Постепенно к пожарникам пришло осознание того, что они живут неправильно, размениваясь на материальные мелочи, полностью отдавшись во власть чистогана. Вскоре Бухлов стал с ревностью замечать, что многие пожарники перестали приносить с пожаров золото, бухало и драгоценности, а стали выносить книги Светония, Аристотеля, Плутарха, Авиценны, Маркса и Энгельса. А когда командир рассчета Пуканюк-Задульский выложил на стол «Изборник» 1076 года, Бухлов от зависти упал в обморок. Еле откачали.
Дело в том, что Бухлов был заядлым, маниакальным книголюбом, букинистом. За десять лет работы пожарником он собрал библиотеку, которой позавидовала бы, пожалуй, библиотека Конгресса США.
Дома, на книжных полках у него стояли: полное собрание сочинений Мольера в издании Маркса, «Этимология» Исидора Севильского, пожизненные издания Гесиода, Фонвизина, «Бруски» Федора Панферова, «Легенда о мудрой ханше Мандухай» неизвестного монгольского автора 15 века, черновик рассказа Тургенева «Му-му», «Исповедь» Руссо, «Капитализм и шизофрения» Делиза, «Шакунтала» Калидасы в переводе Форстера, «Чапаев» Фурманова. На чердаке хранились подшивки газеты «Искра», журналов «Северная пчела» за 1826 год, «Русский инвалид» за 1890-96 гг.
У Бухлова была даже прижизненное издание «Илиады» Гомера в твердой папирусной обложке и прижизненное издание заповедей Моисея.
Следует заметить, что Бухлов не сразу стал пожарником. Сначала он работал простым писателем. Писал романы, повести, иногда, когда уставал от прозы, просто – стихи. Стать пожарником ему помог случай. Однажды, гуляя по улице, вынашивая сюжет очередного шедевра, он увидел, как горит национальная библиотека. Зрелище горящего здания так очаровало и потрясло его, что в каком-то сомнамбулическом забытьи он бросился в огонь, и до приезда пожарного расчета, затушил огонь собственной мочою и даже успел вытащить из огня несколько старинных книг (правда, слегка подмоченных).
- Are you o’key? Кто ты, сынок? – спросил восхищенный героизмом паренька, командир расчета Пуканюк-Задульский, поглаживая его по обгоревшей голове.
- Я писатель Бухлов, - ответил тот, прижимая к сердцу спасенные книги.
- Писатель? Тьфу! – сплюнул в презрении старый пожарник, - Бросай ты это неблагодарное бабское занятие! Иди к нам, в пожарники! Только здесь настоящая жизнь, приятель! У нас и зарплата приличная, премии за пожары, льготы разные. Бесплатное лечение ожогов, бесплатный проезд к месту пожара.
Бухлову сразу понравились эти простые, ребята, в смешных, мешковатых брезентовых костюмах, в сверкающих касках, со сверкающими отвагой золотыми зубами.
- А что? – озорно подумал он тогда, - попробую! А вдруг получится? Да и книг на пожарищах можно хороших надыбать в свою библиотеку! А потом снова стану писателем.
Не знал тогда Бухлов, что пожарное дело его затянет в свою манящую бездну навсегда. Не все получалось поначалу у молодого пожарника Бухлова. Иногда забывал во время пожара открывать пожарный кран, или закрывал не ту заглушку. Путался в пожарных принадлежностях: в ломах, зенкерах, матуарах, пуансонах, штаберах, стуслах, приперках. Мог запросто вместо штихтевального мушкеля, засупонить пассальную рохловку, шершебельную распальцовку, шнобельный крейцмессель или штангенрейсмус замусонить. Ребята на первых порах посмеивались над неопытностью Бухлова, но потом привыкли. Постепенно из молодого пожарника он превращался в старого, матерого виртуоза пожарного тушения.
Его называли за глаза «Паганини пожара». Он изобрел свой, уникальный способ тушения пожара: сначала вытаскивал ценные книги, а потом уже тушил собственно пожар. Этот метод получил название «книжный», его изучали в высших пожарных академиях. У Бухлова появились ученики, последователи. Его приглашали на международные конгрессы пожарников, вызывали на тушение горящих библиотек мирового масштаба. Он тушил библиотеки в Каире, Вашингтоне, Басре, Ширазе, Афинах, Вашингтоне (еще раз), в Адисс-Абебе, и даже библиотеку пенсионного фонда в Баковке.

Бухлов приучил к чтению весь коллектив пожарной части. С его приходом у ребят изменилось отношение к книгам. Из комнаты отдыха убрали телевизор, фужеры, презервативницы и пепельницы, зато поставили книжные стеллажи. В свободное от тушения пожаров время парни предавались страстному чтению.
- Абрамыч! Извини, что разбудил. Тут вот книжка горит… Справочник по металлургии. Вытаскивать? – звонили среди ночи Бухлову, с пожара друзья.
- Автор? – спрашивал Бухлов.
- А.В. Занюхич.
- Год издания?
- 1790.
- Бери!
- Абрамыч! Вот тут книга «Приватизация в России».
- Ха-ха-ха! – смеялся от души Бухлов, - В художественном плане это жалкая претензия на позитивистскую научность, не отягощенную принципами российской морали, и омерзительные попытки рациональной верификации иррациональных актов интуитивного усмотрения. Гавно, в общем! Пусть горит!
- Абрамыч! Выручай! Аристофан хороший писатель?
- Ты что! Это же «Лисистрата», «Плутос»! Величайший представитель греческой комедии! Со смеху помрешь! Бери, конечно!
- Abramich – иногда сквозь шум и треск горяших деревянных перекрытий, раздавалась иностранная речь, - It’s Harry Bellow from New York disturbs you! We have a fire in the national library of state Arizona. Tell me please, " Carried away by the wind " by Mitchel - is a good book? Whether I should salvage it from a fire?
(“Абрамыч! Это Гарри Беллоу из Нью-Йорка. “Унесенные ветром” Митчел стоит спасать?” перевод авт.)
- Yes! – горячо шептал в трубку Бухлов, стараясь не разбудить безмятежно спящую жену - Certainly! Certainly! It is a masterpiece of human thought!
(Конечно! Перевод авт.)
В одну прекрасную майскую ночь, когда соловьи будоражат сердца влюбленных своим томительным пением, когда сверчки, очнувшись после зимней спячки, начинают свой виртуозный дивертисмент, а влюбленные лягушки квакают столь пленительно, что кажется, что каждая из них – прекрасная заколдованная принцесса, в комнату рекреации пожарной части №12461954/2670048 ввалился разгоряченный пожаром, дымящийся бригадир пожарного рассчета Пупков-Коряченский. На его обугленном лице сверкала блуждающая белоснежная улыбка. Глаза сияли задорным блеском. Ведь для настоящего пожарника – хороший пожар – всегда праздник драйва, это безудержное извержение адреналина, (напоминающее поллюцию солдата первогодка), без которого влюбленным в пожар людям уже трудно себе представить себе дальнейшую жизнь.
- Слышь, Абрамыч! Айда на пожар?
- А что горит? – зевая оторвался Бухлов от чтения поэтического сборника «Песнь желтых зубов» эфиопского поэта Асефа Гэбре Марьям Тэсэма.
- Квартира.
- Квартира? Смеешься? На квартиры я давно уже не езжу. Ты же знаешь! Если бы библиотека.
Через пять часов зашел обугленный пожарник Хучков.
- Еле затушили! Все, в общем, сгорело! – вытирая пот, кровь и слезы, удовлетворенно крякнул он, - Глянь-кося, Абрамыч, что я там надыбал-с. Последнее, что успел вытащить. – и выложил перед Бухловым слегка подкопченный фолиант. Нет! Сердце Бухлова замерло, потом оторвалось от грудной клетки и взмыло куда-то в глотку, отчего перехватило дыхание.
- Что с тобой, Абрамыч! - Хучков, затушил бычок и склонился над рухнувшим на пол Бухловым.
- Чья это квартира? – прошептал побелевшими губами Бухлов.
- Пожарника какого-то, говорят! А что?
Бухлов обреченно закрыл глаза. Он знал, что в мире есть всего один пожарник, у которого имеется прижизненное издание «Илиады» Гомера.

Александр Мешков

Как поссорились Маркиз де Сад и Леопольд Захер Мазох

Были времена, когда (извините за выражение) Захер Мазох и Маркиз де Сад были друзьями, что называется, не разлей вода. Куда Захер, туда и де Сад.
- А что, Донасьен, (так звали де Сада), - говаривал ему бывало Захер, не пойти ли нам по бабам, в смысле по дамам?
- Отчего же-с, Захер-с, с превеликим-с удовольствием-с. – отвечал де Сад, или как его в шутку называл Мазох – «де Зад».
И шли они по дамам, и попирали их направо и налево, производили с ними активную и пассивную флагелляцию. Уж и не счесть, сколько они их поперли! Несть им числа. Попирали девиц легкого поведения, простолюдинок, служанок и прачек, белошвеек и молочниц, но не чурались и маркиз и баронесс, графинь и княгинь. А однажды даже чуть было не попрали королеву, но что-то их остановило: может быть, священный трепет перед государственной символикой – короной. Да и мешала эта корона во время попирания. Кололась то в глаз, то в ухо, то в горло, то в нос.

Так они жили, поживали, дам попирали. Маркиз время от времени садился в тюрьму за извращения, то в тюрьму Экс, то в Бастилию. Время от времени он сбегает из тюрем и ссылок и снова и снова принимается за старое. А старое, это вспомненное новое: то есть - половые извращения.
Но однажды за бутылочкой старого бургундского вина заспорили Маркиз Донасьен-Альфонс-Франсуа де Сад с Леопольдом фон Захер Мазохом: что лучше: когда тебя бьют, или когда ты даму мутузишь.
- Понимаешь, Донасьен-Альфонс-Франсуа, - говорил Захер, - страдания, доставляемые тебе прекрасной Богиней, это высочайшее наслаждение, дарованное нам небесами! И потом, бить женщину – аморально!
- Да, ну, За-хер! Что ты буробишь! – возражал Донасьен-Альфонс-Франсуа, с негодованием отпивая из своего бокала добрую половину, - что хорошего в том, что тебе мочит какая-то мокрощелка. Вот когда ты задашь ей трепку, это другой разговор!
И потом, в мире нет абсолютного понятия Добра и Зла: физическое зло, вредящее одним, служит счастием другим! Все относительно!


- Это пантеизм, деизм, и моральный релятивизм! – покачал головой Мазох, - По-моему, по настоящему любить можно только то, что выше. И женщина-деспот, которая подчиняет тебя своей красотой, имеет право попрать тебя и побить хлыстом!
- Мерзость, какая! – сморщился де Сад, - А за пантеизм, ты вообще по харе сегодня схлопочешь!
- Правда? – с надеждой спросил фон Мазох, заискивающе заглядывая в бездонные глаза Донасьена-Альфонса-Франсуа.
- Вот из-за таких, как ты, Захер, бабы и оборзели, - огорченно констатировал маркиз, - От вас эта чертова эмансипация, в глаз ее дери, будь она неладна. Уж и кулаком бабу не тронь, хлыстом не постегай! Что за времена! Совсем распустились, дьявольское отродье! Ты что – за эмансипацию, гад?
- Я за власть женщины над мужчиной, чтобы она имела право побить его хлыстом по заду! – Леопольд мечтательно закрыл глаза.
- Ну, и сволочь же ты и пакостник извращенный, Захер. Хоть ты мне и друг! – воскликнул в отчаянии Донасьен-Альфонс-Франсуа, и, допив остатки вина из бокала, убедившись, что пить больше нечего, плеснул оставшуюся капельку в лицо Леопольду фон Захеру Мазоху. Потом, вытер уста рукавом камзола, со всего удалецкого размаху врезал Мазоху в торец. Захер вывалился из кресла, как ракета «земля-воздух», больно ударился об пол, и от удовольствия аж застонал. Изо рта его трогательно стекала струйка крови.
- Еще! Еще! – протяжно стонал он, выплевывая зубы.
- Щас тебе! – с жесткой иронией ответил Донасьен-Альфонс-Франсуа, - Жирно тебе будет, еще и кайф ловить, мерзкий предатель мужской популяции.
Хотя руки у маркиза чесались! Он тогда их просто демонстративно почесал, чтобы радости противнику не доставить.
- Ну, хоть разочек! – умолял бывшего друга фон Мазох. – Ну, хоть пинка под дых или щелбан в голову!
- Нет, нет и еще раз нет! Ноу! Нихт! – твердо ответил маркиз, шатко поднялся с кресла. – С этого момента ты мне не друг и не товарищ более!
- Ну, хоть саечку! Или фофана!
- Хрен тебе, а не фофана! – отрезал маркиз и, громыхая шпагой, гордо вышел вон.
Так разошлись пути этих, по сути дела, прекрасных людей. Маркиз отправился на нары в Бастилию, срок досиживать, а фон Захер-Мазох пошел, описывать свои похождения. Они разошлись навсегда, но дело их живет, и будет жить в веках!

Александр Мешков

Анна Каренина возвращается

(сценарий блок-бастера)

Темнота постепенно рассеивалась. Откуда-то слушались какие-то незнакомые голоса, жужжание, шипение, сипение, громыхание, постукивание, топот, шепот, пыхтение, кряхтение. Анна очнулась, пошевелила пальцами, рук, потом ног, потом рукой, потом ногой, задом, передом и, наконец - головой. Невыносимо болела шея, голова, в горле - сушняк.
- Где я? – мелькнула первая мысль.
- Кто я? – тут же мелькнула вторая.
Сознание рисовало ей какие-то неясные картины: вокзал, носильщики, грузчики, урядники, обер-почтмейстеры, оберштурмбанфюреры, штабс-капитаны, юнкера, проводники, бригадиры поезда, Его превосходительство князь Нарышкин, филигель-адъютант Кубышкин, Его преосвященство, его сын, его дочь, еще какая-то баба, два мужика: толстый и тонкий. Братья Люмьеры снимают на камеру прибывающий поезд. Потом - бац! Рельса! Удар, еще удар и темнота. Анна пощупала шею: шея была в гипсе. Цепочки не было! Сволочи! Над ней склонился какой-то мужчина в докторской шапочке, в пенсне, с чеховской бородкой.
- Ты в порядке? – спросил он, дыхнув на нее перегаром.
- Уже лучше, - прошептала Анна, облизывая пересохшие губы. – Дайте выпить!
- Напугали вы нас, матушка, ох как напугали! – хохотнул доктор, потирая ручки, - Мы уж думали – вам конец! А оно, вишь как, – выбрались! Что значит: молодость берет свое! Да и не только свое. И чужое берет молодость! Я бы, пожалуй, после таких ранений, не выкарабкался! А выпить у меня нет. Вот уже, - он вытащил из кармана часы Буре на массивной цепуре и посмотрел на них, - минут десять, как нет!
- Короче: что со мной было? – выдавила из себя Анна.
- Фу! - поморщился доктор, - Зачем вы из себя выдавили?
- Я нечаянно, - смутилась она.
- Бывает, - понимающе покачал головой доктор, отчего соскочила шапочка. – У меня вот на прошлой неделе…. Впрочем, это не важно. Так вот, матушка, у вас проблемы! Вы покорежили головой правительственный поезд! – печально сказал доктор. – Испортили его окончательно. Передняя часть корпуса – вдребезги, движок – всмятку: восстановлению не подлежит. Премьер-министр в реанимации. – и уже шепотом добавил, - Бежать вам надо! И кстати, - он показал пальцем на загипсованное горло Анны, - вы теперь никогда не сможете делать феллацио!
- О! Нет! Только не это! Да что вы такое говорите! – горячо воскликнула Анна. – Это же не инфлюэнца!
- Увы! – доктор огорченно развел руками. Потом ногами. – Ничего не знаю: только никакого феллацио, чтобы тут не было! Вам теперича с ентим делом феллацио никак не можно! Узнаю – убью!
«Коновалы!» с неприязнью подумала Анна, едва только доктор закрыл за собой двери. Она резво подскочила, словно пять минут назад не лежала бревно-бревном, и подбежала к окну. Во дворе она увидела навороченный Руссо-Балт последней модели 1897 года выпуска. Из него цепью выходили какие-то люди, по виду – работники царской охранки.
- За мной? – лихорадочно билась мысль в клетке ее поврежденного мозга, - Что делать?
Она метнулась в коридор. Заметив, выходящую из ординаторской комнаты медсестру, Анна, на мгновение затаилась, затем короткими перебежками переместилась в комнату. Там она оделась в белый халат и в косынку с красным крестом. И моментально стала похожа на сестру милосердия. На проходной она приветливо кивнула пьяному секьюрити и вышла из больницы. Вскочила в Руссо-Балт и, резко развернувшись, надавила на газ и выехала за ворота больницы. В зеркало заднего вида ей было видно, как из дверей выскочили ошеломленные полицейские и сделали несколько выстрелов ей вслед. Анна торжествующе захохотала. Но, почувствовав боль в горле, прекратила ржать.
- Какая сволочь толкнула меня под поезд? Кому нужна была моя смерть? – лихорадочно думала она.



Через час она была уже возле своего дома. Муж, Каренин Алексей Александрович, ничего не подозревая, читал свежую «Искру» у камина.
- Анечка! Ты? Здесь? – с притворной радостью воскликнул он, раскрывая объятия. – Какими судьбами? Сколько зим, сколько лет?
Анна, схватив кочергу, замахнулась:
- Тебе конец, сволочь! – сказала она. – Ты – покойник!
- Но, почему - покойник? Извольте объясниться! – удивился Алексей Александрович
- Зачем ты толкнул меня под скорый поезд 234?
- Это не я! Зачем мне тебя толкать? Любовницы у меня нет. И быть не может, ты же знаешь!
- В самом деле, не может. Это верно… - Анна опустила кочергу.
- Может быть – Вронский? – предположил Каренин, задумчиво теребя брегет – Он молодой, ему как раз и важно было тебя устранить, чтобы отвязаться от тебя.
- Точно! – воскликнула Анна, - ну, гад, я ему щас устрою!
Она вскочила в свой Руссо-Балт, бросила на заднее сидение кочергу и рванула к Вронскому. Вронский по обыкновению того времени, беззаботно резался с Ржевским в дурака.
- Твоя карта бита! – воскликнула горячо Анна, занося над ним кочергу.
- Анна Аркадьевна, голубушка! Ну что вы, право! – побледнел Вронский, - за что вы гневаетесь на меня?
- А кто меня давеча под поезд толкнули? – испытующе смотрела в глаза бывшему любовнику Анна.
- Це не я! – развел руками Вронский. – Спросите вот у Ржевского! Это очень честный человек!
- Не он! Точно не он, - рассеянно подтвердил Ржевский, пользуясь хаосом, пряча отбитого туза в рукав, - Это факт! Ходи, Андреич!
- А кто же тогда? – настаивала Анна.
- Я так думаю, что это могли сделать ребята из террористической организации «Земля и Воля». – задумчиво предположил Вронский, нервно теребя свой артишок - Они хотели использовать тебя для устранения Столыпина! Вот им и мсти. А нечего тут меня мочить! Что за манера, врываться с кочергой, и мочить порядочных людей. Какой-то революционный волюнтаризм!
- Вот именно, - поддакнул Ржевский, торжествующе доставая из рукава туза. – Ходют тут с кочергами… Покою от них нет! Уже третья за сегодня!


****

Анна мчалась на своему Руссо-Балте, выжимая из него все на что он был способен: все 26 километров в час. Мимо, как в калейдоскопе, проносились села, города, проселки, буераки, реки. Какой-то мужик, по виду грек, сунул в реку руку, и кричал от боли. Его укусил бешеный рак. В ту страшную весну Россию поразило рачье бешенство. Раки, словно с ума посходили: набрасывались на людей (особенно, на греков) и закусывали тех до смерти, потом затаскивали в воду и насиловали. Греки стали покидать сытую и благополучную Россию и возвращаться в загнивающую древнюю Элладу.
Через час Анна была уже на выселках, возле урочища Шелудивого мула. Там обычно собирались революционеры, что бы потолковать о революции, поторговать революционной литературкой, обсудить предстоящий теракт или маевку, побазарить об экспроприации и обобществлении средств производства, о национализации промышленности и банковского капитала, о слиянии борьбы пролетариата за социализм, равенство и братство с борьбой крестьянства за землю, и с национально-осовободительным движением, разоблачить контрреволюционную деятельность партии меньшевиков и эсеров, а заодно и посплетничать про Каутского. Уже подъезжая к урочищу Анна услышала как нестройные, нетрезвые голоса горланят Марсельезу.
- Кто толкнул меня под поезд? – выскочив из машины, замахнулась она на революционеров кочергой. Революционеры вскочили, молча окружили Анну плотным зловещим кольцом.
Первому, подскочившему к ней кряжистому революционеру в косоворотке, она размозжила кочергой башку. Мозги разлетелись в стороны, испачкав косоворотки другим революционерам. Пока те чистились, Анна успела размозжить башки еще трем членам революционной организации «Земля и воля». Потом двум членам организации «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». А двум членам Союза Советских Социалистических республик вырвала с корнем члены. Оставшийся один социал-демократ пытался убежать в урочище, но Анна двумя прыжками настигла его, сбила с ног, и вскочила на него верхом, словно обезумевший джигит.
- Кто меня заказал? – надавила она коленом на революционный пах.
- Отпустите меня, - захныкал, тяжело дыша перегаром, революционер, - у меня дети маленькие. Трое. Мальчик и девочка.
- Не отпущу, пока не скажешь!
- Ну, хорошо, - неожиданно согласился революционер. – Тебя заказал, допустим, сволочь Каутский! Мы хотели просто покончить с царизмом. А ты мимо проходила…. Случайность. Теперь отпускай!
- Обломайся! – ответила Анна, и резко надавила на пах. Революционер испустил дух.
- Фу! – поморщилась Анна. – Здесь русский дух! Здесь Русью пахнет!
Уже в машине, с наслаждением облегченно вдохнув привычный запах бензина, она расслабилась.
- Все! Баста! Революция отменяется! – криво ухмыльнулась Анна, - революционеров больше нет! – и, не удержавшись, громко засмеялась во все свое заживающее горло.
Анна не знала, что в это время, на том самом вокзале, где случилась ее трагедия, из пломбированного вагона уже выходит небритый, слегка одутловатый, лысый человек. И было ему имя - Владимир Ульянов-Ленин. Зарождалась новая эра!

Если бы я писал картину: "Журналист", я бы сделал ее такой панорамой как у Босха:
На переднем плане Президент обращается к народу. Чуть подальше остальные политики, дурные и хорошие, добрые и злые, умные и полные идиоты. Дальше - чувак насилует ребенка, другой - убивает женщину, старушку, старичка, и целую ораву других людей. Потом - пару олигархов в застенках томятся. Сбоку - толпа стеснительных гомиков и лесбиянок: это звезды шоу-бизнеса. Дальше на заднем плане взрывы, черный дым пожарищ, трупы, кровь, окровавленный тела, оторванные руки, ноги, и другие члены. А над всем этим аккуратный журналист, вдумчиво и пытливо анализирует происходящее.
Может быть, когда-нибудь я ее напишу. Маслом.
И рассказ, вдогонку написал.




СКАЗ ОБ ОТВАЖНОМ РЕПОРТЕРЕ

Жил был отважный репортер. Он был настолько отважен, этот репортер, что не боялся никого. В основном он занимался по жизни разоблачением продажных политиков. Как увидит продажного политика, как тут же начинает его разоблачать. Собирает на него компромат. Такой был проныра этот отважный журналист. Он знал все счета продажных политиков, знал он так же кто где шьет себе костюмы, кто сколько берет денег за лоббирование и тех или иных законов. Кто с кем спит, и кто что ест.

Он снимал грязных продажных политиков за постыдными утехами с проститутками, в саунах и на конспиративных квартирах. Он снимал их на операционном столе и во время отправления естественных надобностей. Боялись его продажные политики. А поскольку продажных политиков было много, если не сказать больше, все были продажными, то работы у отчаянного и самоотверженного репортера было хоть отбавляй. И стал он процветать. Кроме того. Что он хорошо получал на телевидении, он еще имел немалых доход с тех политиков, про которых он обещал молчать. Вернее, молчать он не мог, но мог говорить не всю правду.

Ему отстегивали продажные политики всех мастей. Чтобы он только не очень сильно их разоблачал. Знали, что он все равно будет хоть немного но разоблачать. Ну тех. Кто платил, он разоблачал не очень сильно. Так, походя разоблачит какую-нибудь махонькую аферочку. И затихнет. А кто не отстегивал, того он разоблачал на всю катушку. Одного так разоблачил , что его чуть было не посадили. Еле-еле он откупился от судей. Однажды кончилось терпение у продажных политиков. Собрались они на съезд продажных политиков и решили на том съезде отомстить отважному репортеру. Но как? А давайте будем бить его же оружием! Мы сделаем про него разоблачительный репортаж.

Сказано – сделано! Наняли девочек, сняли конспиративную сауну. Позвали туда отважного репортера и стали через дырочку снимать его за постыдными утехами. А наш репортер отважно овладел предложенными ему девочками легкого поведения. Уработал он их в сауне. Можно сказать, на полную катушку. Девочки довольные остались А грязные политики потирают руки за стеной.
-Ха-ха-ха!
Наследующий день репортаж из сауны с девочками обошел все экраны страны. Но отважный репортер только посмеивается. Ха-ха-ха! Мне можно! Я ведь не продажный политик! Я не подзаконен. Расстроились продажные политики. Что же получается, думают они, зря мы ему девочек подогнали? Выходит, мы просто ему угодили и все! Деньги на ветер! Псу под хвост! Ничего не берет отважного репортера. Он только еще большую популярность приобрел у народа. Если раньше его любили старики и старушки, то теперь он стал объектом поклонения молодых домохозяек. И девчат студенческого возраста. И не успел он оглянуться, как на гребне волны популярности стал вдруг продажным политиком. И тогда он перестал с девками хороводиться, поскольку продажным политикам это строго воспрещается. Его даже с Клинтоном стали сравнивать. Его кандидатуру даже потом на должность Президента выдвинули. Но не выбрали.

Однажды я проснулся оттого, что кого-то попираю. Я с радостью на ощупь ощутил, что это, во-первых женщина. Включив свет я с ужасом обнаружил, что попираемая оказалась дряхлой женой моего давнего приятеля. Я поник головой. И вот что я подумал.
Почему так получается, что старичкам нравятся молоденькие, старушкам нраявятся тоже молодые жеребцы, а молоденьким девочкам и мальчикам старички и старушки не нравятся. Тогда я думал именно так. Но с годами понял, что нельзя так утверждать априори. Основываясь только на единичном примере.
Как-то в Афинском аэропорту я наблюдал такую картину, морщинистый, как сухофрукт старичок, стоял возле своего чемодана, а его нежно обнимала необыкновенной неземной красоты девочка, лет семнадцати.
- Дочка, дедушку провожает, - с нежностью, растроганный такой картиной, подумал я. Однако чуть спустя (во временном смысле) я увидел, что она страстно целует его в губы и обнимает совершенно, не по детски.
Вот те на! Геронтофилия, какая-то! Они потом долго целовались долго и страстно, словно Ромео и Джульетта перед смертью, словно два обезумевших от воздержания подростка, перед тем, как самолет унес нас с дедушкой в Будапешт.
Зрелище было жутковатое. Я тогда подумал, что женщины любя богатых дедушек, и платят им за щедрость своей любовью. Одна моя знакомая сказала так:
- Я сужу о степени любви мужчины, по степени его щедрости ко мне. Мужчина должен заботиться обо мне, так учил меня мой отец!
Позвольте! Но, это уже товарно-денежные отношения. Ты мне подарки, я тебе - любовь. И если рассматривать вагину, как товар ( а как же ее еще рассматривать?) То получается, что старички просто покупают себе юную вагину.
Я никогда не видел, чтобы юная красавица, страстно целовала, бедного изнуренного, старичка с клюкой, в старых, залатанных, обвисших мешочком на жопе, мятых брючках, потертых в местах соприкосновения с лавочкой. Но очень часто видел богатых старичков в обнимку с юными леди.
В принципе, правильно говорит моя знакомая, когда судит о любви по степени щедрости. Бедный старичок может подарить ей только брюкву со своего огородика в шесть соток. И то, если это зажиточный старичок.
Да, я видел так же, как целуются юнцы с морщинистыми старушенциями, старатель но имитируя страсть. Но, как правило, это бедные юнцы, и богатенькие Тортиллы.
Любовь старика и юной девы (и наоболрот) противоестественна!)
Хотя, если старик любит юное упругое тело (такое бывавет часто в преклонном возрасте ) то это гораздо естественнее, чем любить морщинистое дряхлое тело.

Мы знаем редкие примеры любви юных дев к бедным старичкам. Но как правило это редкие исключения. И эти несчастные девы, как правило, неизлечимо больны душой. И нуждаются в постельном режиме, в отдельной палате без мебели.
А вот и рассказец на эту тему!!!!


ПОСЛЕДНИЙ ОБЛОМ или ПОБЕДИВШАЯ ПЛОТЬ

- Вот вы говорите, что все бабы суть дуры. А я с этим не вполне
согласна. Я думаю, что вовсе не в этом дело. Я так думаю, что дело
все в вас. Это вы, мужчины, своим поведением вынуждаете нас
казаться таковыми.
Так говорила всеми уважаемая графиня Анна Павловна Разорвако
после разговора, шедшего промеж нас о том, что нынче для своего
благополучного устройства в жизни трудно человека найти порядочного,
почитаемого и обеспеченного в разных смыслах, а таковые встречаются
отчего-то нечасто.

Анна Павловна по возрасту старшей мне
приходилась лет на пятьдесят-семьдесят, оттого я всегда весьма
почтительно слушал ее не перебиваючи. Красивая, высокая, костистая,
,старая, морщинистая, чахлая и бледная, словно баобаб, выросший в
засуху в Аравийской безводной пустыне, с редкой прядью седых
волос, торчащих из-под нанковой фероньерки от Филиппа Трейси,
украшенной драгоценными каменьями, надвинутой по самые лохматые,
кустистые, словно борода, брови, она производила впечатление
человека сурового, мужественного, прошедшего испытания немалые,
изрядно потрепанного на жизненных ухабах и колдоебинах, и оттого
обиженного судьбою. Поправив легкую чесучовую мантилью от Николь
Фари, ниспадавшую с плеч на алое бархатное пюсовое платье от
Ральфа Лоурена, она продолжала:
- Я про себя скажу. Я никогда не позволяла мужчинам быть сволочами и
мерзкими ублюдками по отношению к себе. В ту пору, в молодости,
лет восемнадцати я была прелестна.

(Графиня несколько преувеличивала свою былую красоту, как и все
женщины ее возраста. Не далее как вчера я случайно увидел в
альбоме ее старенький дагерротипный портрет. Ничего особенного.
Хотя в молодости все мы красивы... По-видимому, она просто
запамятовала и спутала себя с кем-то.)

- Высокая, плечистая, аристократически бледная, величественная,
я была сильно в ту пору влюблена. За мной волочился граф Лев Т.
Избалованный женским вниманием бородатый красавец-сибарит,
волокита и бабник, альфонс и развратник, дуэлянт и картежник,
балагур и повеса, кутила и мутила, каких свет не видал... К тому
же он что-то там пописывал в столичные журналы, то ли в журнал
"Пчела", то ли в "Российский инвалид", а возможно и в "Полярную
звезду"...

В общем - ужасный был тип... Но ведь кому, как не нам,
девушкам, должно знать, насколько порок притягателен для юных
неокрепших девичьих душ... Именно в таких дебилов и влюбляется наша
наивная сестра. Я готова была в любой момент отдать ему свою душу и
главное - свое юное нежное тело, томившееся без мужской ласки, хотя
опыта такого рода общения с мужчинами у меня не было. Папенька с
маменькою держали меня в строгости и частенько даже порою ночною
бивали, застав с томиком вульгарного в их понимании Alphonse Karr.

И вот однажды во время мазурки на бале у губернского предводителя
Мутятьева, благодушного старичка - бывшего декабриста, граф во вполне
пристойной для него форме сделал мне предложение принять его
приглашение к себе в именье, обосновав это тем, что якобы хочет
познакомить меня со своим последним романом, хотя я не нуждалась ни
в каких обоснованиях. Мое тело играло и пело весеннюю торжествующую
песнь любви... Я была готова ко всему... - Анна Павловна поудобнее
устроилась в креслах и в задумчивости поморочила своими сухими
ручонками свою шикарную трость с яшмовым набалдашником в виде
фаллоса.


- И вот холодным промозглым осенним вечером, надев самое шикарное
платье из креп-жоржета от Катрин Волкер с таким дерзким глубоким
декольте от Мишель Жефуй, что порой даже казалось, что платье
вверху вообще отсутствует, я пришла к нему в дом. Граф, по всей
видимости, ждал меня, и как бы это сказать... Он, по всей видимости,
придавал встрече весьма сильное значение, ждал слишком
многого... Я это сразу же поняла, едва только вошла в гостиную. На
маленьком изящном малахитовом столике как бы не нарочно, как бы
невзначай , лежала раскрытая толстая книга "Кама-Сутра" с
замусоленными от частого употребления страницами, в массивном
коленкоровом переплете, раскрытая как раз на позе Ватьяфуяваяна.
Знакома вам эта поза? Это когда одна дама сверху, а другая -
сбоку. Весь вид графа выражал готовность тут же разоблачить меня и
надругаться над моим телом и душой.

Его лихорадило, и бил озноб. Он
дрожал мелкой лихорадочной дрожью. Бычьи глаза его, налитые
кровью с молоком, сверкали лихорадочным безумным огнем. Пересохшие,
словно почва в пустыне Калахари, губищи его дрожали,
растянувшись в бессмысленной сладострастной улыбке. Он без конца
облизывал их и сглатывал постоянно набегавшую вожделенную слюну.
Кончик язычка дрожал в предвкушении соприкосновения с юной
плотью... Богатое писательское воображение его, по всей видимости,
рисовало ему картинки одна непристойнее и скабрезнее другой, отчего
дрожащие руки его в тончайших светлых лайковых перчатках делали
массу ненужных хаотичных, беспорядочных движений, что-то без конца
переставляли, передвигали... Он даже опрокинул старинную вазу
работы Византийских мастеров пятого века до нашей эры...

Одной
рукой он постоянно что-то то ли поправлял, то ли чесал, в
панталонах внизу живота... Что-то, по-видимому мешающее его
беспорядочным передвижениям... Я тогда еще не знала - что.
Граф стал вслух читать мне один из своих скучнейших романов,
что-то из светской жизни, о войне двенадцатого года. Боже! Как я
только вытерпела все эти два тома! Но граф не унимался! Закончив
один роман, он тут же принимался за другой. Про какую-то чудачку,
которая бросилась под поезд, из-за чего, я так и не поняла, поскольку
мысли мои были заняты совсем другим. Угадайте - чем? Я думала:
когда? Когда же? Когда же случится то, чего я тайно ждала уже много
лет, то, о чем мечтает каждая девушка, просыпаясь темной ночью в
отсутствии няни в своей одинокой девичьей кроватке или оставаясь
наедине со своим обнаженным телом в ванной комнате, в волнении, с
каким-то удивлением заново открывая себя, разглядывая набухшую
грудь, округлившиеся бедра, ставший в одночасье чужим и незнакомым
таз...

Я старалась не выдавать своего волнения, насколько мне это
удавалось. Только время от времени я ловила себя на том, что грудь
моя в волнении вздымается, делая тесным корсет. Правая даже в один
момент чуть было не вывалилась из глубокого выреза-декольте. Но шло
время, а граф и не думал домогаться меня. Он настолько увлекся своим
чтением, что даже как бы забыл на какое-то время обо мне. В некоторых
местах своего романа он вдруг начинал всхлипывать и вытирать
набежавшие слезы батистовым платочком. Наконец часам к двенадцати
я осторожно перебила его:

- Граф! Я вынуждена покинуть вас!
- Как!!! - подскочил граф в креслах. Листки с романом веером
выскользнули из его рук и рассыпались белыми листьями по яркому
персидскому ковру. - Разве вы не останетесь на ночь? Отчего вы
торопитесь ?
* - Увы, граф! У меня - дела!
* - Но это вовсе не помеха! - в отчаянии и в каком-то немом
исступлении воскликнул граф, пустив петуха, потом второго, заломив
руки, словно гитана.

* - Ах! Оставьте! - сказала я, внутренне наслаждаясь его отчаянием
и дурацким видом. Губы его беспомощно, безвольно тряслись. На бороду
стекала тонкой струйкой вожделенная слюна. Он часто шмыгал носом,
сопел от обиды, надув губы, насупившись. Теребил в отчаянии свой
голубой батистовый, намокший от слез платок. Он, казалось, вот-вот
был готов заплакать.

А потом, когда я уходила, с ним вообще
случилась истерика: он, позорно подвывая, ползал за мной по полу
в своих желтых фланелевых панталонах, пытаясь обхватить меня за
колени, за стройные ляжки, за бедра, за мой неокрепший таз, пытался
сорвать с меня муслиновое платье, шелковые подвязки, корсет,
кружевные батистовые трусы... Если бы вы только знали, какое неземное
блаженство, какое необыкновенное наслаждение я испытывала в тот
момент.

Я едва сдерживала себя оттого, чтобы не припустить в
мазурке или в галопе по зале, вприсядку, похлопывая злорадно себя
по пухлому ноющему в истоме тазу. Сердце мое пело и отлетало в
бездонные дали, вся моя духовная субстанция трепетала и парила,
возвышаясь над скучным, пошлым и грязным миром плоти. Я видела перед
собой не блестящего светского кутилу и властителя женских сердец,
а поверженного противника, жалкого, слабого, беззащитного, просящего
о пощаде... - Графиня вдруг замолчала, сплотив в тонкую нить свои
тонкие впалые губы.
- Ну! - в нетерпении загалдел я . - Ну, а дальше? Дальше-то что?
- А все!
- Как все? Отчего - все?
- А вот так! Все! И все тут! Больше мы с графом не встречались!

Обломался граф! Этот случай стал решающим и определяющим в моей
судьбе. Тот незабываемый волшебный миг торжества души над плотью
определил мою дальнейшую судьбу. Я получила такое удовольствие от
своего первого облома, что поняла, что ничего нет на свете лучше,
чем обломать мужчине кайф. Вы вот... Вот вы, - она ткнула меня тростью
в худую грудь. - Сюда смотреть! Вы вот когда-нибудь обламывали кайф
мужчине?

- Нет, - растерянно ответил я, будучи от рождения отроком. И как ни пытался, никак не мог вспомнить какого-нибудь случая, когда бы я обломал кайф
какому-нибудь даже захудалому мужчине. В этом как-то не было
необходимости. Поэтому мне был конечно недоступен внутренний мир Анны
Павловны.
- Тогда вам будет очень трудно понять меня. - Старуха задумалась,
ушла в забытье. Через два часа она очухалась. Встрепенулась, тряхнула
головой, плечами, носом, ушами. - Да! - сказала она как ни в чем не
бывало. - Потом в моей жизни было еще много обломов! Чехов,
Горький, Дима Бедный, Саша Черный, Андрюша Белый, Жора Кривой,
Есенин Сережка, ангел кудрявый, настырный такой. Слюнявый и
бесшабашный Грин... Потом этот, как его... тоже Сережка... Как
его... Забыла... Ага! Орджоникидзе! Ворошилов Климент, маршал был
один... Буденный, вонючий, усатый грубиян. Порой казалось, что
всем хотелось обладать мною. Я имею в виду, конечно, высший свет!
Бомонд! Апперы! Автомобиль "Крейслер" к подъезду, шофер в
ливрее...
Скачки в Аскоте "Ройял Аскот" , регата в Хенли... Цветы в
корзинах, нах... настурции, каперсы... Тонкий запах иммортели.
Дворец на Средиземном море между Ниццей и Антибом... Все это
было... Но что интересно - все, как один, они обломались со мной.
Ха-ха-ха! А как хотели!!!! Как вожделели! Если бы вы только видели
их наглые самодовольные растерянные рожи в момент облома! Ах! Как
они в тот миг становятся похожи друг на друга! Ха-ха-ха-ха!

-
Старуха некрасиво засмеялась хриплым простуженным смехом, обнажив
пустой рот , заходясь в мокром кашле. - Кха-кхе-хка-а-а-а-а....
Сплюнув горькую желтоватую вязкую мокроту в голубую изящную вазу
с портретом Маргарет Стонборо-Витгенштейн работы Густава
Климта на корпусе, старуха продолжала:
- Когда они понимали наконец-то, что обломались, что всуе были истрачены их надуманные витиеватые, напыщенные речи, их дурацкие стишки, их сальности и
слюнявости, их сюсюкание-масюкание, их смешочки, их неловкие
попытки завалить меня в кровать, сорвать платье, стянуть трусы...
Все было бесполезно! Все! На-кося! Выкуси! Мужская мощь!!!
Ха-ха-ха-ха... "Enkore! Enkore!" - говорила я себе. "Сделай этого!
Сделай их всех! Сбей с этих засранцев спесь! Покажи им их место у
параши!" Ха-ха-ха-ха! - старуха хохотала жутко,
словно взбесившийся филин, брызгаясь слюной.

Желтоватые зрачки
ее вращались в безумном броуновском движении. Отдышавшись, она
продолжала:
- Это приводило всех моих кавалеров, всех моих
поклонников в такое замешательство, в такое отчаяние, что я
просто не знаю.... Помните Маяковского? Ну это я так... к
слову.... Да...

- Так неужели вы...? Неужели вы всю жизнь так и обламывали ? -
воскликнул я в удивлении, чуть было не упав со стула.
- Я понимаю, о чем вы... что вы имеете в виду... Безусловно! Я
осталась верна своим принципам! - с горечью сказала старуха, сразу
как-то потускнев и увяв, словно гибернийская роза, брошенная в
помойное ведро с нечистотами, экскрементами и блевотиной.
- К сожалению, в число моих поклонников входил один роковой
мужчина... Да... Он... Он был настойчив! Даже слишком... Лаврентием
звали... После встречи с ним я была вынуждена на двадцать лет
покинуть свет. Да... - Старуха вновь замолчала, обуреваемая тяжкими
воспоминаниями.

- Ну а дальше? Дальше-то что? Потом кому вы еще обламывали? Ленина,
случаем, не обламывали?
- Нет! Ленина я не обламывала. Зачем? Он был хороший человек, -
уклончиво ответила Анна Павловна. - И Плеханова не обламывала. И
Бакунина... Они счастья для людей хотели...
- А потом? Потом - что?
- А потом - ничего! А дальше уже некого было обламывать. Как я
срок отмотала, когда уже откинулась, число моих поклонников до
неприличия резко сократилось. Настолько, что обламывать стало
как-то... как-то просто некого. Так, знаете... если обломаешь
кого-то на улице... Походя... бомжа какого-нибудь... Но это уже не
тот кайф... Не тот! Вот раньше - другое дело... Что вы делаете,
мсье!!! Meis qu est vous foutez? 1
- Спокойно, крошка! - сказал я ей.


Анна Павловна была, казалось бы, весьма удивлена, когда неожиданно,
не в силах более сдерживать своего страстного порыва, я завалил
ее на персидский ковер. Однако, к моему удивлению, она неожиданно
оказала мне достойное сопротивление, ловкими, точными движениями
сбросив меня с себя. "Пустите! - хрипела она, непрестанно убирая
мои руки со своих юбок, подвязок, с корсета и трусов.

Я в
волнении дрожащими руками своими неловко пытался развязать
многочисленные шнурки и застежки, что мне удавалось весьма слабо.
Схватка наша несколько затянулась. Неожиданно старуха страстно
задергалась в моих руках, словно пойманная в сети крупная рыба,
захрипела пуще прежнего и, повернув ко мне свое искаженное,
напряженное лицо, вдруг яростно прохрипела с каким
то гипертрофированным неестественным презрением и торжеством, с
какой-то излишней, неуместной в данной ситуации, театральной
экзальтацией:
- Так обломайся же и ты, геронтофил несчастный!!! - Голова
ее безвольно откинулася назад, отчего с нее соскочила нанковая
фероньерка от Филиппа Трейси, и Анна Павловна, испустив
последний вздох, в ту же секунду замерла бездыханно, постепенно
охладевая в моих руках.

1 Что вы делаете ? (фр.)

Однажды я проснулся оттого, что кого-то попираю. Я с радостью на ощупь ощутил, что это, во-первых женщина. Включив свет я с ужасом обнаружил, что попираемая оказалась дряхлой женой моего давнего приятеля. Я поник головой. И вот что я подумал.
Почему так получается, что старичкам нравятся молоденькие, старушкам нраявятся тоже молодые жеребцы, а молоденьким девочкам и мальчикам старички и старушки не нравятся. Тогда я думал именно так. Но с годами понял, что нельзя так утверждать априори. Основываясь только на единичном примере.
Как-то в Афинском аэропорту я наблюдал такую картину, морщинистый, как сухофрукт старичок, стоял возле своего чемодана, а его нежно обнимала девочка, лет семнадцати.
- Дочка, дедушку провожает, с нежностью, растроганный












Александр Мешков

ПОСЛЕДНИЙ ОБЛОМ или ПОБЕДИВШАЯ ПЛОТЬ

- Вот вы говорите, что все бабы суть дуры. А я с этим не вполне
согласна. Я думаю, что вовсе не в этом дело. Я так думаю, что дело
все в вас. Это вы, мужчины, своим поведением вынуждаете нас
казаться таковыми.
Так говорила всеми уважаемая графиня Анна Павловна Разорвако
после разговора, шедшего промеж нас о том, что нынче для своего
благополучного устройства в жизни трудно человека найти порядочного,
почитаемого и обеспеченного в разных смыслах, а таковые встречаются
отчего-то нечасто. Анна Павловна по возрасту старшей мне
приходилась лет на пятьдесят-семьдесят, оттого я всегда весьма
почтительно слушал ее не перебиваючи. Красивая, высокая, костистая,
,старая, морщинистая, чахлая и бледная, словно баобаб, выросший в
засуху в Аравийской безводной пустыне, с редкой прядью седых
волос, торчащих из-под нанковой фероньерки от Филиппа Трейси,
украшенной драгоценными каменьями, надвинутой по самые лохматые,
кустистые, словно борода, брови, она производила впечатление
человека сурового, мужественного, прошедшего испытания немалые,
изрядно потрепанного на жизненных ухабах и колдоебинах, и оттого
обиженного судьбою. Поправив легкую чесучовую мантилью от Николь
Фари, ниспадавшую с плеч на алое бархатное пюсовое платье от
Ральфа Лоурена, она продолжала:
- Я про себя скажу. Я никогда не позволяла мужчинам быть сволочами и
мерзкими ублюдками по отношению к себе. В ту пору, в молодости,
лет восемнадцати я была прелестна.
(Графиня несколько преувеличивала свою былую красоту, как и все
женщины ее возраста. Не далее как вчера я случайно увидел в
альбоме ее старенький дагерротипный портрет. Ничего особенного.
Хотя в молодости все мы красивы... По-видимому, она просто
запамятовала и спутала себя с кем-то.)
- Высокая, плечистая, аристократически бледная, величественная,
я была сильно в ту пору влюблена. За мной волочился граф Лев Т.
Избалованный женским вниманием бородатый красавец-сибарит,
волокита и бабник, альфонс и развратник, дуэлянт и картежник,
балагур и повеса, кутила и мутила, каких свет не видал... К тому
же он что-то там пописывал в столичные журналы, то ли в журнал
"Пчела", то ли в "Российский инвалид", а возможно и в "Полярную
звезду"... В общем - ужасный был тип... Но ведь кому, как не нам,
девушкам, должно знать, насколько порок притягателен для юных
неокрепших девичьих душ... Именно в таких дебилов и влюбляется наша
наивная сестра. Я готова была в любой момент отдать ему свою душу и
главное - свое юное нежное тело, томившееся без мужской ласки, хотя
опыта такого рода общения с мужчинами у меня не было. Папенька с
маменькою держали меня в строгости и частенько даже порою ночною
бивали, застав с томиком вульгарного в их понимании Alphonse Karr.
И вот однажды во время мазурки на бале у губернского предводителя
Мутятьева, благодушного старичка - бывшего декабриста, граф во вполне
пристойной для него форме сделал мне предложение принять его
приглашение к себе в именье, обосновав это тем, что якобы хочет
познакомить меня со своим последним романом, хотя я не нуждалась ни
в каких обоснованиях. Мое тело играло и пело весеннюю торжествующую
песнь любви... Я была готова ко всему... - Анна Павловна поудобнее
устроилась в креслах и в задумчивости поморочила своими сухими
ручонками свою шикарную трость с яшмовым набалдашником в виде
фаллоса.
- И вот холодным промозглым осенним вечером, надев самое шикарное
платье из креп-жоржета от Катрин Волкер с таким дерзким глубоким
декольте от Мишель Жефуй, что порой даже казалось, что платье
вверху вообще отсутствует, я пришла к нему в дом. Граф, по всей
видимости, ждал меня, и как бы это сказать... Он, по всей видимости,
придавал встрече весьма сильное значение, ждал слишком
многого... Я это сразу же поняла, едва только вошла в гостиную. На
маленьком изящном малахитовом столике как бы не нарочно, как бы
невзначай , лежала раскрытая толстая книга "Кама-Сутра" с
замусоленными от частого употребления страницами, в массивном
коленкоровом переплете, раскрытая как раз на позе Ватьяфуяваяна.
Знакома вам эта поза? Это когда одна дама сверху, а другая -
сбоку. Весь вид графа выражал готовность тут же разоблачить меня и
надругаться над моим телом и душой. Его лихорадило, и бил озноб. Он
дрожал мелкой лихорадочной дрожью. Бычьи глаза его, налитые
кровью с молоком, сверкали лихорадочным безумным огнем. Пересохшие,
словно почва в пустыне Калахари, губищи его дрожали,
растянувшись в бессмысленной сладострастной улыбке. Он без конца
облизывал их и сглатывал постоянно набегавшую вожделенную слюну.
Кончик язычка дрожал в предвкушении соприкосновения с юной
плотью... Богатое писательское воображение его, по всей видимости,
рисовало ему картинки одна непристойнее и скабрезнее другой, отчего
дрожащие руки его в тончайших светлых лайковых перчатках делали
массу ненужных хаотичных, беспорядочных движений, что-то без конца
переставляли, передвигали... Он даже опрокинул старинную вазу
работы Византийских мастеров пятого века до нашей эры... Одной
рукой он постоянно что-то то ли поправлял, то ли чесал, в
панталонах внизу живота... Что-то, по-видимому мешающее его
беспорядочным передвижениям... Я тогда еще не знала - что.
Граф стал вслух читать мне один из своих скучнейших романов,
что-то из светской жизни, о войне двенадцатого года. Боже! Как я
только вытерпела все эти два тома! Но граф не унимался! Закончив
один роман, он тут же принимался за другой. Про какую-то чудачку,
которая бросилась под поезд, из-за чего, я так и не поняла, поскольку
мысли мои были заняты совсем другим. Угадайте - чем? Я думала:
когда? Когда же? Когда же случится то, чего я тайно ждала уже много
лет, то, о чем мечтает каждая девушка, просыпаясь темной ночью в
отсутствии няни в своей одинокой девичьей кроватке или оставаясь
наедине со своим обнаженным телом в ванной комнате, в волнении, с
каким-то удивлением заново открывая себя, разглядывая набухшую
грудь, округлившиеся бедра, ставший в одночасье чужим и незнакомым
таз... Я старалась не выдавать своего волнения, насколько мне это
удавалось. Только время от времени я ловила себя на том, что грудь
моя в волнении вздымается, делая тесным корсет. Правая даже в один
момент чуть было не вывалилась из глубокого выреза-декольте. Но шло
время, а граф и не думал домогаться меня. Он настолько увлекся своим
чтением, что даже как бы забыл на какое-то время обо мне. В некоторых
местах своего романа он вдруг начинал всхлипывать и вытирать
набежавшие слезы батистовым платочком. Наконец часам к двенадцати
я осторожно перебила его:
- Граф! Я вынуждена покинуть вас!
- Как!!! - подскочил граф в креслах. Листки с романом веером
выскользнули из его рук и рассыпались белыми листьями по яркому
персидскому ковру. - Разве вы не останетесь на ночь? Отчего вы
торопитесь ?
* - Увы, граф! У меня - дела!
* - Но это вовсе не помеха! - в отчаянии и в каком-то немом
исступлении воскликнул граф, пустив петуха, потом второго, заломив
руки, словно гитана.
* - Ах! Оставьте! - сказала я, внутренне наслаждаясь его отчаянием
и дурацким видом. Губы его беспомощно, безвольно тряслись. На бороду
стекала тонкой струйкой вожделенная слюна. Он часто шмыгал носом,
сопел от обиды, надув губы, насупившись. Теребил в отчаянии свой
голубой батистовый, намокший от слез платок. Он, казалось, вот-вот
был готов заплакать. А потом, когда я уходила, с ним вообще
случилась истерика: он, позорно подвывая, ползал за мной по полу
в своих желтых фланелевых панталонах, пытаясь обхватить меня за
колени, за стройные ляжки, за бедра, за мой неокрепший таз, пытался
сорвать с меня муслиновое платье, шелковые подвязки, корсет,
кружевные батистовые трусы... Если бы вы только знали, какое неземное
блаженство, какое необыкновенное наслаждение я испытывала в тот
момент. Я едва сдерживала себя оттого, чтобы не припустить в
мазурке или в галопе по зале, вприсядку, похлопывая злорадно себя
по пухлому ноющему в истоме тазу. Сердце мое пело и отлетало в
бездонные дали, вся моя духовная субстанция трепетала и парила,
возвышаясь над скучным, пошлым и грязным миром плоти. Я видела перед
собой не блестящего светского кутилу и властителя женских сердец,
а поверженного противника, жалкого, слабого, беззащитного, просящего
о пощаде... - Графиня вдруг замолчала, сплотив в тонкую нить свои
тонкие впалые губы.
- Ну! - в нетерпении загалдел я . - Ну, а дальше? Дальше-то что?
- А все!
- Как все? Отчего - все?
- А вот так! Все! И все тут! Больше мы с графом не встречались!
Обломался граф! Этот случай стал решающим и определяющим в моей
судьбе. Тот незабываемый волшебный миг торжества души над плотью
определил мою дальнейшую судьбу. Я получила такое удовольствие от
своего первого облома, что поняла, что ничего нет на свете лучше,
чем обломать мужчине кайф. Вы вот... Вот вы, - она ткнула меня тростью
в худую грудь. - Сюда смотреть! Вы вот когда-нибудь обламывали кайф
мужчине?
- Нет, - растерянно ответил я, будучи от рождения отроком. И как ни пытался, никак не мог вспомнить какого-нибудь случая, когда бы я обломал кайф
какому-нибудь даже захудалому мужчине. В этом как-то не было
необходимости. Поэтому мне был конечно недоступен внутренний мир Анны
Павловны.
- Тогда вам будет очень трудно понять меня. - Старуха задумалась,
ушла в забытье. Через два часа она очухалась. Встрепенулась, тряхнула
головой, плечами, носом, ушами. - Да! - сказала она как ни в чем не
бывало. - Потом в моей жизни было еще много обломов! Чехов,
Горький, Дима Бедный, Саша Черный, Андрюша Белый, Жора Кривой,
Есенин Сережка, ангел кудрявый, настырный такой. Слюнявый и
бесшабашный Грин... Потом этот, как его... тоже Сережка... Как
его... Забыла... Ага! Орджоникидзе! Ворошилов Климент, маршал был
один... Буденный, вонючий, усатый грубиян. Порой казалось, что
всем хотелось обладать мною. Я имею в виду, конечно, высший свет!
Бомонд! Апперы! Автомобиль "Крейслер" к подъезду, шофер в
ливрее... Скачки в Аскоте "Ройял Аскот" , регата в Хенли... Цветы в
корзинах, нах... настурции, каперсы... Тонкий запах иммортели.
Дворец на Средиземном море между Ниццей и Антибом... Все это
было... Но что интересно - все, как один, они обломались со мной.
Ха-ха-ха! А как хотели!!!! Как вожделели! Если бы вы только видели
их наглые самодовольные растерянные рожи в момент облома! Ах! Как
они в тот миг становятся похожи друг на друга! Ха-ха-ха-ха! -
Старуха некрасиво засмеялась хриплым простуженным смехом, обнажив
пустой рот , заходясь в мокром кашле. - Кха-кхе-хка-а-а-а-а....
Сплюнув горькую желтоватую вязкую мокроту в голубую изящную вазу
с портретом Маргарет Стонборо-Витгенштейн работы Густава
Климта на корпусе, старуха продолжала:
- Когда они понимали наконец-то, что обломались, что всуе были истрачены их надуманные витиеватые, напыщенные речи, их дурацкие стишки, их сальности и
слюнявости, их сюсюкание-масюкание, их смешочки, их неловкие
попытки завалить меня в кровать, сорвать платье, стянуть трусы...
Все было бесполезно! Все! На-кося! Выкуси! Мужская мощь!!!
Ха-ха-ха-ха... "Enkore! Enkore!" - говорила я себе. "Сделай этого!
Сделай их всех! Сбей с этих засранцев спесь! Покажи им их место у
параши!" Ха-ха-ха-ха! - старуха хохотала жутко,
словно взбесившийся филин, брызгаясь слюной. Желтоватые зрачки
ее вращались в безумном броуновском движении. Отдышавшись, она
продолжала:
- Это приводило всех моих кавалеров, всех моих
поклонников в такое замешательство, в такое отчаяние, что я
просто не знаю.... Помните Маяковского? Ну это я так... к
слову.... Да...
- Так неужели вы...? Неужели вы всю жизнь так и обламывали ? -
воскликнул я в удивлении, чуть было не упав со стула.
- Я понимаю, о чем вы... что вы имеете в виду... Безусловно! Я
осталась верна своим принципам! - с горечью сказала старуха, сразу
как-то потускнев и увяв, словно гибернийская роза, брошенная в
помойное ведро с нечистотами, экскрементами и блевотиной.
- К сожалению, в число моих поклонников входил один роковой
мужчина... Да... Он... Он был настойчив! Даже слишком... Лаврентием
звали... После встречи с ним я была вынуждена на двадцать лет
покинуть свет. Да... - Старуха вновь замолчала, обуреваемая тяжкими
воспоминаниями.
- Ну а дальше? Дальше-то что? Потом кому вы еще обламывали? Ленина,
случаем, не обламывали?
- Нет! Ленина я не обламывала. Зачем? Он был хороший человек, -
уклончиво ответила Анна Павловна. - И Плеханова не обламывала. И
Бакунина... Они счастья для людей хотели...
- А потом? Потом - что?
- А потом - ничего! А дальше уже некого было обламывать. Как я
срок отмотала, когда уже откинулась, число моих поклонников до
неприличия резко сократилось. Настолько, что обламывать стало
как-то... как-то просто некого. Так, знаете... если обломаешь
кого-то на улице... Походя... бомжа какого-нибудь... Но это уже не
тот кайф... Не тот! Вот раньше - другое дело... Что вы делаете,
мсье!!! Meis qu est vous foutez? 1
- Спокойно, крошка! - сказал я ей.
Анна Павловна была, казалось бы, весьма удивлена, когда неожиданно,
не в силах более сдерживать своего страстного порыва, я завалил
ее на персидский ковер. Однако, к моему удивлению, она неожиданно
оказала мне достойное сопротивление, ловкими, точными движениями
сбросив меня с себя. "Пустите! - хрипела она, непрестанно убирая
мои руки со своих юбок, подвязок, с корсета и трусов. Я в
волнении дрожащими руками своими неловко пытался развязать
многочисленные шнурки и застежки, что мне удавалось весьма слабо.
Схватка наша несколько затянулась. Неожиданно старуха страстно
задергалась в моих руках, словно пойманная в сети крупная рыба,
захрипела пуще прежнего и, повернув ко мне свое искаженное,
напряженное лицо, вдруг яростно прохрипела с каким
то гипертрофированным неестественным презрением и торжеством, с
какой-то излишней, неуместной в данной ситуации, театральной
экзальтацией:
- Так обломайся же и ты, геронтофил несчастный!!! - Голова
ее безвольно откинулася назад, отчего с нее соскочила нанковая
фероньерка от Филиппа Трейси, и Анна Павловна, испустив
последний вздох, в ту же секунду замерла бездыханно, постепенно
охладевая в моих руках.

1 Что вы делаете ? (фр.)

 Боже мой! Чем мне только не приходилось заниматься в этой жизни. Я был и бетонщиком и дворником, любовником и мужем, сторожем и сутенером, пас коров и девок, я строил порты и подметал дворы (На каляевской, где раньше была Союзмультфильм) играл в ресторанах, ночных клубах, в театрах и вели телевизионные программы. До чегоже жизнь была прекрасна и многогранна.
А на этом пожелтевшем (отчасти из-за фотошопа) памятном снимке мы с артистами воронежского кукольного театра выступаем на каком-то городском празднике. Я в арабской одежде. Тогда терроризма еще не было.

Ну, вот и закончилась декада честной жизни. Я всем говороил правду, правду и только правду! Ничего хорошего из этого не получилось. Всем от этой правды было только одни неприятности. Увы! Слезы, разочарования, Испорченное настроение, и отвращение к носителю этой самой правды. А я ведь ожидал, что все с восторгом скажут: вот он Данко! Честный человек!
Никому не нужна правда. Человек сам хочет обманываться и быть обманутым.
Он сам себе-то не всегда прпавду скажет, и всегда найдет оправдание своим нехорошим поступкам.
Это я сам себя нарисовал. Правда, и здесь я соврал: сильно польстил себе. Глаза большие, никакой одутловатости. А был бы честным, нарисовал бе себе мешки под глазами, морщины под ушами, козу, торчащую из носа, гной застывший в уголке глаза. Злобный вхзгляд отекших глаз, гнилые зубы, рядом страшную бабу, скорчившуюся и сморщившуюся от мучительного перегара, исходящего от тебя, и от убийственного запаха не стиранных носков твоих. Вот это была бы правда. А сзади я бы нарисовал не звезды, а грязную прокуренную пивнушку!!! Во как!

Да, да! Это только кажется, что лето далеко! На самом деле оно уже стучится в вашу дверь! (И в нашу тоже!) Я его чувствую каждым уголком своего увядающего тела. Скоро мы снолва окунемся в речку, прохладную и чистую. И будем плескаться, визжать от восторга и радоваться жизни, кк могут ей радоваться только дети. О лете начинаешь тосковать зимой. И быстротечность жизни тоже начинаешь задумываться зимой. Только рассвело, а уже смеркается. Только начал жить а уже старость и немощь. И тогда осознаешь, что пора готовить сани. А вот так выглядит пейзаж рядом с моим домом. Здесь я, в редкие минуты просветления, люблю плескаться словно окосевшая от химикатов селедка. Я редко тороплю время, но когда смотришь на летнюю картинку, говоришь: Быстрее бы...

Друзья иногда уходят и потом уже не возвращаются. Так однажды ушел мой друг Сели, бабник, пьяница, бузотер, гусар, бесстрашный боец.
За несколько дней до трагической гибели он подошел ко мне и, волнуясь протянул мне скомканные листочки, исписанные красивым аккуратным почерком, и сказал равнодушно, с наигранной небрежностью.
- На…Почитай как -нибудь на досуге.
- Что это?
- Стихи.
- Твои?
- Мои… - он застеснялся. Впервые я видел его смущенным. Своего друга - бретера, циника, скандалиста и драчуна.
- … почитай как-нибудь на досуге - равнодушно сказал он.
- Ты меня поразил! - Сказал я тогда с неуместной иронией,

Вот эти стихи.
Куда еще мятежный рок поманит,
Где суждено еще оставить след.
Ошибки наши гроб один поправит
Через один, другой десяток лет.

Ни любви, ни друзей - все потеряно мной,
За окошком беснуется вьюга.
Пой, гитара, звени серебристой струной,
Вспоминай о забытом, подруга.
Вспоминай без укора, упреков,
Все, что прожито, пережито,

Что ушло по весенним протокам,
Что по снежным равнинам ушло.
Ты, гитара, во всем мне поверишь,
Все простишь - ошибки и блажь,
Только ты одна не изменишь
И тоске в залог не отдашь.

Вспоминай о забытом, подруга,
Серебристою, звонкой струной.
Там за окнами плачет вьюга,
Мы не плачем, гитара, - поем!
-----------------------------------------------------
Подмигнув изменнице - судьбе,
Позабыв обо всем на свете,
Я сижу с колодою в руке
На скрипучем старом табурете.
Поглупев от угольного жара,
Бывший мастер преферансных дел
В "дурачка" с племянницей на пару
Две конфетки выиграть сумел.
Вот теперь уж точно развернусь.
Ну-ка, дед, давай на сигареты. …
Помяни меня, святая Русь,
Был картежником, им же кану в лету!
-------------------------------------------------------
Розовеют вдали облака,
Разгорается новый рассвет.
Зарастет лебедою тропа,
Смоют росы твой легкий след.
Гаснет в небе ночная звезда,
Словно отблеск влюбленных глаз.
Я запомню ее навсегда
Мы в последний встречались раз.

Когда струится синевою вечер,
С волнением я жду какой-то встречи.
Пусть звезды, откровение тая,
Мерцают, опьяняя и маня,
Когда струится синевою вечер,
Забытое мне повторится вновь,
Воскреснет вдруг распятая любовь,
Сойдет с креста обмана и разврата,
Предстанет вдруг опять чиста и свята,
Забытое мне повторится вновь.
Все в жизни станет ясным и простым,
Чуть-чуть смешным, веселым и не злым.
И ты придешь, шагнешь в неслышный вечер
Любви, с креста поднявшейся, навстречу.
Все в жизни станет ясным и простым


Никогда не думал, что в его душе звенит такая щемящая тоска и нежность. Пошто вы, друзья, скрываете друг от друга свое истинное доброе лицо за маской дебоширов и гуляк, развратников и пьяниц? Почему вам так нравится роль циников и грубиянов? Почему нечаянные проявления доброты и духовности вызывают у нас чувство неловкости?
Человек никогда и ни с кем не бывает абсолютно искренним, Только наедине с собой. Да и с собой он не всегда искренен до конца. Есть такие вещи, в которых он сам себе боится признаться. Боится признаться себе.

В том, что он трус. Он находит оправдание своей трусости, своей низости. Боится признаться себе, что он безнравственен. Любой святоша, завидев дамские трусики приходит в возбуждение, старается отвести стыдливый взгляд. Я не такой! Я - нравственный.

А сам вожделенно сглатывает слюну. Другой, набожный, молится и выполняет все религиозные предписания. Он доказывает себе, что он близок к Богу но боится признаться, что эта вера ему нужна для спасения от боли, от неминуемой смерти. Он не осознает себя вечным. Он боится смерти. Поэтому-то и приходит к Богу! Трус!

Третий лжет сам себе. Что он честный. Да нет честный людей! Человек рожден лживым! Ложь так же естественная для человека, как и испражнения! Говно воняет у всех ! А свое - не так как чужое!

Но признаться себе в том, что твое говно такое же как у всех- ты не можешь! Потому что считаешь себя лучше других! Сели не боялся смерти. Он как-то сказал мне. "Знаешь, старик, если вдруг случится, что мне придется сесть в тюрьму, клянусь, я безо всякого сожаления уйду из жизни! Потому что я неплохо жил! Я отлично пожил! И мне нужна только такая жизнь, которой я сейчас живу! Другая мне не нужна! От другой - я откажусь!
Такой вот он был, Сели…

Тяжкий пьяный сон с кошмарными видениями, ничего не означающими: то гладкая переходящая в шероховатую жуткую поверхность по которой скользит твое сознание, то липкая вязкая масса, напоминающая осенние сопли. То крик больной птицы, потерявшей своего птенца.
Убитого может спасти пустяк, малейшее отвлечение памяти или внимания, воспоминание вкуса плода, простой родниковой воды, лицо, возвращенное сном, первый желтый листок на дереве, книга, с потерей которой ты уже смирился, имя забытой любимой, всплывшее откуда-то из глубин памяти...Маленький ключ от входной двери, скрипучие половицы, крик ночной птицы...
В культе синто - восемь миллионов Богов, все они тайно бродят по миру, и наблюдают за нами, оберегают нас от злых сил, протягивают нам свои ручки помощи... Эти нехитрые божества говорят с нами... Они напевают нам свои нехитрые песни, которые нас очищают от скверны и под которые мы засыпаем... Чтобы никогда уже не проснуться...

Вот после такий невинных целомудренных оргий и приходят такие мысли.

Недавно вернулся из Воронежа. Не могу сказать что поездка была путой. Несмотря на то, что материал не подготовил. Провалился материал. Но я встретился со своими друзьями. Аркашкой Давидовичем. Великим афористом. Имя которого навечно занесено в Книгу великих афористов наряду с Гете, Аристотелем и Колодом Адрианом Гелььвецием. Аркашке недавно исполнилось 75. Он в прекрасной форме. Правда, грустит, по поводу расставания со своей подружкой. Вот он. Подробный рассказ о нем прочтете в следующих выпусках. Мы посидели с ним, я с радостью его угостил вином.
- Ты купи мне что-нибудт покушать!
Попросил он. Он по- прежнему, как и все прошлые 75 лет голоден.
А это Аркашка в долгой, и счастливой молодости. Он никогда себе не изменял!!!! Афиризмы не могут накормить человека.
У него так и не случилость семьи, но как я уважаю его за творческую последовательность! Аркашкины афоризмиы читайтье в ближайшем выпуске!!!!


Аркашка Давидович перед тем кмак стать Великим Афористом издавал свои книжки афоризмов за с вой счет и продавал их на улице Воронежа.
Когда я был курсантом Воронежского военного авиационного училища, мы чуть было не схватились с Аркадием на центральной улице Воронежа проспекте революции из-за девушки. Я поню ее фамилию. Удивительная цветочная фамилия. Тюльпина!!!! Аркашка, увидев меня на лавочке с предметом своего вожделения, подощел, сенял ремень и шарахнул им со всей силы по лавочке. Меня не задел. Какая-то сила не позволила мне его тотчас убить.
Не стало бы Гения. Он находился только в своем становлении.

Я в это время был уже бронзовым призером чемпионатов России и Украины по боксу в весе до 57 кг. Чтобы я с ним сделал одному Богу известно.

Буйная сила не знала выхода. Но, кто-то с казал - сиди и молчи. Кстати, эта буйная сила , появляющаяся в молодом человеке, (а было мне 19) после длительных изнурительных троенировок, дающих роковое умение правильно бить соперника, посадила в тюрьму многих моих друзей по спорту. На самом деле я до сих пор считаю БОКС не спортом а тихим, медленным убийством личности.
Он дает ощущение физического могущества перед остальными. А что проще: в..бал по харе и вопрос решен!!!
Я с большим трудом ушел от этого. Но остаточные рудиментарные проывления, рецидивы случаются. Правда, не всегда в мою пользу. А потому что кажется что так же силен, как в 19 а на самом деле не так. Я, конечно до сих пор работаю с грушей в редкие дни просветления. Они длятся пару недель в месяц, когда я возвращаюсь в свою затянувшуюся юность.

На фотке Аркашка Давидович в пору, когда должна была состоятся наша истолрическая матчевая встреча. Но я был не Николай Валуев.

Сегодня наконец решил поковырять в носу. Плюнуть на условности нашего бытия. В конце конецов - давайте признаемся: ковыряют все! И не только в носу!!! И пукают все! Так почему же мы скрываем это друг от друга? Надо говорить об этом открыто. Сегодня эпаоха гласности!!! Да! В эпоху Сталинизма ковыпряли впотай, втихаря, пукали тихо и подло на партийных собраниях. :(Следующее размышление будет посвящено глобальной проблеме Большого ПУКА. Надеюсь. Но его должен породить БОЛЬШОЙ ПУК!)
Найте пукнувшего было очень трудно. Идентифицировать ПУК невозможно. Только идентифицификационная коммисия приступает к работе - ПУК исчезает. Люди приходять работать, а вони уже нет! Все!!! Рапбочий день - на смарку!!! Деньги страны ушли в мутный поток разгильдяйства!!!





Что мы знаем о ковырянии в носу? Когда человек впервые запустил палец в нос? Кто был первооткрыватель этого замечательбного процесса?
Когда люди научяились скатывать катушки из соплей? Какие это были катушки? Почему до сих пор никто не задумывался о природе катушков из носа? Куда они деваются? Какой в них толк? И почему они все-таки существуют???

Ковырял ли в носу Гете? Владимир Кроасно Солнышко? Сократ? Ленин? Ковыряет ли Путин? Куда девает содержимое с пальца? Полная неопределенность!!!!

На самом деле ковыряние в носу - это порождение высшего разума, веришина развития мысли. Животные и амебы не ковыряют в носу. За этим занятием были замечены лишь только рукокрылый вялый ленивец (vialiy layzy mydokril), пару видов рептилий и жимолость, (гусеница не может ковырять в носу!). И сом не может (плавник коротковат!!!) . Не дотянутся. Это равносильно, как самому себе делать минет. Извините за свободное, вольное выражение похмельной полета мысли. Но я уже неделю не вру.

Первый катушок из засохших соплей скатал Аристотель. Катушок это был не велик. Всего пару сантиметров в диаметре. Друзья мои! Все мы прекрасно помним его знаменитый трактат: "О полуночном сползании соплянного катушка в отверзшийся уголок фригидного пространства" !!! Так почему же мы стыдлдиво опускаем головы когда ковыряем в носах? Фамилия НОСОВА, о чем то говорит? Значит были люди, которые делали это открыто, подвижники, не стесняясь ковыряли в носах, наперекор общественному мнению, потому что эжто так же естественно, как сладко дефекировать! (Это слово родилось сию минуту)






Не знаю, сколько продлится моя акция совершенно искреннего выражения своих идей, она очень тяжелая.
Если я подхожу сегодня к какой-то девушке, я предупреждаю ее заранее : что мои помыслы грязны: что я хочу ею обладать. (Я практически всеми хочу обладать: кому около двадцати. Болезнь у меня что ли такая???? Ничего не могу с собой поделать! Чертовщина какая-то! По идее я в силу своего возраста должен желать баб с обвисшими грудями и дряблыми жопами, которыми обладают мои сверстники, тысячи женатых мужиков, но я этого не делаю, оставляя не покрытыми миллионы трудящихся баб с обвисшими грудями!!!
Конечно, моя гипертрафированная честность чревата для меня последствиями, меня могут просто прикрыть, но пару предновогодних дней позвольте мне побыть самим собою, не задумываясь о последствиях!!!! Знаете, начинаешь себя даже уважать!


Ну, конечно же, по поводу ковыряния в носу я написал рассказ. Как же я мог себе отказать в этом!!!! Вот он!!!

Александр Мешков

КАТУШОК

Как-то раз Пузырев Аким задумался о смысле жизни. Глубоко задумался. Ну, и как водится в этих случаях, стал ковырять в носу. Так уж издревле повелось: если человек задумывается о смысле жизни, то непременно в носу ковыряет при этом. А что первично здесь – сразу и не поймешь. То ли ковыряние в носу наводит на мысли о смысле жизни, то ли горькие думы о бытие и сознании провоцируют человека ковырять в носу. Вот так ковырял в носу Аким пузырев, да и скатывал пальцами такой катушок. А катушок ему и говорит человечьим голосом:
- Не ешь меня, старче! Я тебе пригожусь!
Аким Пузырев аж побледнел от ужаса. Сердце его беспокойно забилось. Волосы на голове встали дыбом. Никогда у него еще катушки не разговаривали, да еще и человеческим голосом.
- Какой я тебе – старче - воскликнул он в отчаянии. – Мне и сорока шести еще нет. Это я так просто выгляжу! Мы вчера День рождение Жопара Гулямова отмечали! Да и какая мне от тебя польза? – с сомнением посмотрел Аким Пузырев на маленький, с горошину, катушок.
- А ты прилепи меня на внутреннюю крышку стола! – сказал Катушок, - а я тебе песенку спою!
- Подумаешь, Киркоров! Встал и вышел из зала!
– с сарказмом ответил пузырев Аким. – Спеть и я тебе смогу! Ты мне лучше желание исполни! А лучше – три!
- Хорошо! – ответил катушок. – А ты прилепишь меня на внутреннюю сторону крышки стола?
- Без базаров! – ответил Аким.
- Тогда – давай!
- Ну, сначала давай для пробы тыщу баксов! – сказал, подумав Аким. И тут же почувствовал в кармане тугую пачку долларов. Пересчитав деньги, Пузырев удовлетворенно сказал.

– А ты – ничего! Честный! –и дружески похлопал катушок по неровной поверхности. Катушок от счастья покраснел даже. Хорошее слово и катушку приятно.

– Так теперь давай мне сто тысяч баксов. – сказал Пузырев. И в ту же секунду перед ним на столе оказался черный дипломат. Открыв его, Пузырев увидел аккуратные ряды пачек купюр с изображением американского президента.
- Круто! – сказал он. – Молодца! Так держать!
Несколько минут он сидел в задумчивости.
- Ты меня прилеплять собираешься? – Осторожно напомнил ему катушок. – Ты обещал.
- Да погоди ты! – осадил его Пузырев. –Тут судьба страны решается. Короче, сделай меня Президентом России!
- Ты оборзел, Пузырев! – вздохнул всем своим круглым телом катушок. – меры не знаешь ни в чем! Выборы-то уже прошли! - и с этими словами выскочил из рук Пузырева и упал на пол. И в ту же секунду исчез со стола черный дипломат. И пачка из кармана куда-то пропала. Пузырев четыре часа ползал на карачках по полу в поисках катушка. Но так и не нашел.

- Ничего, - успокаивал себя Пузырев. – Я еще себе скатаю!
На другой день он скатал себе новый катушок. Еще краше прежнего. Целый день он пытался выбить из него хотя бы слово, но ничего у него не получалось. За этим необычным занятием и застали его санитары скорой помощи, которых вызвала перепуганная жена Пузырева.

Жизнь совершенно непредсказуема! Сегодня на завтрак я съел обыкновенную яичницу с помидорами. А вчера вкушал блюдо под названием "Жопы осьминогов" в одном московском ресторане. Так бывает не только с гастрономическими метаморфозами. Сегодня у тебя одна девушка, завтра - другая, а послезавтра - сразу три, а перед новым годом - ни одной!!! Во как!!!!

Вот они - жопы осьминогов.

А моя знакомая (заметьте - просто - знакомая) жует их как обычный биш-бармак, киш-миш и куч-кудук!!!)



Вы будете смеяться, но я тут же родил рассказ про осьминога!!!!

Вот он!!




ОСЬМИНОГ



Один мужик родил осьминога. Когда он залетел, он уже и не помнит. Может, когда купался у берегов Восточного Самоа. Там он его и родил. Но - родил. и родил Жалко ему стало сиротку. И стал он его выкармливать. Все же первый осьминог! Первенец! Дорог он был мужику. Ему за этого осьминога предлагали джип, но мужик - ни в какую! Как кремень! Сильны в нем были отцовско-материнские чувства.

Другой бы за джип с радостью отдал бы это чудище, а мужик - тот нет!
Не из таких! Русская у него душа была. Душа нового русского, не
старого. Весь он был проникнут благоговением и христианским
милосердием. Он даже церковь построил на острове Тутуила невдалеке от
Паго-Паго, во дворе больницы, где у него принимали роды самоанские
врачи, обучавшиеся в нашей многострадальной стране. Роды прошли
хорошо, осьминожек родился розовенький, сразу описался и закричал.
То-то радости было! Мужик привез его в Россию-матушку.

А надо сказать, что в России было плохо в ту пору с осьминогами. Так что
мужик в какой-то степени пополнил российский запас осьминогов.
Осьминога хотели изъять на таможне, но мужик предъявил свидетельство
о рождении, выданное администрацией Паго-Паго, и таможенники сразу
заткнулись, но пошлину все равно пришлось заплатить.

Мужику
предложили сдать осьминожка в зоопарк. Но не на того нарвались.
"Нет", - отрезал мужик гордо. И положил конец всему этому
домогательству. Осьминожек жил в ванне и очень был привязан к мужику.
Ни к кому он больше не был так привязан, как к этому мужику. Ни к
жене его, ни к теще. Никого он не допускал к себе в ванну кроме
мужика. А уж если кто зайдет без спроса, то осьминожек тут же начинал
его душить за горло пока не посинеет, чтобы знал, как заходить без
стука. А мужика не душил никогда. Только гладил нежно. Они даже
вместе купались. Мужик мыл осьминога специальным осминожьим шампунем
и кормил осьминожьим Педи Гри Палом. Раздался осьминожек, набрался
сил, стал красавцем, щупальцы стали толщиной со среднюю ногу.
Рукопожатие у него было смертельное! Кости хрустели! Мужик его брал с
собой на рыбалку. Осьминожек любил ловить рыбу.

Однажды вытащил сома
на восемьдесят шесть кило семьсот грамм! А уж мелких и не счесть!
Мужику большая польза была от осьминожка. Он уж немолодой был. Дети
уж давно разъехались по свету. Жена - зануда. О теще вообще говорить
не хочется. А тут осьминожек. Вот и радость в старости, утеха от
одиночества, помощь по хозяйству. Иногда осьминожек защищал мужика от
распоясавшихся хулиганов. Нескольких он даже насмерть придушил своими
лапищами, чтоб знали. Хулиганы ох как боялись осьминожка! Мужик с ним
гулял в скверике, пас его, и все радовались этой буколической
картинке. А потом настали трудные времена, есть стало нечего, и мужик
скрепя сердцем съел своего сынишку. Классный супец получился!
Пальчики оближешь. Мужик тот впервые ел настоящего осьминога, уж не
говоря о том, что сына своего. Он до сих пор сомневается - считать
это случай каннибализмом или нет? И никто не мог дать ему
вразумительного ответа. Первое время мужик переживал, даже плакал. Но
голод не тетка, а тем более и не сынишка. "Ничего, - говорит мужик, -
вот-вот поправятся дела в стране - снова поеду на Восточное Самоа!"


(А это я пишу у себя дома этот рассказ - слегонца пьян)

Далее наш откровенный разговор перешел на сомнительные радости куннилингуса и на радости и горести минета. Но тем не менее я обещал им рассказать, о том, как я могу узнать, изменяла ли мне моя девушка или же она была свята как младенец?


А. МЕШКОВ.

ТАЙНА
(продолжение)

Сели, толстый, лысый, с изуродованным в автомобильной катастрофе
лицом сидел в патио, прячась от жары, в одних трусах и
широкополой шляпе. Он лениво просматривал газеты, изредка
прикладываясь к баночке датского пива. Возле плетеного кресла-
качалки, в котором он полулежал, уже валялась дюжина пустых
баночек. Огромный ньюфаундленд дремал рядом, изредка поводя
ухом после каждого прикладывания Сели к очередной банке.
"В Париже убит представитель Организации освобождения Палестины
во Франции Е.Колак. Его убили соотечественники, считающие
политику ООП прямым предательством...."

"За последние несколько недель советские корабли 6 раз
нарушали территориальные воды Норвегии...."

"Волею божьей 12 августа с.г. в Лондоне после продолжительной и
тяжкой болезни скончалась Анна Александровна Наруеро, урожденная
княжна Андреева."

"Объединение Л.-гв. Казачьего Е.В. полка и сын извещают о
кончине однополчанина есаула Андрея Ивановича Корнеева,
последовавшей в Петербурге (ФЛОРИДА. США) 7 августа
с.г."

"Русская серьезная женщина, 60 лет, ищет серьезного
господина от 60 лет для замужества. Писать в Р.М. N 3452"

Ньюфаундленд вдруг настороженно приподнял голову, стукнул хвостом
по полу. Сели взглянул на него и, заметив признаки беспокойства
в поведении собаки, поднял взгляд на парк. Сели никого не ждал и
внутренне желал, чтобы беспокойство собаки оказалось напрасным.
Но в глубине аллеи уже показались два ярких пятна. К дому
приближались две очаровательные женщины. Сели вздохнул, отложил
газету, потрепал, успокаивая, собаку и, накинув на себя белый
махровый халат, вышел навстречу незваным гостям.

- Какая приятная неожиданность! - воскликнул он с излишним
восторгом, выдававшим скорее огорчение, нежели радость
хозяина, простерев руки к очаровательным улыбающимся красавицам.
Он по очереди поцеловал их в подставленные для этого щеки.

- Чем обязан столь неожиданному визиту? Только не говорите, что
вас привело сюда только лишь желание насладиться моим обществом.

- А почему ты исключаешь это? - игриво спросила Киска.
- Это звучит более чем неправдоподобно!
- А вот как раз и нет! - подала голос Изабель. - Мы просто
оказались в этом районе случайно и решили навестить
таинственного отшельника и пропустить по рюмочке "Божоле"...
Сели подмигнул Изабель и погрозил пальцем.
- Не надо пытаться обмануть старика Сели! Однако проходите в дом.
Там прохладно... Билл! Лежать! - прикрикнул он на нъюфаундленда,
пытавшегося обнюхать аппетитную Изабель.

В гостиной было темно и прохладно. В больших плетеных корзинах
словно в аранжерее, на деревянной лесенке стояли цветы и
пальмы. В круглых аквариумах, возле единственного большого окна,
плавали большие хвостатые экзотические рыбы. Сели усадил гостей в
глубокие мягкие кресла и, извинившись, удалился.

- Может, пошел кончать жизнь самоубийством? - прыснула Изабель.
- Тише ты! - шикнула на нее Киска строго.
Сели появился через несколько минут, в белоснежной тенниске, в
легких кремовых брюках, с бутылкой "Божоле" в руках.
- Надеюсь, я не очень заставил вас ждать?
- А мы - не торопимся! - ответила Изабель.
Под столом она получила точный тычок ногой от Киски за дерзость
и неучтивость.
Откуда-то сверху, со второго этажа, куда вела массивная
деревянная лестница, доносились слабые звуки симфонического
оркестра.
Сели внимательно разглядывал Киску. Киска была задумчива и
загадочна. Такой он ее еще не видел. Изабель, беззаботно
забравшись с ногами в кресло, потягивала из бокала вино,
разглядывая пучеглазых рыбок.

- Сели. Мне нужна твоя машина, - наконец нарушила молчание Киска.
- Прекрасно. - сказал Сели. - Это хороший повод для визита по
более важному делу.
- Мне серьезно нужна твоя машина... - Киска сделала вид, что
обижена недоверием проницательного, словно дьявол, Сели.
- Ну ладно, ладно... - миролюбиво успокоил ее тот. - Попробуй
вино... Это чудесный напиток...
Сели доставляло удовольствие слегка дразнить Киску. Нравилось
наблюдать, как розовеют щечки от смущения и легкого негодования.
Вообще она ему нравилась. И не будь Марка... Впрочем, не будем об
этом.

- Что Марк? Он что-то давненько меня не навещал...
- Марк сегодня уехал!
- Вот как? Куда?
- Ты же знаешь Марка. От него разве чего-нибудь добьешься?
Сказал что уехал в Серапулько. Я даже не знаю, есть ли такой
город. Он же все время отшучивается...
- Разве это плохо? Если человек постоянно шутит - значит есть
повод!
- Это было бы хорошо, если бы в каждую шутку, хотим мы этого или
не хотим, но всегда неявно входит ложь...
- Так по твоему юмор - это всегда ложь?
- Да. Поскольку это всегда или преувеличение или
выпячивание одной какой-нибудь незначительной стороны явления.
- Но ведь когда человек смеется - значит ему хорошо от этой лжи, а
всякая ложь, свершенная во благо, - это хорошая ложь!

- Ложь - это всегда ложь, хорошая она или плохая. И потом, когда
не бывает смешно абсолютно всем. Кому-то от этого бывает и
горько.

Изабель во время этого диалога переводила взгляд с Киски на Сели
и обратно. Она явно восхищалась находчивостью и умом своей
подруги.

- Ложь - необходима! Без неё невозможно прожить! Человек верит в
сладкий обман. А кому она нужна, твоя правда, если приводит к
трагедии? - Сели растревожил душу и, достав из коробки на столе
длиную сигару, поискав глазами ножницы и не найдя их, откусил
кончик зубами и сплюнул. Ньюфаундленд понюхал кусочек сигары и
отпрянул.
Изабель с Киской переглянулись. Киска лихорадочно
соображала как перейти к главному вопросу.
- Вы, очевидно, расстались с Марком не самым лучшим образом? -
спросил, Сели разглядывая в раздумье сигару. Закурить или не
закурить? Курил он редко.
Киска отпила из своей рюмки и решительно
спросила:

- Это ты рассказал Марку о признаках?

Сигара выпала из рук Сели. Ньюфаундленд подхватил с пола сигару
и в зубах подал услужливо хозяину.

Сели был смущен тем, что ему не удалось скрыть замешательство.
Он все же решил закурить, взяв сигару из слюнявого рта
животного. Он прикурил от зажигалки в виде головы Вольтера, с
удовольствием затянулся и выпустил дым тонкой струйкой изо рта,
сделав губы трубочкой.

- Какие признаки ты имеешь в виду? - запоздало поинтересовался
он.

- Признаки прелюбодеяния! - напрямик, твердо ответила Киска,
ничуть не смутившись.
Сели вдруг громко расхохотался.
- Ох и чудак же твой Марк! Ох и чуда-а-а-к, - произнес он чуть
отдышавшись. - Ну и Ма-а-арк! Да... Уф!
Все верно! Такие признаки якобы существуют! Это знаешь,
Марк, неглупый вроде бы мужчина, попался на удочку моему старику.
Старик в последнее время не совсем в порядке. Слышите? - Сели
поднял палец, призывая всех прислушаться. Со второго этажа уже
отчетливее слышалась симфоническая музыка.

- Это седьмая симфония Людвига Ван Бетховена? А вот прошлая
неделя была у нас посвящена траурно-триумфальной симфонии Гектора
Берлиоза! Хоть караул кричи! И делает-то на всю мощность, как
юноша какой! Беззаботный! Знаете, некоторые мальчишки слушают
Ван Хеллена или Бон Джови обязательно на всю мощность. Так вот и
мой старик... Да... Значит, Марк попался? А мне ничего не
сказал... Да... Старик рассказывает об этом так интересно и
самозабвенно, что создает полную иллюзию правдоподобности своего
повествования...

Киска торжествующе взглянула на Изабель.

- Интересно бы послушать! - сказала та.

- Что? - не понял Сели.

- Я говорю, интересно бы послушать старика, - пояснила Изабель.
- Да ну... Не думаю, что это будет вам интересно...
- Почему? Что ж мы, такие глупые?
- Наоборот... Как раз наоборот... - Сели встретился взглядом с
Киской и смутился.
- Он в последнее время что-то плохо себя чувствует...
- А может быть такое, что в том, что он говорит, действительно
есть здравый смысл? Может и в самом деле это ценно для науки?
- как бы в раздумье предположила Киска.
- Что может быть важным для науки? - встревожился Сели. - Некие
признаки, по которым можно уличить супруга в прелюбодеянии? Это
ты называешь ценным? Ты полагаешь, что это открытие сделает
наконец-то людей счастливыми? Ты думаешь, что семьи от этого
станут крепче, а люди богаче? - Сели встал со своего кресла и в
каком-то волнении стал ходить по комнате.

- Счастливы наоборот те, кто ничего не ведает, а ешё счастливее
те, кто не желает ничего ведать! Кто придумал оковы супружеской
верности? Кому они выгодны? Да тем, кто не уверен в себе! Я
лично приветствую адюльтер! Это единственная возможность
узнать своего супруга! Да! Познать его в сравнении. Обновить
впечатления! Большинство людей на земле считают это вполне
нормальным! Да! Именно, большинство супругов предпочитают
закрывать глаза на адюльтер! Потому что семья не может
существовать только на основе любви, верности и материального
благополучия. Половая неудовлетворенность - неизбежна!
Неизбежна! Как... Как... - Сели не нашел достойного сравнения и
махнул рукой. - Супругам вовсе необязательно знать об увлечениях
другого супруга! Никаких примет никто не должен знать! Никто!

- Следовательно, они есть?

Киска поняла, что сейчас она должна быть настойчивой. Она должна
ловить момент. Сели разгорячен. Он сейчас в сердцах все
расскажет! Все!

- Есть! Да! - Сели перестал ходить и, о чем-то задумавшись,
застыл возле аквариума, глядя на ярких обитателей подводного
царства.
- Ладно, - сказал он наконец, - Посидите пока... Я сейчас
поднимусь к старику... Узнаю, как он себя чувствует. Вы посидите
без меня немного...
Сели, прихрамывая, стал подниматься по лестнице на второй этаж.
Было слышно, как он постучал в дверь. Сначала осторожно, потом все
громче и, наконец, затарабанил требовательно и громко, как
полицейский. Дверь открылась, выпустив из себя мощный аккорд
симфонического оркестра и снова закрылась. Киска кивнула вверх, в
сторону скрывшегося Сели.
- Ты знаешь, кто у него отец?
Изабель отрицательно покачала головой.
- Он у него - профессор.
- Врач? - Изабель с уважением поглядела в сторону исчезнувшего
Сели.

- Нет. Он специалист в области транслингвистики.

- Как?
- Транслинг-вис-ти-ки! - по слогам повторила Киска, словно так
было понятнее. - Он, в общем, тексты древние исследует...
Изабель еще раз с уважением посмотрела вверх, где находился столь
почтенный ученый.
Было слышно, как вверху открылась дверь, и голос
Сели позвал:
- Девочки! Поднимайтесь сюда... Только прихватите из бара
бутылочку русской водки! Старик изъявил желание выпить с вами!

х х х

Старик совсем не походил на ученого-филолога. Не было в его
лице эдакой одухотворенности, которая появляется на лицах людей,
соприкасающихся с прекрасным, познающих тайны происхождения
красоты и гармонии. Было в его облике что-то разбойничье,
распутинское. Длинные волосы с проседью, расчесанные на прямой
пробор, пегая густая борода. Проницательный суровый взгляд. В
кабинете было неуютно и неприбрано. Пыль под потолком на паутине
образовала плотное покрывало. Мрачные бардовые портьеры
создавали тяжкое настроение. На полках - фолианты с
позолоченными корешками.

Старик сидел в кресле-каталке, накрытый пледом. Пахло лекарствам и
травой. Эта картина могла бы вполне красноречиво иллюстрировать
известные мысли молодого повесы, летящего в пыли на почтовых.

На приветствие девушек, вошедших с испуганными выражениями
на лицах, старик слегка склонил голову. Киска незаметно одернула
короткую юбочку под строгим, не лишенным, однако,
любопытства, взглядом старика. Сели подставил кресла для гостей
поближе к старику, ловко открыл водку, налил всем в рюмки и подал
старику одну из них почтительно с поклоном.

Старик выпил одним махом, крякнул, втянул в себя воздух, замер на
минуту и выдохнул. Почмокав немного губами, блаженно прикрыл
глаза и неожиданно начал безо всякого предисловия рассказывать:
- Однажды бедный бедуин по имени Мухаммед Диб, пасший коз
неподалеку от Иерусалима, потерял козу. Поручив стадо своему
напарнику, он пошел искать ее. Сколько он ее искал, одному богу
известно, но известно, что поиски привели его на берег Мертвого
озера.
Старик замолчал, оглядел присутствующих пристально, словно
проверяя, всем ли интересно.

- Возле этого озера он нашел пещеру, а в этой пещере глиняные
горшки. А если точнее - то десять гляняных горшков. Полагая, что
нашел клад, Мухаммед стал разбивать эти сосуды, но к его
разочарованию в горшках оказалось всего лишь навсего зерно.

А вот в одном горшке лежали кожанные свитки, обернутые в
просмоленные льняные ткани. На свитках этих было что-то написано
на незнакомом Мухаммеду языке. Мухаммед прихватил эти свитки и
возвратился к своему стаду, не представляя, что в его руках
лежит сокровище, которое перевернет устоявшиеся представления о
происхождении одной из величайших религий мира. А года через два
эти свитки у него приобрел за символическую цену настоятель
сирийского монастыря святого Марка митрополит Афанасий. Ученые,
изучившие эти свитки, пришли к выводу...

В это время Сели нечаянно задел серебряный поднос, стоящий на
краю стола, и тот со звоном упал на пол. Старик обиженно почмокал
губами, осуждающе глядя на Сели, суетливо поднимающего
закатившийся под стол поднос.

- Налей-ка еще, сынок, - вздохнув сказал он. Провинившейся Сели с
готовностью наполнил рюмку старика аж через край. Старик показал
рюмку девушкам и, выпив, снова прикрыл очи. Через минуты две он
снова заговорил:

- Ученые пришли к выводу, что этим свиткам более двух тысяч лет.
А отец Афанасий, узнав об этом, направил экспедицию из своих
монахов в пещеру, где были обнаружены эти свитки.

Тут старик обратил внимание, что Сели не отрываясь смотрит на
Киску, поглощенный своими мыслями, и замолчал. Сели,
поймав на себе суровый взгляд, изобразил на своем лице самое
сильное внимание, на которое только был способен человек. Это
было мучительное внимание глухого и плоховидящего человека.
Старик успокоился и продолжал:

- Там были найдены еще немало кусков из кожи с различными
текстами, как впоследствии было установлено, написанными на
древнееврейском языке. Да. Но отец Афанасий оказывается стал
обладателем далеко не всех свитков. Мухаммед Диб успел про-
дать несколько свитков некоему вифлиемскому торговцу. Два из них
приобрел у этого торговца профессор Иерусалимского университета
Элеазар Сукенник, известный в мире специалист по палестинским
древностям. Сукенник кропотливо расшифровал свои свитки, и уже
осенью 1948 года в научных изданиях стали появляться первые
отрывки переводов этих рукописей.

А митрополит Афанасий продал свои рукописи в Соединенные Штаты.
Приобрел их никто иной как сын профессор Сукенника - Йигаэль
Ярдин. Таким образом рукописи иудейской пустыни снова попали на
родину в университетскую библиотеку Иерусалима. Ну это факты
общеизвестные, и я вам их рассказываю для того, чтобы вы в общих
чертах ознакомились с историей появления этих документов. Так
вот... Э-э-э-э... Ну да. С 1949 года в Кумран, так называлась
местность, где нашли рукописи, начали съезжаться экспедиции со
всего света. Тут были и ученые, и просто искатели сокровищ... В
одиннадцати пещерах были обнаружены многие тысячи кусков кожи,
папирусов, глиняных черепков и даже бумаги, с начертанными на
них отрывками еврейских, греческих и других рукописей на восьми
языках. Были найдены и древние монеты, и орудия труда...

Старик вдруг закашлялся. Кашлял хрипло. Внутри его клокотало и
бурлило.
- Ну-ка... - сказал он немного отдышавшись, - сынок... Налей-ка
мне еще водочки....
- Бать! Тебе хватит! - тихо возразил Сели.
- Что? - грозно сверкнул очами старик.
- Ничего, ничего, - успокоил его Сели, наливая водку в рюмки,- я
говорю, худо бы не стало....
- Хуже, чем есть - не будет, - уверенно возразил старик.

- Ну так вот. Был в 1952 году там и я, в составе итальянской
экспедиции, которую финансировал Ватикан. Да... Мы тогда кое-что
нашли там... Мы нашли несколько свитков, принадлежавших секте
жившей на берегах мертвого озера две тысячи лет назад... Кое-что
о ней было уже давно известно ученым. Немного... Из произведений
римских и греческих авторов... Называлась эта секта -
ессеи...или эссены. У Иосифа Флавия в "Иудейских древностях"
рассказывается о внутреннем устройстве и строгости порядков этой
секты. Да. Это были ортодоксальные иудеи, которые очень строго
следили за соблюдением религиозных предписаний.

Эссены делились на четыре категории в зависимости от возраста. А
судебные дела разбирались на собраниях, в которых
принимало участие до сотни судей! Из членов этой секты. Но самое
главное это то, что эссены отвергали плотскую любовь! Они
требовали от всех членов общины строжайшего соблюдения
организационных и вероучительных установок, за любое нарушение
полагалось наказание. Ну скажем - сокращение пищевого рациона,
временное отлучение от общины, а то и вообще изгнание! А
общаться с изгнанными, кстати, тоже считалось страшным
нарушением предписаний эссенов. Разработана была не только
система наказания, но и система ведения судопроизводства и
следствия. Да. И вот как раз один из документов, описывающих
ведение следствия по делу провинившихся членов секты и обнаружили
мы в одной из пещер. Это был весьма странный документ. Мы долго
ломали голову над ним и не в состоянии были расшифровать его...
Дело в том, что это был единственный документ из найденных
ранее, который был зашифрован. Я уже говорил о том, что до этого
находили рукописи, написанные на восьми языках. Так вот этот
манускрипт был написан на восьми языках - одновременно! Это была
такая путанница!

Каждое последующее слово - на другом языке, причем бессистемно?
Арамейский, греческий, арабский, латынь... Тем не менее, мы
расшифровали часть текста... Это были инструкции по ведению
следствия, методы допроса подсудимых и как раз те самые признаки,
по которым определяется нарушение обета целомудрия и суровых
законов воздержания в секте эссенов. '

- А скажите пожалуйста... - Киска подняла руку, как на уроке в
школе, но старик посмотрел на нее так ужасно, что она тут же
осеклась.

- Кстати, в кумранской общине существовали строгие правила
подчинения старшим по возрасту и по положению. Так вот если
кто-то из членов общины перебивал речь старшего товарища - тот
отлучался от общины сроком на десять дней. Вот так-то... Да...
Старик еще почмокал губами и остановил свой взор на бутылке.
Сели тут же отвел свой взгляд от лица старика и стал внимательно
рассматривать книжные полки. Старик сделал "гм-гм", Сели вздохнул
и налил старику еще рюмку. Старик, крякнув, вылил содержимое в
глотку даже не поморщившись.

- Община кумранитов была довольно многочисленна, - продолжал он
как ни в чем ни бывало, - судя по тому, что существовало строгое
деление на тысячи, сотни, полусотни и десятки. Делами в общине
ведали... Что ты на меня так смотришь, сынок? - обратился он к
Сели.

- Ничего, я слушаю... - отозвался Сели.

- А-а-а-а... Мне почудилось в твоем взгляде нечто похожее на
упрек. Слава богу - я ошибся. Так вот, делами в общине ведала
жреческая верхушка, как впрочем и в других религиозных общинах
того времени. О рукописи, которая вас интересует, знали только
судьи да эти жрецы. Содержание манускрипта скрывалось от
остальных членов общины. И если многие рукописи дублировались, то
эта была всего в одном экземпляре...

Ни один из рядовых членов секты даже при желании не мог
ознакомиться с содержанием этого документа.

Этот свиток находился в наших руках два дня, за это время мы:
колумбиец Энрико Эрнандес Рохас, китаец Ли Чан Цинь и Хайм Фабер
из Тель-Авива сделали весьма может быть приблизительный перевод
текста. И на сегодня это пока что единственный перевод, поскольку
судьба этого свитка до сих пор не выяснена. Мы передали ее в
библиотеку Ватикана. Но впоследствии на все запросы, касающиеся
этих древних инструкций, Ватикан отвечал отказом.

Хайм Фабер в своем труде "Женщины в первых христианских общинах"
приводит выдержки из них, но ученые относятся к этим данным
весьма осторожно, поскольку подтверждений этих данных нет и по
всей видимости не будет. Но существуют реальные свидетели,
которые и сейчас здравствуют и пребывают в добром здравии... Они
видели эту рукопись и даже держали ее в руках. Руководитель
экспедиции Норманн Фридерик Никлер, Отто Петер Флегстад из
Норвегии, Мухаммед Хасан Фассахади из Иордании. Всего человек
десять-двенадцать... Но увы! Этого свитка, как утверждают
руководители научной библиотеки Ватикана, - нету! Они дали
официальное сообщение об этом в газете "Оссерваторе романо", и на
этом история этих рукописей закончилась. О них упоминали все реже
и реже и наконец совсем забыли... Хотя, как я уже говорил, есть
живые свидетели.

- А у вас есть перевод? - дерзко спросила Киска.
- Какой перевод? - недоуменно спросил старик.
- Этих пропавших материалов!
- У меня много чего есть, - неопределенно ответил старик. Он
вдруг задумался, и взгляд его затуманился.

Он сразу как-то пожух, ушел весь в кресло, стал маленьким и
жалким. Сели забеспокоился, глядя на старика. Он кивком указал
девушкам на дверь и стал поправлять плед на коленях старика.
Девушки потихоньку поднялись и почти на цыпочках пошли к двери.
Но грозный голос старика настиг их:

- Разумные! Мудрены вы со дьяволом! - взревел вдруг он. - Да
отсохнут навеки уды у того, кто диаволу будет пособлять и откроет
тайну этой рукописи женщине! Не искушай себя любопытством и
забудь о том, что прочитал! Так гласят первые строки
кумранского документа! Мудреные..!!!

- Тш-ш-ш-ш-ш, - прошипел старику Сели, словно остужая горячий
чай. Но старик был грозен, возздал к небу два перста, очи горят.

- Да будет проклят во веки веков тот, кто поведает женщине тайну
признаков соития!

Сели быстро налил старику еще рюмашку и уже ручным жестом
приказал девушкам убираться с глаз долой.

Девушки, немного замешкавшись на выходе, толкаясь и суетясь,
выскочили на площадку лестницы.

- Уф! - выдохнула Изабель. - Чокнутый какой-то! Ну их к черту
признаки эти. Пошли отсюда быстрее... Жила без этих признаков и
не тужила, и еще проживу... Правда? - обратилась она к Киске. Но
Киска по-видимому не разделяла легкомыслия своей подруги. Глаза
ее словно подернулись пеленой таинственности и
целеустремленности. Словно она уже стала обладательницей
страшной тайны.

Они спутились в гостиную.

- Ты иди, наверное... Изабель... - сказала Киска приглушенно, а я
останусь здесь...

- Да ты что? - ужаснулась Изабель... - Ты думаешь, что он... что
он скажет?
Киска загадочно улыбнулась.
- Я, может быть, не знаю тайны кумранских
рукописей, но я знаю другие тайны, против которых все тайны -
ничто!
- Да зачем тебе это надо? Он же страшный! - недоуменно спросила
бестолковая Изабель.
Киска с сожалением посмотрела на подругу.
- Иди, Изабель... Ты не поймешь... Это уже азарт игрока. Иди...
Завтра я тебе позвоню!

х х х

В полдень, в небольшом кафе, за круглым столиком, у бассейна,
где плавали черные лебеди, сидела гордая и спокойная Киска,
взирая с высоты своего загадочного существа на полногрудую свою
подружку Изабель, в полном смысле умирающую от любопытства.

- Ну скажи-и-и-и-и-и! - стонала Изабель.
- Не могу, я поклялась на Библии, - отвечала Киска, улыбаясь.
- И я тоже поклянусь на Библии! - не отставала Изабель.
- С таким же успехом ты можешь поклясться на поваренной книге.
- Ну скажи-и-и-и-и!
- Смени пластинку!
- Ну скажи-и-и-и-и!
- Не будь занудой.
- Ну скажи-и-и-и!
- Если я скажу, то у одного хорошего человека отсохнут навеки
уды!
- Да черт с ними, с его удами! Ну скажи-и-и-и!
- Отстань!
- Ну хотя бы скажи, где они находятся, эти признаки? - пошла на
хитрость, как ей показалось, Изабель.

Киску чрезвычайно рассмешил сей коварный ход подруги, и она
несколько минут громко смеялась, привлекая внимание сидящих
неподалеку пожилых мужчин, мирно попивающих абсент.

- Ой... Не могу... - Да они везде... Везде эти признаки. Начиная
от гениталий и кончая мимикой лица и тембром голоса! Изменения
после этого происходят во всем организме, в составе крови и в
секретах желез...
- Ну скажи-и-и-и-и!
- Изабель! - вдруг серьезно и строго сказала Киска. - Ты напрасно
стараешься! Я никогда не скажу это ни тебе, ни кому другому. Ты
меня знаешь... И давай прекратим этот дурацкий разговор.

Изабель сразу насупилась, замолчала и отвернулась к бассейну,
тупо разглядывая подплывшего совсем близко к берегу черного
лебедя.

х х х

Марк Фарнер приехал через неделю. А через месяц он развелся с
Киской и уехал в Фор-де-Франс. Злые языки говорят, что он якобы
уличил свою жену в прелюбодеянии. Правда, злые языки не знают, с
кем.

А через два месяца, глубокой осенью, Сели похоронил своего отца.
Похороны были пышные. На них присутствовали даже профессора из
университетов Калифорнии и Орегоны.

Недавно засиделся с девченками: компания - три хорошеньких девушки и один омерзительный Мешков.
Разговор вдруг перешел в сферу интимных отношений, как всегда бывает, когда слегка поддашь.
Девки спрашивают меня: А можешь ли ты , Мешок, ( а меня так называют с самого детства) определдить: изменяла ли тебе твоя девушка???
Отвечаю - всегда!

Есть масса призжнаков о которых никто не знает, но я в силу своего врозраста и направлении мысли узнал!!!
ВНИЗУ - ТАЙНА ЖЕНСКИХ ИЗМЕН!!!


Это я выполнил в форме рассказа!!! Притчи, если хотите.


Т А Й Н А

Марку Фарнеру - сорок лет. Но выглядит он гораздо
моложе. Подтянутый, стройный, энергичный. Его жене Киске -
двадцать. Она тоже выглядит моложе. Из-за своего маленького
роста. Она едва доходит до плеча Марка, даже если на каблуках.

Марк Фарнер торопливо собирает чемоданы и втайне негодует на
Киску за то, что она не позаботилась об этом заранее. А заодно и
за то, что она вообще никогда ни о чем не заботилась. Но перед
отъездом не хотелось портить настроение нудными моралями, тем
более, что толку от них было никакого. Киска лежала на тахте в
наушниках, в трусиках и бессовестно наблюдала за суетливыми
действиями Марка, покачивая в такт неслышимой мелодии ногой.

Грех, конечно, обижаться на это безобидное существо, как грешно
обижаться на утреннюю птичку, разбудившую вас ранним летним
утром.

- Где мои бермуды? - спросил Марк, сдерживая раздражение, стараясь
казаться спокойным и благодушным.

Киска по движениям губ поняла, что ее о чем-то спрашивают, и оторвала
один наушник от уха.

- Что?

- Ничего , милая, не волнуйся! - широко и ласково улыбнулся Марк.
- Я просто cпросил, как ты себя чувствуешь?

- А я и не волнуюсь, милый! Я прекрасно себя чувствую! - томно
улыбнулась в ответ Киска.
Марк пытался закрыть чемодан, но он не закрывался.
- Поцелуй меня! - позвала в свое гнездо Киска.
- Что? - кряхтя переспросил Марк, поглощенный сложным процессом.
- Поцелуй меня!
- А-а-а... Ч-ч-ерт! Никак не закрывается!... Подожди...
Он бросил проклятый чемодан и, подойдя к Киске, наклонился и
поцеловал ее в теплые упругие губы. Киска, закрыв от удовольствия
глаза, лежала, откинув голову, разбросав волнистые русые волосы по
подушке, словно покрывало.
- Смотри тут... - Марк игриво погрозил ей пальчиком, - не
балуйся без меня!
- Что ты имеешь в виду, дорогой? - не менее игриво спросила
Киска.
- То же, что и ты... Я вернусь - проверю!
- И как же ты, интересно, проверишь?
- Как? - Марк вернулся к прерванным сборам, стал снова давить на
крышку чемодана, пытаясь спрессовать непокорные вещи. - Да очень
просто. Существует целая система для определения подобных
случаев, она частично используется в криминалистике... Ч-ч-черт!
Проклятый замок...

Киска отложила в сторону наушники, села на тахту, поджав под себя
ноги.
- Ой, не говори глупости. Какая-то система... Что ты пургу
гонишь?

- Боже! Какие вульгарные выражения! Ты лучше помоги мне закрыть
чемодан!
Киска не отреагировала на призыв, а только потянулась, звонко
хрустнув косточками, вытянула свои точеные ножки. Марк искоса
пронаблюдал этот момент. Что-то шевельнулось в душе, но времени
оставалось мало. Сейчас для него важнее был замок кожаного
чемодана, нежели вид упругих женских ног.
- И потом, - он наконец справился с замком и выпрямился,- это
вовсе не глупости!
- Ой, ну скажи ты мне, как можно догадаться об этом? Ну как?
Киска даже разозлилась слегка от нелепости услышанного. Марк же
наоборот, почувствовав раздражение Киски, стал спокойным.
- Очень даже просто. По совокупности объективных и субъективных
признаков. Ведь супружеская измена - процесс материальный, а
материя, как ты знаешь, не исчезает бесследно. Она может
преобразоваться в другие виды. То есть в признаки! А
собственно, почему тебя это так волнует?

- Меня? - Киска презрительно фыркнула. - Нисколько. Просто я не
люблю, когда из меня делают дурочку.

- Ну не надо сердиться из-за такой чепухи! - Марк внутренне
торжествовал.
- Я же не виноват, что такие признаки на самом деле
существуют! Более того, в течение недели они сохраняются помимо
нашего желания. Такова природа человека. Для любого, знающего о
таких признаках, не составит большого труда определить характер
времяпрепровождения нужного объекта...

- Ты это серьезно? - Киска аж привстала на четвереньки, с
недоверием глядя, словно собачонка, на Марка.

- Да, конечно, серьезно!

- Этого не может быть!

- Слабый аргумент. Ты не опровергаешь моих доводов. А вот то, что
взаимодействие замкнутых систем, материальных тел, оставляет
последствия, это уже извини - научно обоснованный факт. Нет
преступления без следов. Есть люди, которые эти следы
не хотят видеть!

Киска обиженно поджала губы, исподлобья глядя на Марка. Она не
любила проигрывать.

- Ну и что же это за признаки? - потухшим голосом спросила она,
внутренне уже приняв факт их существования.

- А вот этого я тебе, к сожалению, сказать не могу, - Марк
засмеялся. - Что ж я себе враг, что ли? Я тебе скажу, а ты
воспользуешься информацией! Ха-ха-ха-ха-ха... И оставишь меня с
рогами... Ха-ха-ха-ха-ха... - Марка чрезвычайно развеселила
мысль о подобной ситуации. Настроение улучшилось. Обида на Киску
прошла. Сейчас он с удовольствием наблюдал за Киской,
трогательно, по-детски надувшей об обиды губки, теребившей в
руках наушники.

- Ты меня обижаешь... Что ж я тебе... шлюха какая-нибудь...
Я же жена тебе... И я люблю тебя...

- Ну-ну-ну... Не обижайся, Киска... Я же пошутил.

- Ну тогда скажи, что это за признаки.

- Не могу, - отрезал Марк.

- Ну скажи... - протянула жалобно Киска.

- Нет!

- Ну скажи-и-и-и-и-и!

- Не могу, я поклялся на Библии!

- Ну скажи-и-и-и-и-и!

- Не приставай!

- Ну скажи-и-и-и-и-и!

- Мне пора ехать. Ты проводишь меня?

- Ну скажи!- в глазах Киски сверкнули настоящие слезы. Голос
сорвался на крик.

- Не будь занудой, дорогая. - Марк поднял чемодан. Чемодан был
тяжелым. Киска живо соскочила с тахты и, подбежав к Марку,
повисла у него на шее, уткнувшись в плечо.

- Ну скажи-и-и-и, - заплакала она в плечо.

- Ну, как говорится, с богом! - Марк попытался
освободиться от ее объятий.

- Скажи! - топнула ножкой Киска.

- Эк тебя раззадорило! Это в конце концов становится
подозрительным. Зачем тебе это понадобилось? - Марк вроде бы в
шутку заглянул ей в глаза, приподняв за подбородок лицо.

- Но ведь это противоречит логике! - Киска вырвалась из его рук. - Кому
нужно придумывать какую-то систему признаков? Никаких
таких признаков нет!

- Ну хорошо, хорошо... Ну нет таких
признаков... Ну пошутил я, пошутил... Что ты так расстроилась...
Совсем шуток не понимаешь...

Киска немного посветлела. Но смотрела все еще с недоверием.

- Я все это выдумал! Ну иди, я тебя поцелую! - Марк потрепал ее
по и без того растрепанной головке.

- Ты меня обманываешь... Ты знаешь! - Киска исподлобья смотрела на
мужа.

- Да нет же, глупенькая...

- Обманываешь, я же вижу!

- Да нет же!

- Поклянись матерью!

Марк опустил руки в отчаянии. Что ты с ней будешь делать! Ну
как ребенок, в самом деле!

- Я не могу тебе об этом рассказать, ты понимаешь это или
нет? Я просто подведу очень близкого мне человека!

- Да я никому не скажу, - оживилась Киска, почувствовав, что дело
переходит к самой интересной части - к торгу.

- Да ты и сама не заметишь, как это произойдет!

- Да что это в самом деле за тайна какая-то? Признаки! Подумаешь,
узнает кто-то! Что произойдет? Война? Ты что меня за идиотку
считаешь?

- Да дело тут не в признаках... - Марк взглянул на часы. - Извини,
мне пора. - Он хотел было поцеловать Киску на прощание, но Киска
отстранилась. Марк пожал плечами, подхватил чемодан и решительно
вышел из комнаты.

х х х


В полдень, в небольшом кафе, за круглым столиком у фонтана, в
котором плавали гордые черные лебеди, взволнованная и сердитая
Киска рассказывала своей подружке, полногрудой метиске Изабель:

- Он меня за идиотку считает! Ты представляешь? Но я ему докажу!
Он считает себя умником, но он проговорился...

- Послушай! - рассудительно и веско успокаивала ее Изабель. - Ты
неглупая баба! Ну какие могут быть признаки? Все признаки легко
смываются водой! - Изабель гулко рассмеялась. - Он тебя просто
разыграл! Чтобы ты вела себя как надежный и верный товарищ!
Хитер мужик, ничего не скажешь!

Киска нервно закурила, глядя вдаль перед собой, размышляла вслух:

- Ну, это легко проверить. Самый близкий человек для Марка -
это Сели. Тут двух мнений быть не может. Ты знаешь Сели?

- Это тот самоубийца?

- Да. Тот самый. Именно его имел в виду Марк, говоря о человеке,
которого он может подвести, если откроет мне тайну. А
знаешь ли ты, Изабель, из-за чего Сели пытался покончить жизнь
самоубийством?

- Из-за бабы?

- Ты почти угадала. Только не из-за бабы, а из-за жены!

- Она ушла от него?

- Если бы! Она наставила ему огромные рога. Об этих рогах
впоследствии будет говорить весь город. Но Сели ее разоблачил!
Это еще одно подтверждение того, что Сели знает о существовании
признаков!

- Ну ты прямо как инспектор! - восхищенно протянула Изабель.
Киска встала, одернула короткую юбочку, положила сигареты в
сумочку и решительно приказала.

- Идем к Сели! Этот толстяк расколется сразу при виде красивых
ножек!

(продолжение следует!)

Недавно столкнулся с проблемой Иисуса: когда ты говоришь правду - в тебя плюют. Потому чтт правда зачастую мерзка.
Я однажды решил говорить только правду, только правду.


Сказал правду сыну: думал поможет ему разобраться в себе. А он ответил: врешь ты все! И все идеалы твои фальшивые!


Сказал правду своей девушке: и был выдворен рано утром в неизвестность.
Мысль изреченная есть - ложь!!! Сказал мой любимый Федор!


Но, друзья! Несмотря на то, что ты много теряешь, сказав правду, ты обретаешь такую потрясающую чистоту и легкость от того, что ты очистился от вонючей блевотины лжи! Эта чистота не сравнима с никакими потерями! Пусть даже это будет сын, или жена, или любимая!!!!! Или я не прав????

А давайте попробуем прожить один день без лжи! Слабо???
Я сейчас потерял фактически и сына (хотя молю Бога каждое утро, чтобы он вернул ему разум) потерял любимую, Новый год видимо проведу один, но я все равно счастлив. Потому что это круто - жить без лжи!!!!!

И в догонку - рассказ о Хозарсифе (так звали Моисея до того, как он стаол Посвящунным) навеянный моим порывом)
Возможно, у кого-то возникнет ощущение, что я похваляюсь своими познаниями_ поскольку я с утра искреннен, отвечаю: я не похваляюсь>, а дарю, то, что попало мне случайно! и Дарю с радостью!

Просто мне попалась изумительная Книга Эдуарда Шюре "Великие посвященные", которая навеяла на меня этото рассказ. И если кто-то станет ее теперь искать - я буду считать свою миссию на земле еще на капельку выполненной.

Жду ваших писем, с описанием чудовищных последствий, которые принес вам ДЕНЬ БЕЗ ЛЖИ!!!!
А я их опубликую. И может быть, кто-то из читателей постигнет какую-то мудрость из вавшего опыта!!!

Люблю вас всех!!!!



Александр Мешков

ПОСВЯЩЕНИЕ

Хозарсиф, после продолжительного поста, совершил странствие в потусторонний мир Эреб, в мир, где плавают души мертвых, еще не вполне отделившиеся от земной атмосферы. Зрелище, конечно, было ужасным. Хозарсиф отдавал себе отчет, что все видения, были всего лишь насвсего следствием того галюциногена, священного питья, которое дал ему перед испытанием посвящения первосвященник Мадиамский, старый мудрый эфиоп Иофор. Пребывая в летаргическом сне, Хозарсиф пытался отделить существующие ощущения от пришедших извне его сознания, но ему не хватало для этого умственных сил.
После того, как он, молодой жрец Озириса, совершил убийство египетского надсмотрщика, который в свою очередь забил насмерть палкой беззащитного еврея, он был признан утратившим преимущество преждевременного воскресения из мертвых в сияние Озириса. Преимущество, достигаемое благодаря многолетним испытаниям посвящения, которое подняло его достаточно высоко над обыкновенными смертными. Чтобы искупить свою вину и восстановить свой внутренний свет, он должен был пройти еще через новые испытания, подвергнуть себя еще одной более изощренной опасности смерти. Он должен был найти в Эребе, в области Аментит, свою жертву и подвергнуться всем ее страданиям, получить ее прощение и помочь ей найти путь к свету. Лишь после этого его считали искупившим свою вину. Редко кто возвращался после такого испытания в этот мир. Но Хозарсиф выжил. Благодаря молодости и крепкому здоровью. А может быть неясному желанию выжить.
Он не встретил в своих видениях того убитого им Египтянина. Но понял одно очень важное свойство мира. Он понял неизменность мирового духовного порядка, вызывающего смятение в глубине человеческой души, когда законы эти нарушены. Когда Хозарсиф очнулся от страшного сна в мадиамском храме, он почувствовал, что прошлое его навсегда отсечено от него. Хозарсиф поправил металлический пояс Эфуд, взял кадильницу и вышел на воздух.
Он был небольшого росточка. Отличительной чертой его наружности был широкий лоб и черные пронизывающие глаза, с глубоким и пристальным выражением, вызывающим тревогу.
Он сказал тогда матери, в Серапеуме Мемфиса, на огромной площади.
- Ты хочешь. Чтобы я властвовал над этим народом, поклоняющимся богам с головою шакала, ибиса и гиены? От всех этих идолов, что останется через несколько веков?
- Твоя жизнь. – ответила мать. – Тебе ее жить.
Да, он чувствовал, что Бог не может быть объятым человеческим умом и не может иметь какого-то вообразимого человеческим сознанием вида. Хозарсиф прошел все посвящения Изиды и легко перенес все испытания. Владея синтетическим сознанием, он проявил силу гиганта в понимании и владениями священных чисел, применительный символизм которых был безграничен. Его дух дышал свободно лишь на высоте вечных идей. С этой высоты ему удалось проникнуть во все явления, над всеми господствовал, не проявляя при этом ни желания, ни любопытства. Для него более не существовало загадки в этом мире.
Одно его волновало. Что произойдет, если его знание о Мире получит непосвященный? Как он распорядиться ими? Когда-то давно, в начале земного Разума перед Рамой явился старец, Вестник Божественного духа, божественный Разум, Deva Nahousha, и указал ему путь, по которому он должен вести человечество. Но Рама был Посвященный. Когда-то образ этого старца Вестника Божественного Разума, посетил на горе Меру и молодого Кришну, уединившегося для размышлений от своих сверстников. Старец Висшата умер, пронзенный стрелою, для того, чтобы открыть высшую истину Кришне. Потом и Кришна, так же уйдет из земной жизни, пронзенный стрелами воинов, чтобы приоткрыть завесу высшей Истины, и даровать людям Веру в слово. Знание об истине даруется людям только через Смерть ее вестника. Потом будут и другие Вестники. Будет Заратуштра, будет Будда и Иисус. Все они – Посвященные, но им не дано перевести на человеческий язык, язык Истины. Лишь только Хозариф знает, как донести до людей эту истину. И он донесет ее! С такой ясной и благородной целью Хозариф однажды уединился в храм с тем, чтобы путем тайной медитации сломать барьер времени и унестись в будущее. Он попросил помочь ему в этом старца эфиопа Иофора, вечного жреца храма, первосвященника Мадиамского. Иофор попытался отговорить Хозарифа, но, увидев в его глазах божественную решимость, дал ему священного галюциогенного питья и отправил его в новое время.
Хозариф заново прошел весь мучительный путь физических испытаний. Жажда, голод, сильный жар, удушье, сердцебиение, озноб…
Очнулся он в каком-то мрачном, сыром помещении. До его слуха доносились негромкие голоса.
- … этой страны. Если они гадят у себя в доме, то, что можно ожидать от этих людей? Что? – возмущенно говорил какой-то мужчина. – Они презирают всех, считая себя великой нацией. А сами! Лживые, вороватые, наглые, самоуверенные. самовлюбленные. Мне стыдно! Стыдно и больно, что я сам принадлежу к их числу.
- Они уничтожают сами себя. – подтвердил другой голос. – Плесни-ка мне, Леш.
- Но друзья! Как можно так огульно хаять всех и вся? Ведь в каждой нации есть свои недостатки! – неуверенно возразил третий.
В сумраке Хозариф стал различать силуэты трех мужчин. Они сидели у растворенного окна, за столиком под фикусом. Посреди стола стояла большая бутылка и три граненых стакана. И все. Никаких яств. Сизый дымок завис неподвижно над столом.
- Братья! – воззвал Хозариф. –Братья! – он привстал и протянул руку к сидящим.
- Кто? Кто здесь? – тревожно встрепенулся крайний мужчина, с иссиня черной бородой. Все разом вскочили, опрокинув стулья, и подбежали к Хозарифу.
- Глянь-ка, Сашка! Какой гость! – воскликнул другой, пристально вглядываясь в лицо.
- Жид!
- Да уж не чукча.
- Поп ихний, наверное.
Хозариф приветливо улыбался окружившим его людям. Мужчины помогли ему подняться. Подвели к столу.
- Пей! – бородатый мужчина плеснул в стакан прозрачной жидкости. Хозареф, помятуя законы гостеприимства поднял стакан и выпил содержимое. Внутри словно вспыхнул костер. Огнем обожгло внутренности. Открыв рот, стоял Хозариф, выпучив глаза, непонимающим взглядом, уставившись в пространство. Мужчины добродушно смеялись.
- Я пришел сюда чтобы открыть вам тайну жизни и смерти! – сказал Хозариф охрипшим голосом, придя в себя.
- Я тебя узнал, парень! Ты – легавый! – сказал стриженный наголо парень, цепким взголядом всматриваясь в лицо Хозарифа. – Бороду отпустил!
- Тебя обидели злые люди. – сказал Хозариф. – Ты обозлен. Но когда ты узнаешь великую истину, ты сразу изменишь свое отношение к миру.
- Кришнаит что ли? – спросил стриженный, обращаясь к своему приятелю.
- Свидетель Иеговы! – усмехнулся бородатый. – Гляди-ка что у него за штуковина! - он
потянулся к металлическому, украшенному драгоценными каменьями, поясу Хозарифа. – Ну-ка, дай-ка сюда!
Хозариф, простодушно улыбаясь, снял пояс и протянул его бородатому.
- Это пояс Эфуд! Он надевается при обрядах. – пояснил он. - Сейчас он должен быть на мне. С его помощью мне будет легче донести до вас великую божественную истину. Вы будете первыми.
- Ценная штуковина! – бородатый восхищенно щупал пояс и ковырял пальцем драгоценные камни.
- Божественная жизнь, - говорил растроганный наивной восторженностью своих учеников Хозариф, - это ряд последовательных смертей, когда дух сбрасывает свои несовершенства и свои символы и отдается растущей силе притяжения, исходящей из Неизреченного Центра всех сил, из Солнца Разума и Любви…
Хозариф не заметил, как остриженный наголо малый, озорно подмигивая приятелям, незаметно обошел первосвященника сзади, и, подняв с пола кочергу, громко ухнул и с размаху опустил ее на голову Хозарифа.

КОНЕЦ

А это мой сынку!!!

В воскресенье я впервые в жизни поел бычьи яйца. И не просто бычьи яйца, а яйца молодого бычка, не познавшего радости, плотской любви, не познавший прелести оргазма и первой эякуляции. Внутренний редактор говорит мне, что так говорить не совсем прилично. Но я отвечаю ему: Успокойся, старик! Закрой свое хлебало, пока я тебя не отпетушил! Мы говорим: куриные яйца! А почему-то стыдливо отворачиваемся, краснеем, и теребим платочек в руках, когда говорим о яйцах бычьих. Я же не могу их даже назвать тестикулами! Потому что тестикулы - это человечьи яйца!
Я придумал и создал замечательное блюдо и назвал его "Глупая, нелепая смерть молодых бычков".
Передо мной было два яйца безымянного бычка, каждое величиной с три яйца Фаберже.
Сколько могло бы получаться замечательных неуемных бычков из этих двух замечательных яиц. Как погиб обладатель этих замечательных яиц? От сердечного припадка? От падучей? От удара про меж рог тупым предметом? От удара током? О чем он думал перед смертью? Может он уже был влюблен в юную пегую телочку и тайком мечтал обладать ею, но не знал, как подойти к этому деликатному вопросу. Может он хотел подарить ей букетик из вереска и пидры чернолистной. Никто теперь не узнает.
Кстати, после того, как бычок познает радость первого соития, яйца его в пищу уже не пригодны, по причине омерзитиельного запаха, невыносмой вони, смердят как свежие испражнения коровы больной коровьим геморроем.

Как приготовить "Глупую, нелепую смерть зародышей"?

Очистить бычьи яйца от шкурки. Ножом снять ее и выкинуть на хрен. Порезать внутренности на мелкие кусочки. Выложить получившуюся массу на сковородку в кипящее подсолнечное масло. Подлейте в него немного подсоленной воды. Жарить на слабом огне. Помешивайте и приговаривайте : "Варитесь яйки, мне на радость, отдайте мне, яйца свою репродуктивную мощь!!!"
При этом совершайте неприличные сексуальный телодвижения тазом, как если бы вы покрывали самочку.

Когда вода выкипит, подлейте немного красного сухого вина. Когда вино выкипит и останется только масло, разбейте в уже поджаренные бычьи яйца куриные яйца. Когда куриные яйки поджарятся до уровня подсохших соплей, блюдо нужно снять, и сверху навалить мелко порезанный зеленый лук, укроп, петружку и кинзу. Закрыть крышкой, накрыть подушкой, и дать остояться минут двадцать.
Блюдо подавать к столу, в горячем виде. С сухим красным вином. В компании очапровательной крошки. Желательно вегетарианки.
Это был вкусовой оргазм!!!! Я говорю это с чистой откровенностью и под этом подпишется очаровательная крошка, никогда не испытывавшая сексуального настоящего оргазма. Он стонала и корчилась от страсти, поглощая ти яйца. Она впервые ела половые органы!!!"

А потом мне омерзительный приснился сон:
Вот он!!!!


Девушка в голубых джинсах в обтяжку, в просторном ярком свитере, не
скрывающем ее худобу, миниатюрная и компактная (такую запросто можно
было бы при желании упаковать в саквояж), войдя в кафе, сразу
отыскала меня взглядом и приветливо помахала ручкой. Я не удивился. Я
уже устал удивляться. Я был уверен, что именно мне она машет, и
именно ко мне пробирается, обходя тесно сдвинутые столики.
- Привет! (Инфернальная красота: ослепительная улыбка карманных губ и
искренне любящий блеск глаз).
- Давно ждешь?
Я неопределенно пожал плечами и слабо улыбнулся, изображая взаимную
радость. Похоже, мне это удалось. Она торопливо наклонилась и
поцеловала меня в небритую щеку. Присела рядом и стала что-то искать
в маленькой сумочке, а скорее в большом кошельке.
- Анна еще не подходила?
- Нет. - Уверенно ответил я. Хотя Анна возможно и подходила. Ко мне
многие подходили за эти три часа, что я здесь торчу.
- Анна еще не подходила... Да! Точно не подходила.
Девушка нашла в сумке пачку сигарет и достав одну ловко вставила ее в
губы. Немного помолчав, я для продолжения разговора добавил:
- Радиоактивный изотоп стронция обнаружен в зубах детей в некоторых
закрытых городах. В молочных зубах. Детей.
- О, боже. Какие страсти ты говоришь! - она с каким-то недоумением
смотрит на меня. Думает, наверное, что я немножко сошел с ума.
Немножко.
- У тебя нет причин для беспокойства, - успокаиваю я ее. - У тебя
зубы уже не молочные.
Проворный официант, пробегая мимо нашего столика с высоко поднятым
подносом, спрашивает через нос:
- Это не вы заказывали омаров и айнтопф с савойной капустой?
- Мы. - Отвечаю я бесстрастно. Вполне возможно, что я и заказывал
омаров. Хотя я их терпеть не могу, этих омаров. И вообще всяких
морских гадов. А о существовании айнтопфа вообще впервые слышу.
- Пожалуйста! - говорит через нос официант и ставит перед нами дурно
пахнущие блюда. И быстро, словно в ускоренном дореволюционном фильме
(странный отсчет времени для кинематографии. Но до чего же
привычный!), уходит прочь.

- Какая прелесть! - говорит девушка, притворно закрывая глаза. Мне
ужасно хочется узнать ее имя. Ей бы подошло имя Николь. Или Пола. Уж
больно худа. Ключицы так и выпирают из-под свитера. Ее интересно было
бы рисовать обнаженной. Никаких признаков грудей. И стрижка короткая.
Наверняка, когда спишь с ней, возникает ощущение, что спишь с
мальчиком-подростком.
- Выпьешь? - спрашиваю я довольно развязанно для человека, впервые
встретившегося с незнакомой девушкой.
- Угу! - отвечает девушка довольно поспешно. Ну ей легче. Она-то меня
отлично знает, судя по той непосредственной запанибратской манере
обращения ко мне.
Я медленно наливаю ей в бокал голубую жидкость, носящую название
"Коктейль "Вечность". С чего это они взяли, что вечность имеет голубой
цвет?! И почему "Вечность" приносят в графине, напоминающем химическую
пробирку?! Наверняка, автор этого смелого решения был в прошлом
неплохим химиком. Но лучше бы он им и остался! Девушка начинает
деловито съедать предложенное ей блюдо, даже не взглянув в сторону
коктейля. Она увлечена. Она голодна, словно студентка. А может, она и
впрямь студентка. Самое время спросить об этом. Но очень, очень
дипломатично. В моей привычной манере.

- Не обедала сегодня? (вопрос косвенный, но так или иначе, способный
вызвать ответ, дающий возможность приоткрыть занавес перед началом
прошедшего действия).

- У-у! - отрицательно отвечает она с набитым ртом. Какая
непосредственность! Она явно недополучила домашнего воспитания. Мне
удобно наблюдать из-за ее головы за входной дверью. Я уже начинаю
догадываться, чего я жду. Нервы мои напрягаются, руки начинают
дрожать. Так бывает, когда слышишь свист летящей бомбы, и не знаешь,
на какой ноте он превратится в оглушительный и смертоносный взрыв.
Точно также я оторвался от изучения повадок двух педерастов за
соседним столом, перед тем, как вошла она. Точно так же я последний
месяц предчувствую наступление страшного и непонятного состония,
когда ощущаю на себя его власть, предвещающую необъяснимые повороты в
моем поведении и страшные последствия этих крутых поворотов.

Я словно мчусь по узкой горной дороге, и не знаю, в какую сторону она
повернет за следующим перевалом. Я постоянно вижу перед собой
пропасть то с одной, то с другой стороны и знаю, что в один из
моментов не справлюсь с управлением и сорвусь с головокружительной
высоты в эту пропасть, у которой нет и не может быть конца; по ней я
буду лететь в ожидании последнего удара, что, возможно, и принесет
мне облегчение. Быть может, то, что сейчас произойдет и будет этим
последним ударом? Быть может, именно сейчас я отправлюсь в это
бесконечное и стремительное падение.

Они вошли в кафе резко и неожиданно. Они даже не вошли, а возникли.
Их было трое. Я так и предполагал, что их будет именно трое! И не
одним больше. И представлял себе я их именно такими. Плотными, в
кожаных куртках и спортивных брюках, с цепкими и уверенными
взглядами, словно прожекторами, ощупывающими всех посетителей.

- Это по мою душу! - сказал я вслух и спрятал под салфетку тупой нож.

- Што? - оторвалась от еды девушка, тревожно оглянувшись.

- Сиди смирно. Не вертись... - сказал я ей, стараясь говорить
спокойно. Она испуганно замерла. Но было уже поздно. Они уже
выхватили меня своими прожекторами и, опрокидывая стулья вместе с
посетителями, ринулись ко мне. Кто-то завизжал. Девушка побледнела. А
мне вдруг пришла совершенно очевидная мысль, что они хотят меня убить
из-за того парня в карьере. Из-за того, что я отрубил ему голову.

- Передай привет Анке! - сказал я девушке.

И сжав в руке нож, едва успел увернуться от брошенного в меня стула.
Одной ножкой стул крепко задел мою девушку. Она, охнув, схватилась за
голову и медленно сползла на пол. И вместе с этим я увидел парящего
спортивного крепыша с оскаленным в золотой зверской улыбке ртом. Мы
рухнули на пол. На меня пахнуло коньяком. Истошно завыла девушка и
где-то забилась подо мной. Я не почувствовал боли от удара, но
прекрасно осознал, что успел всадить ему нож в горло по самую
рукоятку. Я видел его обезумевшие глаза, вылезшие из орбит, и
конвульсивно раскрывающийся, словно у пойманной рыбы, рот. Брызнувшая
мне в глаза кровь, черная и липкая, застлала мне весь белый свет.
Что-то страшное и тяжелое обрушилось на меня и стало темнее, чем
прежде, но зато так хорошо и спокойно... Хорошо что так быстро...

Словно кадрами из какого-то старого и забытого нецветного фильма
встают передо мной будто бы на самом деле происшедшие события. Худые
и неопрятные люди, собравшиеся вокруг меня в несвежих белых одеждах.
Обросшие щетиной мужчины с острыми кадыками, словно отдельно живущими
под кожей своей непредсказуемой жизнью. Большеглазые еврейские
женщины со спутанными немытыми волосами. И я убежденно говорил им,
сидя на небольшом возвышении в странной, похожей на больничный халат,
просторной одежде.

- Иуда Искариот был самым умным человеком. Да! Он был гораздо умнее
Иисуса. И Иисус прекрасно это понимал и боялся Иуды. Он постоянно
чувствовал, что только единственный человек в секте - Иуда - весьма
критически рассматривает его кампилятивные и эклектичные
высказывания, претендующие на мудрость. Иуда хотел познать мудрость,
но вместо мудрого учителя он увидел в Христе авантюриста тщеславного,
хитрого и рискового. Иуда видел, что Иисус, хотя блефует, на все
вопросы отвечая путанно и расплывчато, своими иносказаниями приводит
в восторг легковерную толпу, ожидающую чуда и оттого и вдвойне
легковерную. Иуда видит, что Иисус ведет людей в тупик, который
вполне может закончиться трагедией, и не видит более выхода другого,
нежели сдать Иисуса властям. Оттого-то Иисус так легко и вычислил
Иуду в Герсиманском саду. Только Иуда, с его острым, практическим
умом, смог заметить, что Иисус становился с каждым днем все более
надменным, все чаще и чаще упоминает он о своем родстве с Богом. А
вспомните историю с миром!? Иуда-то ведь был прав, упрекая Иисуса в
расточительстве. Это был тупик. Иуда не нашел правды в новом учителе!
Но он, как и многие умные люди, был к тому же и смелым человеком. И
то, что он сделал - это был поступок смелого человека! Он убил миф!
Он разоблачил Христа. Но увидев, что сделал это зря, - ушел из
жизни!!!

Я говорил все это торопливо, видя, что эти ослабленные люди на моих
глазах превращаются в озлобленных зверей. Я успел все же заметить,
как сидящий справа от меня мужчина поднял с земли острый обломок
красного кирпича. Как словно в сомнабулическом состоянии, поднимались
и медленно шли ко мне с протянутыми руками, словно обезумившие,
большеглазые женщины. Глаза их блестели от злых безумных слез, и эти
слезы закрывали им истину и мир вокруг, оставляя в поле видимости
лишь меня...

Я спешил им все сказать, но в один момент речь моя прервалась, и я
снова провалился в вечность...

Вы спрашиваете, видел ли я его когди-нибудь? Да! Видел. Теперь я это
знаю наверняка. Правда, тогда, впервые, я не понял, что это именно
он. Я просто ощутил в себе кого-то другого и стал на какое-то время
тем другим. Это случилось в одночасье. В переполненном автобусе,
который вез меня за город. Правда, для меня навсегда останется
загадкой, почему из всего переполненного автобуса он выбрал именно
меня. Скорее всего это не случайность, а просто он выбрал меня давно
по каким-то одному известным признакам. А тогда, в жаркий летний
день, когда я не зная, как избавиться от невыносимой удушающей жары,
решил отправиться на городской пляж, предварительно подвергнув себя
огненной гиене в переполненном городском транспорте с тремя
пересадками, оказался в этом злополучном автобусе, и в один не совсем
прекрасный миг обнаружил, что сладострастно поглаживаю упругие
ягодицы прижавшейся ко мне потной испуганной и совсем юной девчушки,
я понял, что со мной что-то происходит. Да, и именно тогда я увидел
его впервые. А точнее, увидел его глаза - глаза графа Дракулы,
направленные прямо мне в лицо. Глаза насмехались и гипнотизировали
меня. Я, правда, тогда подумал просто, что на моем лице очевидно
отразилось сладострастие. Я был, признаться, сильно возбужден оттого,
что девчушка, испугавшись, пыталась от меня отодвинуться, но не в
силах была хоть немного сдвинуть плотную и раздраженную массу
пассажиров. Она умоляюще поглядывала на меня и, боясь привлечь
внимание, чуть слышно шептала: "Ну не надо. Ну, пожалуйста!... Ну я
прошу вас...". В глазах ее стояли слезы. Она боялась меня. А вдруг я
маньяк и убью ее тут же в автобусе. А я не мог остановиться. Я уже
залез ей под юбченку и достиг лобка, проникнув под резинку трусиков.
Но видит бог, если он есть, это был уже не я, а тот, другой, что
уставился на меня немигающим, страшным и каким-то потусторонним
взглядом. Я старался не смотреть в эти глаза, глаза инкуба, о чем
сейчас крепко сожалею. Я не запомнил его лица. И даже не смог с
точностью для себя определить: был ли он блондин или брюнет, лысый
или лохматый. Вот ведь как получилось. Но то, что я делал - было не
по моей, а по его злой воле. Я всегда с уважением относился к
женщинам. И более того, с какой-то робостью. А тут эта девчонка,
такая жалкая и беспомощная, и я чужими, жестокими и неумолимыми
руками добираюсь до ее вздрагивающего сокровенного, чуть вспотевшего
влажного мягкого тайничка. Двери автобуса надсадно растворились,
неохотно, словно пасть выдавливая из салона обозленных, тяжело
дышавших вонючих пассажиров, выпускающих вместе с зловонным дыханием
проклятия всему миру и его создателю, и я резко убрал руку так, что
щелкнула резинка... Девчушка, оттолкнув меня, рванулась и выскочила
вместе с последними выходящими, удерживаемая напирающими с обеих
сторон остающимися. Я оглянулся, пытаясь увидеть того, чьего взгляда
я так боялся, пытаясь осознать, что же это было, что со мной
произошло,.. но его уже не было.

Я был настолько потрясен происшедшим, что даже не пошел на пляж, а
стал бродить по дышащим жаром, раскаленным улочкам, пытаясь найти
сколько-нибудь подходящее объяснение странной метаморфозе,
происшедшей в моем сознании и в моем поведении.

Приятные воспоминания транспортного соприкосновения с девочкой мешали
мне сосредоточиться. Я нюхал свою руку и ощущал запах возбужденной
женской сути. А, ч-ч-ч-орт! Однако уже тогда я вместо угрызений
совести обнаружил совсем несвойственное мне удовлетворение от
осознания своей силы, от своей власти над другим слабым и беззащитным
существом...

Я даже не мог вспомнить, как это началось; я же говорю, что обнаружил
себя уже поглаживающим ее плотные и такие маленькие ягодицы. Кто-то
невидимый подавал мне какие-то неясные команды, какие-то
волнообразные импульсы, в перерывах между которыми я мог все же
отдавать себе мало-мальский отчет о том хотя бы, что эти импульсы
исходят не от меня! Именно тогда, 27 июля, начался новый отсчет моему
времени, начался новый страшный этап в моей жизни. Почему это
случилось со мной? Наверное, потому, что моя психика оказалась более
аморфной по сравнению с другими и более доступной для таких жестоких
экспериментов над моим сознанием. А, может быть, задатки негодяя и
убийцы жили во мне всегда? И тот человек просто по каким-то признакам
обнаружил их и способствовал их проявлению?

Каждое его новое появление во мне делало меня беспомощным и в то же
время сильным и безжалостным, жестоким и бесчеловечным. Быть может
тот, кто подавал мне эти импульсы и не был человеком в обычном
понимании этого слова, а часть той силы, что мы зовем диавольскою
силою, силою тьмы...

Второй раз я также сильно испытал его явление, когда обнаружил себя
целеустремленно бредущим в неизвестном мне направлении. Я шел твердым
железным шагом командора по темным улочкам, мощеным крупным неровным
булыжником. В минуту просветления я понял, что это опять началось...
Я иногда спотыкался и старался собрать в комок всю силу воли, чтобы
остановиться... Но что такое сила воли против той неведомой силы. Я
не был пьян, я не был безумен... Хотя какой безумец осознает себя
безумцем. Именно тогда на этом неровном каменистом пути я твердо
решил обратиться к врачу-психиатору. Но повернуть обратно у меня не
было сил. Во мне жил кто-то другой, который и направлял меня на новое
место дейстия, неизвестного и оттого страшного. Что я еще сейчас
выкину?

Я пришел к какому-то перекошенному домику и, осторожно оглянувшись,
словно опасаясь преследования (а я его действительно опасался, иначе
какого черта я бы стал так долго петлять, озираясь по темным
незнакомым улочкам. Следовательно, в самом деле меня кто-то
преследовал?) и постучал в маленькое окошко, расположенное чуть ли не
у самого моего живота. В избушке зажегся слабый свет, тусклый до
безобразия. И сквозь мутное окошко кто-то пытался меня разглядеть.
Наконец дверь растворилась со скрипом, как в волшебной сказке про
Бабу Ягу. Женщина, в одной ночной сорочке, опухшая со сна и похмелья,
проводила меня в низкую горницу. Под потолком горела закопченная
лампа "Летучая мышь". По всей комнате развешено постиранное белье,
трусы, лифчики, сорочки. Я, нагнувшись, чтобы не задеть линялые
трусы, которые все же меня коснулись, прошел за бабой. За пестрой
ширмой кто-то надсадно кашлял, давясь мокротой.

- Ходют тут... ворчала опухшая недовольная женщина. - Что стоишь?
Раздевайся! - прикрикнула она на меня. И, скинув через голову
рубашку, осталась без одежды, безобразная в своей обрюзгшей
неухоженной наготе. Я безропотно подчинился и быстро, словно
новобранец, разделся.

- Побыстрее! Мне рано вставать! - предупредила она, грузно
плюхнувшись в несвежую постель и, повернувшись ко мне лицом,
бесстыдно раскинула ноги. Где-то за стеной какой-то проворный пианист
наяривал пьесу Карахийнца Штокхаузена.

С отвращением овладев ею, я некоторое время лежал, принюхиваясь к
смраду и тяжелому духу, исходящему от лежащей рядом со мной случайной
незнакомки. Отдавалась она мне нехотя, время от времени поторапливая
меня и повторяя, что ей рано вставать. Однако, когда я стал торопливо
собираться, она вдруг встрепенулась, посмотрела на жестяные ходики,
противно стучавшие над головой и потребовала, чтобы я сделал это еще
раз, но только в извращенной форме. "Такой порядок!" - пояснила она
мне с горечью и досадой. Исполнив все, что от меня требовалось, я
долго и тщательно мыл под рукомойником свою плоть и вытирался бурым
от времени и пользования не то полотенцем, не то просто тряпицей или
портянкой солдата первой мировой войны.

"Господи! - с опозданием вспоминал я бога. - Да что же это
происходит! Неужели избавления от этого нет! Превратил телеса свои в
прибежище наслаждений. Ну в чем же я виноват!" Я пытался
проанализировать свою прошлую жизнь и не находил объяснения. Я всегда
был примерным мальчиком. Воспитывался в культурной порядочной семье.
Мама моя - преподаватель высшей музыкальной школы при консерватории
имени Альбана Берга, отец - известный кинолог, автор целого ряда
научных работ, член Британской Академии наук. Даже в силу этих
социальных обстоятельств я просто никак не мог концентрировать в себе
столько низменного и злого. Я с детства был окружен атмосферой добра.
В нашем доме очень любили животных. Сколько я себя помню, я всегда
был окружен породистыми редкими собаками. Эта была папина страсть,
воплотившаяся в профессию.

Бредя по ночным улочкам, я вспоминал яркие картинки моего чудного
детства. Просыпаясь утром, меня встречали улыбки и музыка. Каждое
утро я начинал с легких упражнений на фортепиано. Бах.
Темперированный клавир... Французская сюита... Спокойное движение
аллеманды, поспешность куранты и финал - торжество сарабанды и
светлое утро за окном! Да! Сарабанда - это хорошо. Но ночное
приключение не прошло для меня бесследно. Я заболел триппером. Это я
обнаружил на третий день, когда стал писать в три струи. Я далеко уже
не мальчик, но упорядоченный образ жизни гарантировал меня до этого
случая от таких прецедентов. Куда идти, я, разумеется, не знал и стал
обзванивать своих приятелей.
Услышав о моей беде, Альберт только рассмеялся:
- Ну что ж! Поздравляю! Теперь ты настоящий мужчина. А то что же это -
прожить тридцать лет и ни разу не поймать гонорею - это позор! Это
нонсенс!

Он посоветовал мне обратиться к нашему однокурснику Ларину. Тот
славился тем, что кроме того, что был отличным валторнистом, еще и
переболел триппером более пятнадцати раз. С Лариным мы договорились
встретиться в восемь часов вечера, с тем, чтобы тот передал мне
патентованные немецкие пилюли. Но на встречу я не пришел, поскольку в
это время уже торопился в неизвестность, сжимая в руках откуда-то
взявшуюся у меня большую спортивную сумку. Я пересаживался из
транспорта в транспорт, даже не задаваясь вопросом, куда и зачем я
еду. Я уже понял, что моя судьба мне уготовила еще одну гадость! Мне
казалось, что за мной следят и кто-то внутри меня призывал меня к
осторожности. Какой-то импозантный мужчина остановил меня и показал
пальцем в небо:

- Гляньте! Вон там! - взволнованно воскликнул он.

- Где? Где же? - тупо спрашивал я, глядя в пустое небо.

- Да вон там! Там!
Оттолкнув мужчину, я ринулся прочь, к своей цели. О том, что
происходило в этот раз, писать даже не поднимается рука. Да, я попал
в необъяснимый и грязный круговорот, воронка которого словно черная
дыра затягивала меня с каждым разом все глубже и глубже. Я даже не
делаю усилий из нее выбраться. Мои слабые попытки делать плавательные
движения и удержаться на поверхности не приводили ни к какому
результату. Огромный медведеобразный волосатый великан до боли
сжимает меня в своих объятиях, не давая возможности шевельнуться. Я
чувствую, как он спокойно и как-то деловито, словно работник морга,
раздевает меня, осыпая грубыми ласками. Я чувствую это и пытаюсь
слабыми движениями оттолкнуть его, оторваться от его волосатого тела,
я что-то говорю, не осознавая смысла этих слов, словно та девочка в
автобусе, но губы мои скованы неведомой силой. И я с ужасом осознаю,
что эта неведомая сила - его губы, мокрые и липкие от какого-то
терпкого напитка. Он проникает в меня, ероша мои волосы и сжимая мои
гениталии...

Пожалуй, самое страшное в этой ситуации это то, что я с ужасом
осознаю, что мне приятно, и даже неумело помогаю ему... Я чувствую
себя его женщиной, беззащитной и любящей... Да, я люблю этого
сильного, ужасного в своей волосатости человекообразного гиганта. Он
говорит мне какие-то бессвязные фразы по-французски: "Префер... на
метресс... же тем, мон флер... па посибль... ун фем шарман...".

Я блевал в его огромном сортире и плакал от обиды, отчаяния и
беспомощности. Я не помню, сколько раз у нас это было, и вернулся
домой только под утро, посиневший от горя, на пошатывающихся ногах и
как подкошенный рухнул на диван. Я все-таки сходил к
врачу-психиатору, но так и не мог пересилить себя и поведать ему всю
правду. Я лишь пожаловался на плохое самочувствие, на боли в затылке,
на бессоницу и сумеречное состояние души, на мысли о самоубийстве. Он
долго распрашивал меня, пытаясь выяснить причину столь дурного
психического моего состояния. Совсем еще мальчишка, психолог,
отличник в очках, тщательно записывающий лекции своих не сильно
компетентных учителей, и теперь беспомощно пытающийся разобраться в
сложностях космических катаклизмов, происходящих в темной и
непонятной даже мне самому мятежной моей душе.

Ну разве мог я ему рассказать, что я теперь живу не один, что во мне
живет еще один человек, который управляет моим телом, направляет его
и руководит всеми моими действиями. Разве мог я ему рассказать,
мальчишке сопливому, как третьего дня в песчаном карьере долго и
убедительно склонял ту самую девчушку из автобуса к совместному
отложению фекалий, а затем, добившись все-таки своего, настоятельно
требовал отведать кала в подтверждение искренности наших чувств. Если
бы я хотя бы намекнул ему об этом, намека вполне бы хватило, чтобы
парню стало бы плохо. И то, что сила моих убеждений превзошла все мои
ожидания, и что бедная viry intakta, плача и едва сдерживая рвоту
(которую так и не сдержала), стоя на коленях предо мной, придерживая
спадающие на землю волосы, с отвращением поглощала мои испражнения.
О! Господи! Меня вырвало от одного только этого зрелища, а каково
было ей, бедняжке! Мне хотелось ему многое рассказать, но внутренний
голос не позволял мне этого делать, вполне возможно, что этим
внутренним голосом был он! Я несколько раз разевал рот и пытался
что-то сказать, и внимательный врач, замечая это каждый раз,
переспрашивал меня: "Вы что-то хотите сказать?".

- Нет, нет... ничего... - каждый раз торопливо отвечал я.

От психиатора я вышел совершенно изможденный и смертельно больной. Я
чувствовал наступление нового приступа и решил спастись от него
старым испытанным способом: я зашел в кафе к Борису. Возле стойки я
сразу накатил полный фужер коньяка и мне стало спокойнее. Я сел на
свое любимое место в углу, в низкой нише, куда не проникал свет
тусклой лампы, единственной на все кафе Бориса. Я сидел недолго,
поскольку мне все же хотелось с кем-то поделиться своей бедой. Меня
угощали, терпеливо выслушивали, кивали согласно головой, ободряюще
хлопали по плечу, что-то советовали. Борис пытался всучить мне
какие-то таблетки, но я упорно отказывался их принимать и рассыпал их
по полу, и потом долго искал их, шаря по грязному полу руками.

В какой-то момент я вдруг задремал, а когда проснулся, то передо мной
уже сидел вечно задумчивый Хулио с незнакомой мне карлицей-горбуньей
на коленях. Он с грустью и какой-то вселенской тоской глядел на меня
и молчал. Карлица ерзала у него на коленях, пытаясь усесться
поудобнее. Шея у нее была морщинистая, а густой слой косметики
свидетельствовал о ее не первой молодости. Я громко чихнул, и
какой-то человек в мятой шляпе, сидящий сбоку от меня, прохрипел,
повернувшись ко мне всем корпусом: "Унд зай гезунд!" (Будьте здоровы
(евр.)).

На что я почему-то грубо ответил: "Киш мири ин тухес!" (Поцелуй меня
в жопу! (евр.)).

А про себя подумал о том, какое я все-таки говно. Хулио, видимо,
подумал то же самое...

Карлица что-то шептала ему на ухо. Губы Хулио сложились в
презрительную ухмылку. Мне стало неприятно, что эта стерва
перешептывается в моем присутствии, и я сказал, чтобы обидеть его:

- Так, как разговаривают твои герои, в жизни никто не говорит!

Хулио отпил немного из своего стакана и ничего не сказал. И когда я,
потеряв надежду услышать из его уст возражение, пытался продолжать
свою мысль, он вдруг ответил:

- А я вовсе не собираюсь отображать жизнь! Жизнь не так уж интересна,
чтобы переносить ее еще и на бумагу!

Я все-таки не мог удержаться от того, чтобы не высказать ему ужасную
мысль, каковые не так уж часто посещают меня в последнее время:

- Ты знаешь, общение с твоими героями напоминает мне разговор с очень
пьяным энциклопедистом уровня Борхеса. Или же с самим пьяным
Борхесом или Джойсом.

Карлица хмыкнула и, взяв из рук Хулио фужер, шумно отхлебнула из него
и также шумно сглотнула, задвигав кадыком. "До чего же она
безобразна!" - подумал я. Хулио, красавец Хулио, почему-то всегда
питал страсть к каким-то монстрам, побирушкам вонючим, горбуньям и
карлицам. Это в его стиле и духе. Он в них черпает свое литературное
вдохновение. В отказе от логики любви...

- А разве у любви есть логика? - прервал мои размышления Хулио,
доставая из кармана светлого плаща пачку "Голуаз", самые вонючие
сигареты в мире.

- Логика есть во всем!

- Любовь - вне логики! - сказал он спокойно, карлица поспешно
подставила ему зажигалку, и когда он прикурил, обвив его шею
короткими рученками, склонила головку ему на плечо. - Не логика
движет любовью, а любовь на всех уровнях владеет движением Мира и
эволюцией человека! И все вокруг нас - и земля, и космос - это
проявленная любовь Абсолюта!

- Так можешь говорить ты, но не твои герои!

- А это и есть я!

- Прости, я, наверное, уже пьян...

Я хотел пожать ему руку, но почему-то пожал проворную руку карлицы. А
Хулио так и остался сидеть с протянутой для прощания рукой.

Солнечный луч ворвался в мое сознание, с треском разрушив темноту и
мрак. Я проснулся от чьего-то ласкового прикосновения. Кошмар
прошедшей ночи еще сидел во мне настолько глубоко, что я с
отвращением отбросил руку, поглаживающую меня, и вскрикнул.

- Что с тобой, сынок...(тревожные материнские глаза, полные слез. -
Что с тобой случилось?)

Я сел на диване, обхватив голову руками и в отчаянии замотал головой.
Страшные боли ягодицы и грудной мышцы.

- Уйди, пожалуйста. Пожалуйста, уйди... - рыдания давили меня, я не
хотел, чтобы мать была свидетельницей моих слез.

- Сынок... я помогу тебе... Ты только расскажи, что случилось?

- Это мое личное! - в отчаянии воскликнул я. - Оставь меня!

Она ласково провела меня по голове своей мягкой рукой, стараясь
успокоить, и этот жест вдруг оживил в моей памяти прикосновения
волосатого педераста и тут уже совершенно неожиданно для себя я вдруг
изо всей силы ударил ее по лицу. Она, даже не вскрикнув, словно
кукла, нечаянно уроненная ребенком, упала с дивана и замерла на полу
без чувств. Халат задрался, обнажив ее совсем еще не старые плотные
ноги. Красивые женские ноги. Женские... Концом ботинка я приподнял
халат еще выше до самых трусиков... В конце концов в нашем кодексе
даже нет статьи об инцесте!

Мать очнулась, когда я был уже на ней. Ничего не понимая, она
попыталась выскользнуть из-под меня, но я несколькими ударами снова
лишил ее сознания...

Когда все было кончено, я вдруг почувствовал к ней отвращение и,
перешагнув через нее, поспешно вышел прочь.

Я шел по дождливому вечернему городу. Одинокий фонарщик подвозил на
детской коляске без верха ламповое масло к фонарному столбу.
Заправлял фонарь, предварительно протерев заляпанное стекло жирной
засаленной тряпицей, в которой угадывались по болтающимся бретелькам
детские ползунки. Двое пьяных, поддерживая друг друга, прошли по
противоположной стороне улицы. Один из них что-то пытался фальшиво
напевать без особого пьяного веселья. Просто из любви к музыке.
Запоздалый нищий в словно специально для работы потрепанной одежде
прошел мимо меня, однако не забыв на всякий случай попросить у меня
закурить.

Кто-то бросил в меня мертвым ребенком. Я увернулся. Ребенок шлепнулся
об мостовую. Сжимая синюю спортивную сумку, с каким-то болтающимся
внутри предметом, постоянно бьющим меня по голени, я направлялся в
неизвестном направлении, повинуясь все той же неведомой силе. Я
слышал, что за мной кто-то идет. И даже догадывался, что это Он, но
не находил в себе сил оглянуться, словно Орфей, опасающийся за судьбу
своей Эвридики.

Он завел меня на пустырь, на городскую свалку, где ветер гонял
обрывки мокрых бумаг и разносил мерзкий запах и дым незатухающего
даже в дождь вечного кострища. Стая помойных собак лениво облаяла
меня, но быстро утратила ко мне интерес. Я снова ощутил себя только
тогда, когда увидел подле себя лежащий на земле мужской труп без
головы. В руке труп сжимал другую свою отрубленную руку. Время от
времени выбегающая из-за туч луна освещала эту страшную картину:
лежащее на пустыре среди мусора и грязи обезглавленное обезображенное
мужское тело и стоящего перед ним застывшего, словно монумент,
человека с топором в руке. Я стоял так около четверти часа. Стало
светлее. Ветер обдавал меня своим зловонным дыханием. Невдалеке лаяли
и выли собаки. Грязный миттельшнауцер. Хвост в репьях. Я бросил топор
и торопливо обыскал мужчину. В карманах у него ничего не было...

Ветер помойки ворошил волосы. Я стоял в просторных штанах. В чужих.
Они трепались на ветру. Я знал, чьи это штаны. Это штаны Бориса
Виана. Я стащил их в музее...

Я писал эту вешь с упоением, не бухая, не куря, лишь только оставив себе в утеху и награду - порок совокупления со своими покорными наложницами, да и только если был доволен написанным. Это было славное время безработицы. Ни одно издание не брало меня в свои дружные коллективы членом. Я был сам себе член своего собствененого коллектива. Во мне сосуществовало всегда два человека - Фон Коррен и Лаевский. Два лютых врага. Фон Коррен был суровым материалистом, а Лаевским ленивым, беззаботным мечтателем, бабником, музыкантом, кутилой, муд...лой, альфонсом, бретером, и дуэлянтом.
Фон Коррен был работягой. Но жить без Лаевского он не мог. Именно Лаевский давал ему материал для работы. Лаевский легкомысленно пропивал все заработанное тяжким трудом Фон Корреном, и пропивает и сейчас. Фон Коррены не могут жить без Лаевских! Да здравствуют они оба! Главное, чтробы они не поубивали друг друга на очередной дуэли!

Песнь о великом акыне
(окончание)
А уж если быть последовательным в своей любимой эстетике - то это не окончание, а конец!




8.

Казалось, ничего не изменилось в этом мире. «Родина» стояла на месте. В углу у окна по-прежнему сидели писатели Сашка и Юрка, потягивая пиво из высоких бокалов, задумчиво глядя на дождь за окном, на падающие с клена красно-желтые листья. Из колонок доносились звуки альт-саксофона Чарльза Паркера. В плавных переходах от доминанты к тонике легко можно было узнать «Прелюд на смерть Жореса» Артюра Оннегера.
- Здравствуйте, Мусареп Секельбаевич! – привстал Сашка.
- Низкий вам поклон! – склонился в поклоне Юрка.
Мусареп кивнул писателям и стремительно прошел к стойке.
- Верни мне перстень! – сказал Мусареп, когда Ребекка, словно сказочная фея, по волшебству, появилась из-за яркой ширмы за стойкой на его настойчивый стук по пузатой бутылке «Corvoisier".
- Здравствуй, Мусареп! Ты бы еще завтра пришел! – сказала Ребекка, ослепительно улыбаясь. – Тебе наливать?
- Наливать! – согласился Мусареп, жадно поглядывая на яркую этикетку. – Так где мой перстень?
Ребекка хитро смотрела на него. Наполнила высокий стакан до краев. На безымянном пальце очаровательной хозяйки ехидно сверкал рубиновым цветом его, Мусарепа, перстень. Ребекка подождала, пока Мусареп выпьет коньяк до конца.
- Замочил несчастную цыганку? – спросила она тихо, когда Мусареп, шумно выдохнув, крякнул, покрутил головой и вытер рот тыльной стороной ладони.
- Что??? – узкие глазки Мусарепа чуть было не выскочили из орбит, словно искусственные спутники.
- Ой, не притворяйся, Мусор! И скажи мне спасибо, что мои ребята ее из квартиры твоей выбросили. – Она кивнула в сторону писателей, от скуки развлекавшихся армрейслингом. - С тебя еще две тысячи за конспирацию! Кто о тебе еще так будет заботиться, свинюшка неблагодарная?
- Но ведь…
- Все в порядке, Мусареп! Считай, что тебе все это приснилось! – Ребекка любовно погладила свой перстень.
- А как же…
- Ты мне нужен здесь, а не в тюрьме! Иди играй! – Ребекка налила в стакан еще чуть-чуть. – Выпей за удачу, и – вперед!
- Я – свинюшка? – спросил он, глупо улыбаясь.
- Свинюшка, свинюшка! – успокоила его Ребекка. – Еще какая свинюшка.
Мусареп допил коньяк, вытер уста, сморщившись на секунду оттого, что нечаянно задел гноящийся свищ на верхней губе. Он недоуменно покачал головой и, бормоча одними губами на ходу придуманную молитву всем Богам одновременно, поплелся на сцену. Великий комузчи несколько минут стоял задумчиво на сцене, оглядывая зал, потом развернул тряпицу, привычно достал комуз.
- Я – свинюшка! – громко объявил он в пространство. Пространство ответило ему молчанием. Мусареп настроил в унисон первую и третью, в кварту – среднюю и запел так громко и отчаянно, что содрогнулись в ужасе у окна одновременно задремавшие было писатели Сашка и Юрка.
Слезы бежали из глаз Мусарепа по щекам и прятались в редкой седой щетине. Он пел о том, что Беда пришла в тот самый миг, когда, казалось, счастье уже близко-близко. Тогда товарищ институтский, Лешка Секельбаум, полковник, работающий начальником в отделе сбыта при Россвооружении, согласился под большим секретом на комплекс Мусарепа поглядеть и испытать его в полете. Тогда-то Мусареп доставил на своем автомобиле «Bently» из лесной избушки свой механизм на кладбище заброшенное, от Неченска неподалеку. Там оборудовал он склеп с железной дверью. Ничто беды не предвещало. Никто проникнуть внутрь не мог, без сварочного аппарата или без ключей специальных.

Наш Мусареп себя опасности одной лишь подвергал: ведь кто-нибудь, когда-нибудь, наверняка, узнать бы захотел, откуда у простого музыканта подобный арсенал деталей дорогих, к тому же – сверхсекретных. Но поделиться радостью открытья своего он просто был обязан. Наивно полагал наш Мусареп, что важность для страны оружия всесильного его, как индульгенцией грех воровства его покроет. Ведь в интересах оборонной мощи Родины своей он действовал порою незаконно. И вот когда пришел на кладбище он ранним утром, чтобы взлететь, как птица, перед взором изумленным кабинетного служаки, увидев дверь железную открытой, наш Мусареп упал без чувств. «Ну, где твой аппарат?» – спросил его полковник Секельбаум, на встречу подоспевший через четверть часа. И Мусареп ему запел в ответ. Запел ему он песнь свою, порою путая киргизские и русские слова.

Он пел о том, как много лет назад в киргизском маленьком аиле Кугульбаш, что расположен был в ста верстах от святого Иссык-Куля, в ущелье Парахуль, и звезд поток тому свидетель неизменный, родился чудный мальчик. Родился он в тот час, когда палящий вихрь пески вздымал, и плод незрелый на землю сухую он сбивал. Что разум человеческий о тайне его жизни будущей мог знать?… Да ничего! Е...на мать!



9.


В больнице Мусарепу понравилось. Палаты были светлые и чистые. Но это было не главное. Главное, что он познакомился там с интересными людьми. Еще даже более интересными, чем он сам. В палате кроме Мусарепа ленжали еще два человека: Митя и Ной. В первый день к нему подошел коротко стриженный качок Митя и, нежно приобняв за талию, сказал строго:
- Если ты, Катька, не будешь отвечать мне взаимностью, то я найду пожилую фронтовичку, орденоноску, и буду катать ее на санках под твоими окнами. И ты будешь плакать по ночам, в подушка, видя как мы счастливы! А я специально буду заливаться счастливым смехом, слушая ее рассказы о войне, чтобы досадить тебе!
- Не обращайте на него внимания! – взял его под локоток аккуратный мужчина с пейсами. – Это Митя. Он у нас – сумасшедший. Бедняга повредился в уме от несчастной любви. Его девчонка сбежала с каким-то сопливым мальчишкой. Любовь – творит чудеса! А у вас – что?
- У меня – алкоголизм. – признался честно Мусареп.
- Алкоголизм неизлечим. – покачал с сожалением головой аккуратный. – У меня не лучше. Эксгибиционизм. Вот беда так беда! Я еле-еле сдерживаюсь, чтобы вам не показать кое что - интересненькое!
- Только не сейчас! – попросил Мусареп.
- Хорошо! – неожиданно легко согласился аккуратный. – Здесь, в больнице есть все условия, чтобы стать святым! Для этого необходимо всего лишь стать бесплотным, а здесь медикаментозно вас лишают плоти! Ведь всю жизнь мы угождаем нашей плоти, стараясь жить с ней в согласии. Но она зачастую требует от нас порочного, грязного! Я убежден, что от порока можно избавиться только среди ангелов. То есть здесь. В больнице. Но вся беда в том, что я не считаю эксгибиционизм пороком. Ведь изначально Адам и Ева ходили голыми! Так ведь? Следовательно, эксгибиционизм – это отголоски нашей первозданной сущности. Так почему я должен бороться с тем, что дано нам Богом?
Мусарепу понравился ход мысли аккуратного мыслителя. Мыслителя уважительно называли Ной. Ной был спокойным и уверенным человеком. Он был услужливым и исполнительным человеком. Он мог выполнить любое поручение, если только просивший соглашался посмотреть на него голого. Поэтому Мусареп был всегда обеспечен спиртным.
- Радость от испражнений у нас генетическая! – пояснял Ной, радуясь, словно соскучившийся родитель, завороженно глядя, как постепенно напивается Мусареп принесенной Ноем водкой. – Радость от купания у нас эмпирическая, а от испражнений – генетическая! Ведь мы испражнялись еще в нашу бытность амебами, инфузориями, туфельками! А купаться стали лишь когда обрели разум.
Мусареп легко соглашался со всеми доводами Ноя. Стремление к истине в стенах клиники у него притупилось. Он возненавидел разум. Это были уже проявления интеллектуальной совести. Он хотел жить, просто веря во что-то. Жить сообразно этой вере, не утруждая себя поиском каких-то первопричин.
- Совокупление – это средняя нужда! – говорил ему назидательно Ной. – Она стоит по значимости между малой и большой нуждой. Но она имеет одинаковое право на отправление! Регулярность отправления средней нужды определяется индивидуально! Ее отправление нельзя форсировать, так же как малую и большую нужду! Так ведь?
Мусареп соглашался со всеми доводами Ноя. Он так же с повышенным, синтетическим удовольствием выслушивал признания поврежденного умом Мити.
- О тебе скучает мой диван, мой стул и зеркало. – говорил жалобно Митя, поймав Мусарепа за рукав, возле процедурного кабинета. - Они спрашивают меня, где ты. И я не знаю, что им ответить! Они подозревают, что я с тобой плохо обошелся. Что я обидел тебя. Ты должна сказать им, что это не так.
- А передать никак нельзя? - с надеждой спрашивал Мусареп.
- Нет! – в отчаянии восклицал Митя. – Ты должна сама сказать им об этом.
И тогда Мусареп шел вслед за Митей и объяснял дивану и зеркалу, что Митя ни в чем не виноват, что она, Катя, просто встретила другого человека и полюбила его. Митя сидел на полу и горько плакал, с обидой глядя сквозь слезы на Мусарепа.
В больнице Мусареп много размышлял о своей жизни. Впервые у него было так много времени для размышлений. Как так получилось, что он, Мусареп, обратил полученные им с таким трудом знания, призванные служить для прогресса и счастья человека, в страшное, разрушительное оружие? Неужели удовольствия и неприятности, грех и добродетель, так тесно связаны? И если кому-то очень хочется одного, то он обязательно получит и другое? Неужели, пребывая в счастье от своего духовного могущества, можно одновременно и думать о своей вине и смертной скорби? Во всяком случае, более правыми были стоики, когда требовали от жизни малого, дабы не пришлось много терять. Наука может служить как для счастья, так и для смерти человека. Она способна избавить человека от страданий. Но и может причинить страшную боль и смерть! Но ведь именно это позволяет обнаружить ее невероятную способность открывать новые звездные миры!
- Знаешь, как осуществить среднюю нужду в условиях строжайшего поста, не нарушая при этом святой заповеди? – спросил его однажды весь светящийся тайной Ной.
- Любопытно – насторожился Мусареп.
- Феллацио! Простое феллацио! – прошептал Ной, с опаской озираясь вокруг, не подслушал ли кто его.
- Да. Но ведь… - хотел было, возразить Мусареп, но Ной замахал руками.
- Все в порядке, Мусареп! Я перелопатил всю Библию, все Евангелия, и канонические и синоптическкие! Ну, нет там ничего про феллацио! Нет!
- Может быть, тогда просто не знали феллацио?
- Ну да! Не знали! – рассмеялся Ной, обнажив желтые зубы. – Особенно, римляне! Ты скажешь тоже! Да это было их основным развлечением! Трибадия и гомосексуализм у них были узаконены!
- Но это же переворот в теологии! – воскликнул в восторге Мусареп.
- Тс-с-с-с! – прижал палец к губам Ной. – Никому не слова! Эта информация только для моих друзей!
- Не очень-то ты любишь людей! – покачал укоризненно Мусареп. – Я думаю, что этот вопрос следует вынести на обсуждение на очередном заседании всемирного христианского совета.
- Ты думаешь - надо? – погрустнел Ной. Нос на его лице повело куда-то влево.
- А ты как считаешь? – Мусареп посмотрел в честные глаза Ноя и дружелюбно положил руку на плечо друга. – Сам подумай, Ной, разве не благороднее будет облегчить миллионам людей тяжкое бремя поста?
- Да… - согласился Ной. – Это будет справедливо. Но как же сформулировать тему моего доклада?
- К вопросу о реализации либидо в условиях строжайшего поста! – к восторгу Ноя отчеканил без запинки Мусареп. Ему на мгновение показалось, что он уже где-то слышал это название.
Мусареп искренне был убежден, что он в равной степени необходим этим больным людям, как и они - ему. Он считал, что своим участием, и способностью сострадать, он осуществляет некую власть над этими людьми и этими обстоятельствами. Ведь благодеяние, как и действия, приносящие смерть или страдания – есть жертвы, принесенные на алтарь властолюбия. И создание смертоносного летающего оружия, и мягкость обхождения с больными людьми Мусареп считал проявлением стремления к власти. Разница в существовании различных людей для Мусарепа была только в степени стремления людей к этой цели. Кто-то привык к пресной жизни, кому-то по душе стремительный и рискованный путь, равный ощущению полета свободного падения.
Относительное духовное одиночество Мусарепа в клинике было несравнимо боле легким испытанием , нежели тяжелые душевные муки за гуляющую где-то напропалую по его вине лихую сумасбродку-смерть. Отголоски происходящих в миру таинственных и трагических событий долетали до сознания Мусарепа в невесомой форме нелепых, бессовестно приукрашенных, слухов, отдельных фраз, услышанных им от санитарок, от посетителей или поварих во время дежурства по кухне. Он один только знал, что гибель этих невинных людей происходит по его вине. Он понимал, что его страшное оружие попало в жестокие, безумные руки и ничего не мог поделать. Он клялся неведомым Богам, что больше никогда не будет ничего изобретать. Он надеялся здесь, в клинике, пережить ужасное бремя своей вины. Он знал, что горючего в созданной им платформе хватит всего лишь на десять часов полета. Что в одно прекрасное время, стрелка на табло «TOP» достигнет показателя 100 и тогда сработает механизм самоуничтожения, и вся это смертоносная конструкция, плод его жизни, предмет его жизненных поисков, наебнется с достигнутой высоты. И тогда, ох...евший от страха перед собой человек, венец Вселенского творения, в последние мгновения своей жизни насладится необъяснимой красотой свободного падения…


А это тот самый Юрка щербатых, мой друг, доктор медицинских наук и просто хороший человек.