"Помнишь, годы назад, на краю земли,
Мы по хрупкому берегу шли вдвоем -
Только чайки кричали...и там, вдали,
Горько плакал ребенок - зачем? О ком?

Догорела свеча на твоем столе,
И сиреневый факел зажгли сады...
Только края того больше нет на земле,
И прозрачный песок потерял следы."

Однажды, в сырой и холодный октябрьский вечер - двадцать седьмой вечер моей свободы - в кармане летней алой куртки зазвенел низкой шмелиной нотой телефон. Ни один телефон на свете не умеет этого так, как Нокиа, это целая романтика и период жизни - телефон, отданный мне на время Котом. В трубке раздался незнакомый голос, который сбивчиво объяснил мне, что ему дали этот номер, и он надеется, что я и вправду преподаватель математики. Встреча была назначена через двадцать минут, и, натягивая на ходу куртку, я помчалась сквозь осенние улицы, подгоняемая "Дорогой Сна".

Человека, звонившего мне, я узнала сразу - он был настолько незаметен, что пройти мимо было невозможно, я подошла сзади и положила руку на его плечо. Кожаная куртка не дрогнула, вместо этого медленно протянулась рука и легла на мою руку.
- Наташа?
- Мия.
Улыбка, дивная улыбка из тысячи маленьких дымков над лесным ручьем. Мы так и прошли дорогу до его дома, не отпуская рук. Был октябрь. Сыпались каштаны.


Почти каждый день я приходила к двери, обтянутой светлой шотландкой, и она всегда открывалась навстречу с поразительной точностью, как-будто кто-то там, наверху, за белыми занавесками, высматривал мое появление. Да так оно и было...
Он учился так, как дышат в июльскую грозу, и мне хотелось постоянно что-то самой отыскивать, учить, разбираться, чтобы рассказать ему, чтобы научить. А ещё - хотелось много-много видеть, чтобы поделиться с ним, донести до него глоток воды из ручья за тысячу шагов - не в бутылке, в ладонях. Лепестки роз в кармане куртки, горсть каштанов, рябиновые браслеты. Листья, облака, страницы.

Как-то оно просто взяло - и случилось, что он стал мне не просто учеником, а Учеником с большой буквы, и другом, каких можно никогда не встретить. А когда он прочел Черную Книгу Арды, он назвал меня - Элхэ. Как все перепуталось с тех пор, правда, т'айрэ...
Плафонов на люстре он лишился быстро, исколол пальцы иглой по коже чуть позже. Его бабушка пускала меня за свою швейную машинку с угрюмым добродушием совы, в дупло которой залетел воробушек, его мама подолгу говорила со мной о воспитании детей, об астрах, осени и Къеркегоре, он - пел со мной. Пятнадцатилетний мальчик с глазами цвета листьев шиповника, с голосом из соленого тумана с побережья Ирландии.
Миша. Гэлрэн. Т'айрэ.
Т'айрэ - на ах'энн - "сын души", первый ребенок, которого я растила всем сердцем - и росла сама, чтобы быть на шаг впереди, на вздох, на взгляд, чтобы не опустела душа, чтобы всегда суметь научить и помочь.
А потом наступила боль. Когда я стала нужна другому. Боль любви Гэлрэна и моей - к Гэлрэну. У меня в ладонях до сих пор бьется его сердце, как свеча, которую я все закрываю от ветра. Это теперь, спустя время, я вижу, что он был мудрее своего учителя, а учитель...закрывал глаза, не желая знать. Два года боли переплетенных судеб, и Гэлрэн решил пойти по моему пути. Он пытался принять человека, что был рядом со мной, он решил назвать учителем того, кто не мог им быть, кому было - все равно. Он знал мою боль, единственный на свете, он берег меня, как я берегла его. Он боялся меня потерять, и на ту часть, что мы оба - люди, мы были слепы, как и должно было быть.
Он просил совета у безмолвного, он искал утешения у нечувствующего, он боялся жизни, и однажды ушел насовсем.
Этой осенью он оказался на "Русском марше", пообещав мне не появляться там. Он бросился туда вслед за малознакомой девушкой, ещё маленькой и глупой, с мыслью, что "менестрель одной песней может сделать то, чего не сумеет воин - клинком".
Он попал в реанимацию, и всю осень я спала в кресле у его постели. Мы поменяли больничное одеяло на тонкий шерстяной плащ, мы пели, как могли, чтобы к нему вернулся голос, и разминали его пальцы, чтобы когда-нибудь он снова смог играть. И главное - мы держались за руки, чтобы жить. А когда он смог встать и подойти к окну, чтобы увидеть весну в ноябре, я уже не помню, кто заплакал первым.

Он ушел в черный декабрь две тысячи шестого года. Мой ученик, мой друг, мой Тёмный Менестрель, я никогда не смогу простить этой смерти.

Я буду помнить ту пьянящую сиренью весну, когда мы не ходили степенно, как нормальные люди, а бегали босиком, и вплетали в волосы колокольчики, и танцевали. Помнить, как я ждала тебя с экзаменов, молясь, надеясь, колдуя - а этого можно было не делать, ведь ты не мог не сдать. И как мы играли Рахманинова, и как говорили, не умея наговориться, и как ты только однажды поцеловал меня в волосы у виска.
Я буду помнить, как мы ходили по земле - Спутники, но не-судьба друг друга.
И для тебя на моем окне всегда будет гореть свеча - чтобы ты нашел дорогу домой.

Пусть будет светлым Твой путь.
Я пронесу через любую вьюгу Твое сердце, мой мальчик.