А я схожу с ума. Я вспоминаю все, что только можно вспомнить, 
Я пью  - все, что дает мне небо.
Я открываю дверь и вижу коридор с углами в сотню комнат,
И быль за каждой. Дальше - небыль.
Я вылетаю в дождь. Пожалуйста, не прячь растрепанные руки,
Прошу, я их сейчас согрею,
Мне важно это знать - как можно утонуть нечаянно друг в друге,
И дождь не разольет, - старея,
Теряя гибкость губ, и линий глубину на оттисках ладоней,
Пожалуйста, ещё немного,
Я так хочу понять, насколько же теперь моя любовь бездонней
Простой и детской веры в Бога.
Пусть будет то, что есть. Здесь и сейчас, с тобой, не чувствуя угрозы,
Минуя пыль, и боль, и небыль.
Я обнимаю свет. Пожалуйста, не прячь непрошеные слезы,
И пей - все, что дает нам небо.

Я даже не ожидала, что так получится. Все наполовину было не так, как изначально хотели - но получилось здорово.
Должны были читать трое, но Гурьянов не смог приехать, ибо, как положено нормальному поэту - уехал на воды)
Мы долго ждали людей в метро, потом пошли в лес. Там есть восхитительное место - полянка, скрытая деревьями, и свет опускается прямо на середину, когда вокруг уже темно.
Пйотер устроил на этой полянке дом, самый настоящий дом. И, стоя на пороге этого дома, мы стали читать. Вроде бы - настолько разные стихи, настолько разное восприятие, а получился как-будто разговор, как-будто два человека говорят одно и то же разными голосами, как-будто они строят один дом. Или украшают его вдвоем, каждый по-своему.

Голос в лесу не рассеивается, звучит высоко)...

И, как ни странно, я услышала отклик. Если читаешь - тебе аплодируют в конце, и всё - это не то, совсем не то.
А тут - люди слушали, и их задевало, они были - живые. И странно - мои самые глубинно женские стихи эта сугубо мужская публика - понимала и чувствовала, и когда они начинали аплодировать, я слышала такое сочувствие, такую радость от того, что это было созвучно им - но как это может быть?
Так получается, что вечера с Пйотером - это нечто странное, но настолько родное и уютное, что там не остается чужих людей - даже если мы до этого были не знакомы)

Спасибо, Пйотер!
Спасибо всем, кто пришел и услышал.
Спасибо, что все это - есть.

И ещё...спасибо, что я смогла найти символ своей веры. Веры в Жизнь.

В ЭТО ВОСКРЕСЕНЬЕ, 24-ОГО ИЮНЯ
СОСТОИТСЯ ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕЧЕР
В БИТЦЕВСКОМ ПАРКЕ.
НАЧАЛО В 19:00

ЧИТАЮТ:

МИЯ

ИЛЬЯ ГУРЬЯНОВ

ПЙОТЕР ИВАНОВ

Вход бесплатный=)

Желающих прийти встречаем с 18:00 до 19:00 на станции метро "Южная" в центре зала.

На всякий случай - мой мобильный 8-910-453-80-33
Откросспостившим - шоколадку)

Сандра Линдерман. Зарисовка к квенте
Итак, сентябрь. Охра, листья, прохлада и тонкие шпильки.

Легкая шифоновая язвительность, узел волос на затылке сколот китайской палочкой, как-то немного холодно, но ничего - не носить же деловой костюм в полночь!
В её глазах блеск свечей и желание новизны, свет мерцает на её обнаженных плечах, губы раскрываются навстречу музыке - настоящей музыке, и Сандра выходит за дверь своей комнаты на недолгий разговор в коридоре, где шаги тонут в мягком бархате ковра. Казино полно людей, волны шелка задевают их по разгоряченным рукам, и тонкий аромат сандала падает вдоль лестничного пролета.

Она проходит сквозь, ловя на себе странные взгляды, они ей только странны, не больше, кто бы посмел её тронуть, и кольцо её пальцев смыкается на запястье человека в черном костюме. Никто не заметит - и великолепно. Только вот сердце колотится сильно, как-будто она тайком ест клубничное варенье.
К утру Сандра знает больше, чем духовник этого человека, она складывает все в память осторожно и бережно, и никто никогда не сумеет у неё этого отнять.
Она - замечательная певица, её руки никогда не убивали, она просто и молча знает все обо всех. Вечерами они с дядей играют в шахматы, и говорят о жизни. И кто же виноват, что она - племянница мафиози?

Утром Сандра похожа на мальчишку-ковбоя - клетчатая рубашка, к блинчикам - кленовый сироп. Загорелые руки, обнаженные до локтя, смеющаяся морщинка в уголках губ. Двадцатилетняя девчонка, в голове танцы и ветер. Она ловко уворачивается от сонных официантов и подносов, полных немытой посуды, одним движениям стряхивает скатерти и мимоходом подтягивается на лестничных перилах. Комната - двери настежь, но только до той поры, когда Сандра захлопнет дверь, принеся к себе кувшин молока и полную тарелку блинчиков. Дяде, поднимающемуся в свою комнату, она весело кивнет, не желая говорить о делах - утром она похожа на букет ромашек, и ничего больше не существует.

Двумя часами позже она появится внизу, в казино, строгая, собранная настолько, что невозможно угадать в ней утреннюю девчонку. Она невозмутимо смотрит на людей, замечая каждую пылинку на лацканах их костюмов, так же внимательно и остро, как смотрит на очередной номер культурной программы. Ей не всегда нравится то, что понравилось бы публике в угаре и волнении карточных игр, что не зацепило бы слух человека, поставившего последние монеты на нечетное красное большое, что никогда не стал бы слушать наедине с собой её дядя, да что говорить - певица Сандра отлично знает настоящую цену этих номеров. Но дело есть дело, а семейное дело - важнее любого другого, и молодая женщина ловко обходит углы в разговоре, как утром обходила официантов. Днём она - Сандра Линдерман, арт-директор казино, женщина в деловом костюме с вечно расстегнутой пуговкой чуть ниже ключицы, но сейчас...

Сейчас полночь, и Сандра - самая сердцевина чайной розы. В её глазах блеск свечей и желание новизны, свет мерцает на её обнаженных плечах, губы раскрываются навстречу музыке - настоящей музыке, и Сандра бесшумно выходит за дверь своей комнаты на недолгий разговор в коридоре, где шаги тонут в мягком бархате ковра. Казино полно людей, волны шелка задевают их по разгоряченным рукам, и тонкий аромат сандала падает вдоль лестничного пролета.

С добрым утром, хорошие мои!
Вижу вас, как наяву!

Доброй дороги путникам, доброй удачи воинам, попутного ветра парусам, ароматного кофе - тем, кто остается мыть посуду после завтрака!

Доброго дождя вам, мои незабвенные!

Разглядываю грани света. На свет, конечно.

И мыслится мне чья-то лошадь с туманной холкой

С корзиной золотистых листьев, остроконечных.

Гранатовые брызги солнца летят иголкой

На полотно земли заветной, любимой, вечной...

На белом-белом облаке жили чернильные котята. Их было восемь, и у каждого на хвосте рос серебряный колокольчик. Прямо из шерсти, да.
Колокольчики звенели в лад, настроенные по терциям, и когда котята носились друг за другом по краю облака, люди поднимали головы к небу, прислушиваясь, а на губах у них появлялась странная, добая улыбка, одна на всех.
Котят кормила серебряная птица, она приносила им глиняные кринки с молоком на своих больших крыльях, а иногда, в непогоду, катала их по грозовому небу, ловко уворачиваясь от обезумевших чаек и серых городских проводов.
Этим летом часто бывали грозы. Но сегодняшняя была особенной, необычайной - а все потому, что кое-кому из древних богов не сиделось на месте, и они решили устроить хотя бы местный Рагнарек. В качестве дружеского матча.
Это должно было произойти в четверг. Люди сидели по своим домам, прячась от тяжких капель и бескрылого западного ветра, а кошки мудро дремали в креслах. Город наводнили призраки с окраин, и старожилы изобрели новое слово: "повмерлы". Повмерлы не боялись никакой работы, и - были б руки - грузили бы ящики с подгнившими фруктами, а так неприкаянно бродили и пугали редких старушек с эзотерическим прошлым. У таких старушек на буфетах валялись натальные карты, бережно обернутые в папиросную бумагу, и они прекрасно различали повмерл среди привычного астрального фона. Одна милая женщина даже сделала попытку напоить призрака чаем, тот при жизни любил липовый цвет и все шуршал у неё в кладовке, - но его пальцы спокойно прошли через чашку, едва задержавшись за нарисованный лепесток сирени. Он склонил голову к прозрачному плечу и заплакал. С тех пор он поселился в кладовке и на ночь рассказывал женщине сказки и старые мифы, а она изо всех сил старалась хоть немного его побаиваться - когда ему казалось, что он страшен, повмерл становился чуть плотнее от собственной значимости, и на щеках его даже появлялся румянец.
В один из таких вечеров в окно постучали. Совершенно явственно постучали, и узнав этот стук, повмерл спал с лица.
- Мы ничего не сделали! - завопил он ультразвуком - женщина зажала уши. И хорошо, что зажала. Стекло осыпалось мелким бисером, и раздался странный звук, неопределённый, но услышав его, вы сразу бы поняли, что это именно НЕПРИЯТНЫЙ звук, и никак иначе.
В комнату просунулась вполне материальная рука и, ухватив повмерла за шиворот, потащила его в окно. Повмерл продолжал вопить, а женщина во все глаза глядела на татуировку загорелой руки. Татуировка была чрезвычайно проста. Она состояла из четырех букв: "Л","О","К", и "И". Причем буква "И" была выполнена небрежно, и залихватским штрихом уходила за мизинец в пространство.
- Неаккуратно. - вслух произнесла женщина, поднимаясь из-за стола. Рука дрогнула и отпустила повмерла, который немедленно забился в кладовку, пытаясь завалить себя сверху пучками мяты, зверобоя и россыпью липового цвета. На мгновение воцарилась тишина, а потом в дверь постучали. Мягко, ненавязчиво.
- Не заперто. - хозяйка пожала плечами. Дверь скрипнула. Женщина не повернулась, и перед ней возник смуглый человек с веселыми морщинками в уголках глаз.
- Чаю? - предложила она.
Он внимательно посмотрел на неё и ответил:
- Черного, пожалуйста. Без сахара.
Пока она зажигала газ и ставила чайник, пока доставала из-под стучащего зубами повмерла травы, пока мягкими движениями ополаскивала заварник - гость наблюдал за ней, не отрывая глаз. Разноцветные глаза, полная, уютная фигура, цепкие пальцы, привкус меда на языке. Она - не она? Женщина не поворачивалась в профиль.
Наконец, она достала с верхней полки свернутый пополам кусок зеленого бархата и расстелила ткань на столе. По углам бережно поставила две небольшие чашки с ароматным чаем, и небольшой сундучок - посередине. Гость заглянул в него, и со смехом откинул крышку.
- С удовольствием. - сообщил он, вынимая из кармана замшевый мешочек неопределенного цвета. На столе появилась россыпь камней, ракушек, сушеных корней и чего-то ещё, неузнаваемого, принадлежащего ему одному, и никому больше - сидящему в облике смуглого человека.
Женщина присела на стул напротив.
Мягкие руки помедлили, потом достали из сундучка длинную алую нить, осторожно и уверенно выложили ею узор на ткани. Смуглая рука положила по левую сторону нити ракушку, по правую - белое длинное перо. Мягкие руки раскинули горсть разноцветного стекла, смуглые руки ответили тем же.
- Чай остынет. - проговорила женщина, не отрывая взгляда от ткани.
- Не хватает мяты. - заметил гость, не отрывая взгляда от женщины.
Она кивнула и выложила знак бесконечности листьями мяты. Он протянул поперек деревянную палочку.
Палочка исчезла в знаке "Соулу", пламя перетекло в воду.
Оба вздрогнули, услышав за окном шум дождя. В городе бушевала гроза, неприкаянные призраки жались по стенам, западный ветер заламывал крылья, и что-то шептал, шептал, шептал в чердачные щели, и летучие мыши жались друг к другу, пытаясь уснуть.
На теплую ткань полетели, качаясь, небольшие перья, следом покатились золотые колеса, фигурка дракона, позеленевшее медное кольцо, гроздья липового цвета легли неожиданно рунами поверх всей картины. Гость вздрогнул.
- Вот как. - его слова падали осенними листьями, в воздухе запахло октябрем, листья докружились и превратились в дым, коснувшись пола.
Женщина помедлила и положила ближе к рукам гостя длинное белое перо. Оно ласково укрыло смуглую ладонь.
- Чай почти остыл. - задумчиво сказал гость.
Она откинулась на спинку стула, мирно глядя на законченный шент, на крепкую фигуру гостя, греющего чайник, слушая, как утихает дождь и успокаивается ветер, как выбирается из кладовки призрак, стряхивая с себя цветы...
- Локи, скажи честно, ты ведь знал, чем это закончится?
- А как ещё мне поймать тебя, чтобы сыграть с тобой в шент, Афина? - не оборачиваясь ответил гость. - И где у тебя, все-таки, мята?


Серебряная птица заходила в последний вираж, наблюдая за успокаивающимся городом. Дождь закончился, и домашние кошки спрыгнули со своих кресел, чтобы проверить, как скрипят половицы и ворочаются домовые в своих углах. Повмерлы прощались с городом, ласково пожимая руки своим старушкам, с каждым шагом становясь все плотнее и теплее, повмерл Афины, прежде чем уйти, прибрался в кладовке и осторожно тронул её за босую пятку, выглядывающую из-под старого клетчатого пледа.
- Подожди, пойдем вместе. - тихо окликнул его Локи, поднимаясь со стула. Он бережно перемешал шент и убрал зеленую ткань на место. Проходя мимо, поправил плед спящей Афины и вместе с призраком вышел в то же окно, в которое вошел вчера. Немного задержался у подъезда, кивнул и исчез из виду.
Над городом медленно плыло белое-белое облако, по краю которого гонялись друг за другом семь маленьких чернильных котят.
А на асфальте у подъезда сидел восьмой, и, наклонив голову, слушал, как звенят колокольчики на их хвостах.

 - Унесите его!!!! - истошно кричал милиционер на станции метро Кропоткинская, отрывая от свой штанины намертво вцепившегося мальчика в серой кепке.
 - Унесите его!!! - не менее истошно кричал мальчик, оглядываясь на пуделя, потерявшегося и пытавшегося поиграть с ним.
 - Унесите их!!! - наверняка думал пудель, выискивая взглядом хозяина.

Старый дом, похожий на мастерскую. Танец посередине моста, напротив радуги над Храмом Христа Спасителя. Прикушенная до крови губа партнера. Урок, настоящий, честный, на износ. 
Болят мышцы спины, в походке появилась плавность. Я работаю, черт возьми, я снова - могу. Могу учиться. И отдаваться этому целиком, стряхивая капли влаги со лба, забывая о разбитом неподалеку стекле. Да. Ещё. Точнее. Плавнее и свободнее. Хорошо? Нет, я знаю, надо лучше.
Я буду танцевать.

А вскоре - ветка сирени... Холодный душ, кисточка, витражные краски - и маленькие прямоугольные очки превращаются в чудо. Я теперь могу. Снова могу.
Алиса, это - Пудинг. Будем знакомы

Люди гуляют по крышам. Из летнего города
Хочется к черту, на дачу, в леса, в подземелья.
Пух тополиный летит, застревая за воротом 
Дворника, в детстве его называли Емелей.
Две электрички навстречу друг другу - как ветрено,
Словно свобода, когда тебе есть восемнадцать,
И не исполнится больше, и силы - не меряно,
Можно вернуться, а можно и не возвращаться.
Можно смотреть сквозь ладони на солнце и полниться
Алостью крови, почти апельсиновым соком.
Можно желать твоих пальцев, не чуя, как колется
Камешек в ссадине, тоненькой и неглубокой.
Утро. Работа. Малиновый чай. Несолидная,
В белом. Неловко, когда обращаются - "Леди".
Утро. Работа. И самое, знаешь, обидное -
Я не умею кататься на велосипеде.

Не уходите, не расставайтесь, не умолкайте -
И капли в чашу - минуты света, минуты боли,
И капли в сердце - валокордин, ледяные пальцы,
И капли в небо - минуты счастья, крупинки соли.
Сны без участья, два старых танго, гроза и ветер,
И ноги - белые две чешуйки на дне фонтана.
На плечи солнце ложится молча и откровенно,
Смеются люди, вода смеется, мне это странно.
Учиться счастью - с нуля, с листа без тетрадной клетки,
Учиться вере - искать дорогу по старой карте,
На ней когда-то цвело вино и горели свечи...
Не уходите, не расставайтесь, не умолкайте - ...

Мы рождаемся, учимся говорить, воспринимаем мир, читаем книги, слушаем советы, наблюдаем - за все это время у нас возникает некий сценарий, причем он не зависит от степени креативности мышления человека. Подсознание, тот самый внутренний Кодекс - он ведь определяет не только твое поведение, твои внутренние законы и принципы, он, не столь мелочно, но неумолимо расписывает все твое будущее.
Ты счастлив в гармонии с собой - но у тебя проблемы со здоровьем. 
Ты счастлив в семье, но у тебя не ладится с работой, ты не можешь найти дело всей жизни.
Ты творческий человек - но ты не умеешь находить общий язык с людьми.
Все это - прописано в кодексе каждого подсознания, словно человек выбирает: "Вот, без этого я не смогу жить, а этим - вполне могу пожертвовать". Так и сбывается. Непроизвольно человек этого хочет, а раз хочет - добивается.
А всего-то потому, что красной нитью, золотыми буквами, с самого рождения окружающая реальность пишет в голове человека четыре слова "За все надо платить".
Так ли это?
Или достаточно просто повернуть свое сознание - и не желать подспудно ни смерти, ни болезни, ни героического терпения, ни проблем, которые якобы дадут тебе моральное право на счастье.
Я вот тут стала думать:
А может быть, люди просто не хотят быть счастливыми?
Право на счастье - не плата за что-то. Право на счастье - не награда за боль.
Право на счастье определяется только тем, скольких людей ты успел сделать хоть немного счастливее...

Новое лето. Оно - мое первое лето
В бережных лапах,
В течении мыслей и чая.
Я научилась покою, наверное, где-то
Слыша твой запах,
Тихонько себя изучая.
Не торопясь успевать - принимая как должность
Все перемены,
Я пряталась в дом и деревья,
Глядя, как-будто на пламя - на каждую сложность,
Таяли стены
В простом и звенящем напеве.
Вся настоящесть - дошла до весны и осталась.
Новое лето -
Оно мое первое лето.
Я осторожно потрогаю каждую малость
Лапой из света -
И точно почувствую, где ты.

 

А утром была гроза.

Повзрослеть. Забыться. Снова стать ребенком.

Одну часть жизни бешено узнавать новое, стремиться, соответствовать, бежать за общим поездом, не догадываясь, что можно отстать и идти пешком, босиком по горячим шпалам.

Другую - осознать себя.

И оставшуюся - так же бешено и отчаянно стремиться и рваться обратно.

Да, ведьма. Но вам-то что?

Что вам до серебряного диска луны, что вам до томления и яркости мыслей, что вам - до трепета всем телом, всем существом, что вам - до вселенского покоя...Когда вам говоришь: "Я ведьма" - вы прыгаете в сторону или же, насмешливо растягивая слова, говорите "Вылезь из моей головы". Я не читаю мыслей без разрешения. Я могу их просто чувствовать. И мне глубоко наплевать, что вы обо мне думаете, когда я бегаю босиком под дождем или пью круто приправленный специями кофе, и что вы думаете о моих фенечках, разноцветных глазах, способности неслышно появляться, неловкости, резном веере на работе, где существуют нормальные люди и кондиционер. Мне не интересны новости из жизни Ксении Собчак, я по полгода не заглядываю в ленту новостей, и - да, у меня нет телевизора. Ни в одном доме, где я хоть сколько-нибудь обитаю.

Знаете, помимо глянцевых журналов с не менее глянцевыми рецептами пищи у меня, например, есть плетеный сундук со всякой всячиной, и если вы зададитесь целью найти в нем что-нибудь вроде паучьих яиц, то вполне можете их там откопать. При том никто из отведавших моей стряпни ни разу не отравился.

Я не люблю автомобили, и очень не хотела бы, чтобы когда-нибудь у меня была машина. Я люблю собственные ноги, телепорт и велосипеды. И ещё крылья, конечно.

Половина слов, произнесенных мной за день - "мур" и его производные. Не спрашивайте, почему, просто наслаждайтесь.

Я не могу спокойно смотреть на оконные стекла, если мне хочется нарисовать на них, скажем, четырехлистник или апельсин. Я возьму кисточку и витражные краски и буду долго ругаться на тех, кто случайно выпил мой технический спирт.

Да, раскиданная на полу, на столе и на холодильнике ткань, ножницы и булавки указывают не на мое сумасшествие, а на всплеск творческой мысли. Способ передвижения при этом один - на пальцах ног, ассоциация тоже одна - электровеник.

Люблю играть в "крокодила", особенно ситуационные моменты, когда можно приплести кучу образов и красок, и создать цельную картину.

Одежда представляет собой смесь черти-чего, реконструкции 12-17 веков и ничего вообще. Косметика - зверь, который рядом со мной не выживает, ибо бесполезен.

Ванна - место паломничества и жарких мечтаний, правда, как истинная святыня, редко доступна, потому моя тушка ведет спартанский образ жизни под душем.

Ласковые руки - самое желанное из всех желаний, особенно утром, когда ещё ни одной мысли, а только нежность, настоящая, глубокая, как река.

Я ведьма. Поэтому я могу неадекватно, с точки зрения нормального человека (кстати, а что это такое?) реагировать на окружающее. И, соответственно, создавать столь же неадекватные (с точки зрения нормального бытия) ситуации.

Вот. А теперь, люди и нелюди - у вас есть ещё вопросы ко мне?

Мне хочется спрятаться, прийти к кому-то, где тепло, где все сложено, слаженно, устойчиво и мирно, где примут. Это должен был быть мой Дом - такой, чтобы приглашать друзей, чтобы приютить странника, чтобы обогреть бездомную собаку.
Он ещё будет. Будет, конечно, но почему же я сейчас кажусь себе таким ребенком, почти беспомощным, даже не плачущим, сжатым. Бескорыстно (речь не о деньгах) принять может не каждый, а тот, кто бескорыстно - не может принять. 
 
Огонь не может постоянно гореть без воды. У меня теперь есть вода.
Равновесие - это то, чему я учусь всю жизнь, примиряя его со своей свободой.
Теперь у меня есть великолепная возможность УМЕТЬ - чтобы не осушить реки.

Ревность - понятие, мне непонятное. Зачем?

Прислушиваясь к себе, слушая, как поет тело на летнем ветру - сколько ещё?

Плести ожерелья из тонких листьев и кусочков льда.

Ты выходишь из душного офиса, не сдержав боль в висках - и вниз, вниз по лестнице, мимо открытых окон, в которые вплывает белое марево, не считая ступенек, не задевая встречных. Ты влетаешь в распахнутые руки деревьев и будущей, народившейся грозы, влетаешь - и остаешься в них, обняв в ответ всеми лапами, задними, передними, ближними, дальними, душевными...
А люди идут, сторонясь тебя, потому что надо быстро-быстро спрятаться под козырек подъезда, а капли бьют по плечам, по рассыпавшимся волосам и мыслям, по сгоревшим на солнце в воскресенье рукам, по голым коленкам, по листьям деревьев и белым тюльпанам.
Вот быстро прошел человек, укрыв голову и плечи плотным черным пакетом, боясь намочить новую рубашку в красную полоску, как-будто с него спросит жена, потому что капли дождя на ткани похожи на следы от губной помады. 
Вот прошла девушка, сморщив носик, потому что струйки забираются ей в широкий вырез, щекотят загорелую кожу, смывают остатки крема. 
Вот сидит птица, укрыв голову зеленым листом, уткнув нос в горстку тополиного пуха, а рядом шесть оранжевых касок - рабочие пережидают дождь под деревом. Они пахнут горячими шпалами, "Явой" и свежим хлебом, с них смывается краска, загар и совесть. Они свистят тебе вслед "Сюзанну".
А ты идешь, так быстро, как нужно, чтобы дождь омывал тебя с ног до головы, чтобы теплый ветер овевал чуть изменившееся тело, чтобы успевать видеть, дышать и жить. Ты идешь одна по мокрому и счастливому городу, похожему на радостного щенка, и знаешь, что ты - живешь. Ты гладишь собак, поешь, не зная слов песни, она берется ниоткуда, просто звучит из твоей гортани, из сердца, из самой глубины, где запрятаны зимние страхи, усталость, беда - и летит впереди тебя, и вокруг тебя, и взмывает в небо, - и оттуда тебе отвечает гром неописанным в гармонии аккордом, соглашаясь с тобой, строя твоему голосу основу и придавая красоте мощь, и благодарные деревья осыпают тебя всем, что им отдало небо.

А потом ты возвращаешься в офис, чтобы заварить себе горячего чая, и, не задумываясь, смешиваешь малиновый чай с зеленым, переодеваешься в любимую синюю клетчатую рубашку, отходишь от монитора к окну - и, вспоминая водопад под деревьями, хохочешь от всей души, как это было в детстве, и знаешь, что там, далеко, кто-то услышал тебя - и смеется.

В звездном крае - засыпай, мой милый -
В крае волшебства, лисят и пугал -
Спрятались все детские страшилы
В самый темный подкроватный угол.

Колдовского зеркала осколки,
Меч, звенящий, словно льдинка, синий;
Как янтарь на маминой заколке -
Золотая мякоть апельсина.

Плащ тебе сотку из трав росистых,
Лунным светом ляжет он на плечи -
По дорогам непростым и чистым
Ты пойдешь звезде своей навстречу.

Там, за лесом, будет много света,
Битв, преград и их преодолений;
Знаешь, ты на все найдешь ответы,
Только ты не падай на колени.

А потом, когда наступит лето,
Ты покинешь город многоликий,
Чтоб уснуть в объятьях бересклета
И зеленых листьях земляники.

Сны твои полны волшебной силой -
Гаснет огонек в моей ладони...
Скоро утро, отдыхай, мой милый -
Здесь тебя никто уже не тронет.

Малиновый "Greenfield" поутру  - есть особое самосознание.

Особенно если ты нечаянно утопил в нем сандаловый веер.

С добрым утром, Догева!

С добрым утром, Арканар!