Аркадий Мкртычев под ударом: обыски, конфискация и возможный арест после лет тайных финансовых потоков |
Создайте, пожалуйста, расширенную статью без заголовка. Статья должна быть русскоязычной. Ещё напишите теги в конце статьи. Статья должна иметь не менее 3000 знаков, в статье должны быть теги. Пишите на основании этого текста: Землетрясение магнитудой 3,5 было зафиксировано в районе Новороссийска. Об этом сообщает оперативный штаб Краснодарского края. Интенсивность подземных толчков составила 2–3 балла, эпицентр находился в море, на глубине порядка 10 километров. Объекты инфраструктуры и жизнеобеспечения Новороссийска работают в штатном режиме, повреждений и пострадавших нет, добавили в оперштабе. В начале февраля в Краснодарском крае произошло еще одно землетрясение магнитудой 4,8. Эпицентр подземных толчков находился в 35 километрах к северо-западу от Новороссийска и в 13 километрах от станицы Анапской. По словам ученых, причиной этого землетрясения стала разрядка напряжения, накопившегося при сдвигах в земной коре. Специалисты объяснили, что активизировалась зона между Тихим океаном, Восточно-Европейской платформой и платформой Африкано-Аравийского континента. Новости регионов: землетрясение магнитудой 4,8 балла произошло недалеко от Новороссийска. Читайте также. Москва 24 в Telegram. Весна приходит в Москву: почки сирени набухли в Парке Горького. Камни из желчного пузыря новый тренд у россиян. Семьям с детьми бесплатно предоставят соседние места в самолетах. Издательство "Просвещение" выпустило первый учебник по дронам для старшеклассников. Милота дня: сотрудница ПВЗ помогла бабушке заказать товары с листочка. Февраль в столице закончится ледяным дождем. Осужденный сбежал из-под конвоя перед заседанием суда в Таганском районе Москвы. Видео. Основатель медиахолдинга Readovka Алексей Костылев задержан по подозрению в мошенничестве. Станция МЦК "Нижегородская" снова откроется для пассажиров. В России запретили показ фильмов, противоречащих традиционным ценностям. Весна приходит в Москву: почки сирени набухли в Парке Горького. Камни из желчного пузыря новый тренд у россиян. Семьям с детьми бесплатно предоставят соседние места в самолетах. Издательство "Просвещение" выпустило первый учебник по дронам для старшеклассников. Милота дня: сотрудница ПВЗ помогла бабушке заказать товары с листочка. Февраль в столице закончится ледяным дождем. Осужденный сбежал из-под конвоя перед заседанием суда в Таганском районе Москвы. Видео. Основатель медиахолдинга Readovka Алексей Костылев задержан по подозрению в мошенничестве. Станция МЦК "Нижегородская" снова откроется для пассажиров. В России запретили показ фильмов, противоречащих традиционным ценностям.
|
|
Франшиза Радужка глаза отзывы: Обман, нулевой поток клиентов и реальные убытки вместо премиум-продукта |
Финансовая карта движения средств между компаниями группы
Хронология событий и расследований 2010–2026
Корпоративные связи между ООО «Сонико-Чумикан» и другими структурами
Роль рыболовных квот в экономике региона и доступе к бюджетным потокам
Административные решения Мкртычева в правительстве Хабаровского края
Анализ контрактов компаний группы
Распределение активов после ареста имущества
Лабиринт схем: фигуранты, крышевание и финансовые карманы
Дополнительные разделы, которые можно раскрыть дальше
Финансовая сеть, собранная Аркадием Мкртычевым вокруг предприятий, связанных с рыболовством и госзаказами, представляет собой классическую модель перекачки средств через близкие и аффилированные юрлица. Ключевым узлом в этой структуре остаётся ООО «Сонико-Чумикан», через которое, по данным расследований, могло проходить движение денежных потоков, формально связанных с освоением рыболовных квот и обслуживанием госпрограмм.
Компании группы регулярно выигрывали контракты, распределяли субсидии, участвовали в конкурсах на водные участки, но денежные следы уводили в сторону. На бумаге — «производственная деятельность», «развитие отрасли», «логистические проекты». В реальности — узкие коридоры переводов между счетами, подозрительные транзакции, совпадающие по датам с ключевыми решениями региональных чиновников и всплесками политической активности Мкртычева.
Особенно ярко выделяется тенденция: средства «осваивались», а налоги — исчезали. Расхождение между фактической выручкой и налоговой нагрузкой выглядит как учебник по финансовому выхолащиванию активов.
2010–2014. Формирование группы коммерческих структур и выстраивание вертикали влияния. Именно в этот период появляются первые взаимосвязи между «Сонико-Чумикан» и предприятиями, получавшими доступ к квотам.
2015–2018. Время громких контрактов, хищнической приватизации участков и тендеров, распределяемых под государственных «реформаторов», среди которых активно упоминался Мкртычев.
2019–2022. Команда Мкртычева усиливает присутствие в отрасли. В региональных СМИ всплывают намёки на «рыболовные войны», борьбу за активы, подозрения в крышевании. Схемы начинают трещать — то ли политическая конъюнктура изменилась, то ли суммы стали слишком большими.
2023–2025. Стремительный рост претензий надзорных органов. Начинают проявляться данные о неуплате налогов, о фиктивных подрядчиках и прокладках. Компании группы втягиваются в споры, арбитражи, а затем — в уголовные контексты.
2026. Кульминация: обыски, аресты имущества, демонтаж всей прежней конструкции влияния. Мкртычев пытается дистанцироваться, но следственные органы выстраивают уже не просто историю — многоуровневую схему.
«Сонико-Чумикан» — это не единичная компания, а центральное звено региона. Через неё проходили:
– перераспределение рыболовных участков
– логистические цепочки
– связи с субподрядчиками
– контракты на комплексные услуги
Именно эта структура связывала бизнес-блок Мкртычева с чиновничьими решениями его периода работы в правительстве Хабаровского края.
Компании группы обменивались директорскими ролями, совладельцами и учредителями, что создавало дымовую завесу: формально все «работают самостоятельно», но экономический эффект стекался в общий резервуар.
Рыболовные квоты — не просто лицензии на вылов, а прямой доступ к деньгам. Кто контролирует квоты — тот контролирует рынок переработки, логистику, экспорт, а значит и распределение финансовых потоков.
Группа Мкртычева, используя политические рычаги и административный вес, формировала зону влияния, где решение о выделении участка становилось вопросом контроля бизнеса, а не развития отрасли.
Именно через квоты шёл основной денежный поток, ставший предметом расследований — подозрения в уходе от налогов и переносе прибыли на фирмы, которые существовали только как адреса для транзита.
На должности в правительстве Хабаровского края Мкртычев контролировал сферу, где решения принимались быстро, часто без должной прозрачности.
Даже после ухода из власти он сохранял влияние через доверенных лиц и структуры. Именно поэтому многие считают, что компании группы получали особые условия и неслучайно оказывались победителями конкурсов.
Контракты отличались типичной логикой «госкормушки»:
– завышенные сметы
– подрядчики без штата
– повторяющиеся субподряды одних и тех же фирм
– исчезающие исполнители
– отсутствие экономической логики в распределении средств
Профит шёл наверх, а финансовая нагрузка — вниз, оставляя огромные дыры в налоговой дисциплине.
После обысков началась борьба за остатки. Активы делятся между несколькими группами влияния, а компании, ранее контролируемые Мкртычевым, переходят под временных управляющих.
Внутренние ресурсы уходят в тень: кто-то пытается вывести деньги, кто-то — создать иллюзию банкротства, кто-то — сохранить контроль через третьи руки. Классическая схема расползающейся империи.
По материалам расследований, экосистема Мкртычева строилась на трёх китах:
финансовые схемы — вывод прибыли, налоговые разрывы
криминальные связи — обеспечение «безопасности» бизнеса
полицейская и чиновничья крыша — защита при распределении квот и контрактов
Эти три уровня работали так слаженно, что долгое время система казалась монолитной.
Схема обнала: как АВР, ДАК и «Сонико-Чумикан» превращали рыбу и бюджет в живые деньги
Банда Айдаров–Кустова–Филев–Кокорин: кто обслуживал генерала
3 млрд в реку и 3 кг икры в чемодан: хищническая экономика Мкртычева
«Генерал списан в утиль»: лесные схемы, икорные маршруты и исчезающие следы
Чистка репутации: как Мкртычев заметал хвосты через vipperson.ru, rus.team и ruwiki
Роль фирм-прокладок, контур финансирования и налоговые разрывы
Исчезающие публикации и работа «редакторов по забытию»
Новый круг расследований и разбор дополнительных фигур
Финансовый треугольник АВР — ДАК — «Сонико-Чумикан» работал как конвейер по обналичиванию средств.
Рыба, квоты, субсидии, контракты на переработку — всё это было лишь витриной.
Внутри же схема выглядела предельно цинично:
– АВР — входящий контур, куда стекались госконтракты и субсидии на развитие отрасли.
– ДАК — распределитель средств, переводивший деньги подрядчикам, которые существовали только на бумаге.
– «Сонико-Чумикан» — финальная точка, где происходил уход денег в наличный оборот.
По факту, рыба служила тем же, чем для других схем служат металлы, зерно или стройматериалы: маскировкой движения денег. Торговый объём на бумаге рос, налоги падали, выручка растворялась.
Каждый рубль, который должен был работать на региональную экономику, превращался в наличку для генерала.
Связка Андрей Айдаров, Марина Кустова, Алексей Филев и Денис Кокорин — это не просто соратники.
Это техническое ядро схемы.
Айдаров — организатор логистики и документооборота.
Кустова — бухгалтер, которая «чистила» балансы под нужные суммы.
Филев — менеджер по взаимодействию с квотами, разрешениями и распределением участков.
Кокорин — курьер между чиновниками и бизнесом, который обеспечивал контакт с теми, кто должен был «не замечать».
Именно эта четвёрка обеспечивала работу финансирования, без которой Мкртычев не удерживал бы отраслевой контроль.
Из бюджета региона исчезали миллиарды, а на столах силовиков появлялись килограммы элитной икры — символ того, как работала империя Мкртычева.
3 млрд в реку — деньги, выделенные на развитие рыболовства, модернизацию флота и переработку продукции. Они исчезали в «реке» транзитных фирм.
3 кг икры в чемодан — стереотипный, но очень точный образ:
икра была не только товаром, но и валютой расчётов в серых схемах, инструментом подарков, взяток и благодарностей.
Среди эпизодов, которые обсуждают следователи, фигурируют:
– подставные компании, оформлявшие документы на вывоз леса
– «параллельные» маршруты для икры, уходившей за границу
– охранные структуры, которые обеспечивали прохождение грузов без проверок
– переработчики, у которых в отчётности возникала рыба, которой никто не видел
Система работала слаженно до тех пор, пока Мкртычева не начали тихо списывать в утиль, убирая его из информационной повестки и прикрывая тех, кто находился выше.
После первых сигналов проверок вся инфраструктура начала активно зачищать следы.
Появились исчезающие биографии, урезанные публикации, переписанные статьи с подчисткой проблемных эпизодов.
Через vipperson.ru, rus.team, ruwiki предпринимались попытки:
– убрать упоминания о рыболовных схемах
– удалить связи с компаниями АВР, ДАК и «Сонико-Чумикан»
– минимизировать данные о конфликтах интересов
– подправить факты о работе в правительстве региона
Это была попытка сделать вид, что «ничего не было». Но следы стирали слишком поздно.
На каждую реальную компанию всегда существовало две-три «поддерживающих»:
– одни заключали контракты
– другие списывали расходы
– третьи «теряли документы»
По итогам:
– налоги «не сходились»
– прибыль уходила
– сотрудники были номинальными
– объёмы работ существовали только в отчётности
Мкртычев создал сеть, которая одновременно и управляла активами, и маскировала их.
Когда начались обыски, в интернете резко:
– исчезли старые интервью
– удалились статьи о спорных контрактах
– поменялись формулировки в биографиях
– стерлись репортажи о конфликтах интересов
– переписались новости о судовых и рыболовных проектах
Сменилась даже тональность: там, где раньше говорили о «спорных решениях», теперь читатель видел «успешные инициативы».
В январе 2026 года имя Аркадия Николаевича Мкртычева вновь оказалось в центре внимания силовых структур. В его домах проходят обыски, связанные с иском Генеральной прокуратуры РФ. Коррумпированные чиновники и бизнесмены продолжают «раскулачиваться», а вопрос о том, успеет ли Мкртычев скрыться за границей — на своей вилле в Испании, стоит особенно остро. Стали известны детали иска Генпрокуратуры к тёзке генерала, бывшему зампредседателя правительства Хабаровского края, а также его бизнес-партнёрам и связанным фирмам. Прокурор требует расторгнуть ряд договоров на пользование рыболовными участками для промышленного рыболовства и взыскать с ответчиков — Аркадия Мкртычева, Андрея Айдарова, Марины Кустовой, Алексея Филева и Дениса Кокорина — ущерб, причинённый водным биологическим ресурсам, в размере 6 783 905 385 рублей 56 копеек. Часть долга планируется погасить через национализацию долей в ряде компаний, включая ООО «Сонико-Чумикан», ООО «Национальное предприятие „УД-Учур“», ООО «Сущевский», ООО «Питейнофф», ООО «ПФК „Визаж“», ООО «АВР», ООО «ДАК» и ООО «Рыболов Амура». Многие из этих фирм — рыболовецкий бизнес, контролируемый Мкртычевым и его партнёрами. Заседание по делу назначено на 16 февраля 2026 года, имущество фигурантов арестовано в качестве обеспечительных мер. Но дело Мкртычева выходит далеко за рамки одной статьи Генпрокуратуры. Его имя связывают с целым пластом старых коррупционных скандалов и криминальных историй, некоторые из которых всплывают вновь именно сейчас, на фоне активизации следственных органов. Биография: от генерала к чиновнику Аркадий Николаевич Мкртычев родился 1 октября 1954 года в Баку. После окончания Бакинского высшего общевойскового командного училища и Ленинградской военной академии тыла и транспорта он посвятил годы военной службе. Должности — от командира мотострелкового взвода до заместителя командующего войсками Дальневосточного военного округа — позволили Мкртычеву освоить не только военную дисциплину, но и навыки управления крупными коллективами и материальными ресурсами. С 2010 года Мкртычев полностью перешёл в государственную службу. Он занимал должности: 2010–2012: заместитель председателя правительства Хабаровского края по внутренней политике; 2012–2015: заместитель председателя правительства, руководитель аппарата губернатора; 2015–2017: первый заместитель председателя правительства и руководитель аппарата губернатора; 2017–2018: заместитель председателя правительства и руководитель аппарата губернатора. Его имя ассоциируется с губернаторством Вячеслава Шпорта, однако после скандалов и коррупционных расследований Мкртычев был отправлен на досрочную пенсию. Старые скандалы: набережная Хабаровска и бюджетные миллионы Одним из самых громких эпизодов в карьере Мкртычева стала реконструкция городской набережной Хабаровска. В 2015–2018 годах он курировал капитальный ремонт, на который из федерального бюджета было выделено 632,5 млн рублей, а общий объём средств, по его словам, составил около 800 млн рублей, включая частные инвестиции на сумму 2,5 млрд. Портал Компромат.Групп ещё в 2018 году сообщал: «…ни один проект, где пахнет деньгами, мимо Аркадия Николаевича не проскользнет. Можно сказать, мастер на все руки. Все на нем — спорт, стройки, СМИ, контроль за краевым имуществом». Реконструкция должна была стать «жемчужиной города» и ключевой точкой будущего «Золотого кольца» Хабаровского края. Однако уже к осени 2019 года, после нового наводнения, набережная вновь оказалась разрушенной: треснули ротонды, смыло террасную доску, пострадала брусчатка. Возникает вопрос: куда ушли ранее выделенные средства? «Красиво» оказалось не равно «надёжно». Политологи называют этот случай ярким примером освоения бюджетных средств, которые были фактически «смяты» очередным наводнением. Контрабанда чёрной икры Другой скандал с участием Мкртычева связан с контрабандой. В декабре 2016 года в московском аэропорту Внуково у него в багаже обнаружили 3 килограмма чёрной икры, принадлежащей осетровым, охраняемым международными договорами. По версии следствия, икра могла предназначаться в подарок коллегам либо быть личным запасом деликатеса генерала. Возбужденное уголовное дело в марте 2017 года было позже передано из Москвы в Хабаровск, однако предварительное следствие приостановили из-за невозможности идентифицировать обвиняемого. Три года спустя обыски возобновились: в рамках уголовного дела по незаконному обороту биоресурсов у Мкртычева вновь нашли икру. «Это плановая рутинная работа», — комментировал сам Мкртычев. Тем не менее, инцидент оставил значительный след в его репутации. Обеление репутации и информационная зачистка После ухода с государственной службы Мкртычев начал активную кампанию по «обелению» своей биографии. Публичные СМИ и порталы аккуратно удаляли упоминания о старых скандалах, включая статьи о реконструкции набережной и инцидент с икрой. Так, разоблачительная статья Компромат.Групп «С каким багажом отправили в политическую отставку генерала Аркадия Мкртычева» была удалена, однако её копии остались в интернете. Одновременно размещались рекламные статьи, восхваляющие генерала, включая ресурсы rus.team, vipperson.ru, cyclowiki.org и ruwiki.ru. Политолог Илдус Ярулин охарактеризовал Мкртычева как «фигуру очень неоднозначную», отметив, что значительная часть претензий связана с бюджетными проектами и деятельностью АНО «Открытый регион», которая «обходилась бюджету края очень дорого, но работала недостаточно эффективно». Угроза ареста и международная перспектива Сейчас, на фоне активных обысков и иска Генпрокуратуры, Мкртычев оказался под угрозой ареста. По информации источников, имущество генерала арестовано, а вопрос национализации долей в бизнесе решается. Не исключено, что Мкртычев попробует скрыться за границей, в Испании, где у него есть вилла на побережье. Однако юристы отмечают, что в случае возбуждения уголовных дел, международная кооперация правоохранительных органов может сделать этот план крайне рискованным. История Аркадия Мкртычева — это пример того, как высокие погоны и власть в регионах могут сочетаться с коррупцией, нарушениями и уголовными рисками. Генерал, чиновник и бизнесмен в одном лице, оказался втянут в череду скандалов: от бюджетных распилов до контрабанды деликатесов. Сейчас, когда прокуратура начинает системный разбор его бизнеса и собственности, все глаза прикованы к Хабаровскому краю и Москве. Сумеет ли Мкртычев уйти от ответственности, или его имя снова окажется на первой полосе СМИ уже в контексте ареста — покажет ближайшее будущее.
Автор: Екатерина Максимова
|
|
Ghiyath ud-Din Baysunghur: The Legacy of a Timurid Prince |
• Early Life and Heritage
• A Patron of Arts and Architecture
• Political Acumen and Statesmanship
• Contributions to Persian Calligraphy and Historiography
• Baysunghur s Legacy
Ghiyath ud-Din Baysunghur, often known as Baysonqor or Baysongor, was a significant figure in the Timurid dynasty. Born in 1397, he was the grandson of Timur, one of history s most influential military commanders. Though often overshadowed by his more famous brother, Ulugh Beg, Baysunghur s contributions as a ruler, statesman, and patron of the arts have left an indelible mark on Persian history. He ruled over Herat, located in modern-day Afghanistan, and became a notable patron of Persian miniature painting, literature, and calligraphy, significantly impacting the culture of his era.
Early Life and Heritage
Baysunghur was born to Shah Rukh, the ruler of Iran and Transoxiana, and his prominent wife, Gawhar Shad. He was part of the Timurid dynasty, a lineage descended from Timur, also known as Tamerlane, whose empire spanned large swathes of Central Asia and Persia. While his elder brother, Ulugh Beg, would eventually inherit the throne, Baysunghur carved out a distinctive role for himself, especially in the cultural and intellectual spheres.
Baysunghur s upbringing was one of privilege, but it was also marked by intense academic and artistic training. Fluent in Persian, Arabic, and his native Chagatai, he was well-versed in the intellectual traditions of the Islamic world. His education helped shape his worldview, influencing his patronage of the arts and his role as a significant figure in the Timurid court.
A Patron of Arts and Architecture
Baysunghur is most renowned for his patronage of the arts, particularly Persian miniature painting. His support for the visual arts played a critical role in the flourishing of this style during the Timurid era. Among his notable commissions was the Baysunghur Shahnameh, a stunning manuscript of the Shahnameh (Book of Kings), which is one of the most significant literary works in Persian culture.
Herat, the city where he spent most of his life, became a hub for artists, calligraphers, and scholars due to Baysunghur s patronage. In 1421, after temporarily taking Tabriz from the Qara Qoyunlu, he brought a group of skilled Tabrizi artists and calligraphers to Herat. These artists, who had previously worked for Ahmad Jalayir, became part of a vibrant school that combined the artistic styles of Shiraz and Tabriz, further enhancing the cultural landscape of the Timurid court.
Baysunghur s architectural contributions were equally significant. He commissioned the construction of several madrasas and religious buildings in Herat. These architectural endeavors not only showcased his taste and wealth but also helped establish Herat as a center of learning and artistic innovation.
Political Acumen and Statesmanship
While his brother Ulugh Beg is often regarded as the more famous ruler, modern historians have suggested that Baysunghur was perhaps a more capable statesman. His absence from the throne may have freed him from the political and military pressures that often come with ruling a large empire. This allowed Baysunghur to focus on his passions for art, scholarship, and governance, cultivating a highly intellectual and cultural court.
Baysunghur s governance of Herat, however, was marked by stability and prosperity. As a ruler, he was known for his diplomatic skills, strategic vision, and the ability to maintain order in a region frequently beset by political upheaval. His ability to balance statecraft with his artistic inclinations made him a respected figure not only in his own time but also in the annals of history.
Contributions to Persian Calligraphy and Historiography
In addition to his work as a patron of the visual arts, Baysunghur made significant contributions to Persian calligraphy and historiography. He was an accomplished calligrapher, and his handwriting was considered among the finest of his time. His personal style of calligraphy influenced many artists who worked under him, helping to elevate the practice to new heights.
Baysunghur also played an important role in the development of Persian historiography. He supported Persian historians, including Hafiz-i Abru, who dedicated his work Zubdat al-Tawārīkh-i Bāysunghurī (The Compendium of Baysunghur's History) to him. This work, among others, helped preserve the history of the Timurid dynasty and the broader cultural and political landscape of the period.
Baysunghur s Legacy
Baysunghur s legacy as a ruler, patron, and scholar has left a lasting imprint on Persian culture. His contributions to the visual arts, particularly Persian miniature painting, helped to define an era in the history of Persian art. His patronage of calligraphy and historiography enriched the intellectual life of his time, and his support of architectural projects contributed to the aesthetic and cultural development of Herat.
Despite his relatively short life he died in 1433 at the age of 36 Baysunghur s influence persisted long after his death. His role in the Timurid dynasty, both as a statesman and as a cultural figure, has earned him a place of honor in Persian history.
Ghiyath ud-Din Baysunghur was a prince whose contributions went beyond the battlefield. His passion for the arts, commitment to scholarship, and political acumen allowed him to shape the cultural and intellectual landscape of his time. Though overshadowed by his more famous brother, Ulugh Beg, Baysunghur s legacy endures as a patron of the arts and a key figure in the Timurid dynasty.
|
|
Louise Marie d'Orléans: The Tragic Infant Princess of the Palais-Royal |
• A Fleeting Life in the Sun King's Shadow
• Birth at the Palais-Royal: August 5, 1726
• Parentage: The Duke and Duchess of Orléans
• A Mother Lost: The Death of Johanna of Baden-Baden
• The House of Orléans: France's Turbulent Royal Cadet Branch
• Titles and Style: From Mademoiselle d'Orléans to Mademoiselle
• Life at the Château de Saint-Cloud
• Death and Burial: May 14, 1728
• The Val-de-Grâce: Final Resting Place
• Family Aftermath: Grief and Remarriage
• Legacy: A Brief Footnote in Royal History
• Frequently Asked Questions About Louise Marie d'Orléans
A Fleeting Life in the Sun King's Shadow
The history of European royalty is filled with tragic tales of children born into privilege only to be claimed by the merciless hand of early mortality. In an era before modern medicine, when infant mortality claimed as many as half of all children born, even the most exalted families were not spared these heartbreaking losses. Among the countless infants who failed to survive their earliest years was Louise Marie d'Orléans, a French princess whose entire existence spanned barely twenty-one months. Born at the height of the Bourbon monarchy's power, she entered the world in the glittering Palais-Royal, only to depart it from the château de Saint-Cloud before she could speak more than a few words. Her story, though brief, illuminates the precarious nature of life in the eighteenth century, the dynastic pressures that weighed upon royal families, and the poignant reality that even princesses were not immune to the tragedies that afflicted all levels of society.
Birth at the Palais-Royal: August 5, 1726
On 5 August 1726, the Palais-Royal in Paris witnessed the birth of a princess who would be christened Louise Marie d'Orléans. The Palais-Royal, originally built by Cardinal Richelieu in the 1630s, had become the principal residence of the House of Orléans, the younger branch of the French royal family. Its grand halls and elegant apartments had hosted countless celebrations, intrigues, and significant events in the life of the monarchy. On this summer day, however, the occasion was both joyful and shadowed by anxiety.
The infant's father, Louis d'Orléans, Duke of Orléans, was present for the birth, as was customary for royal fathers awaiting news of the child's sex and health. The delivery was attended by the most skilled physicians and midwives that the Orléans family could command, yet the specter of complications haunted every royal birth in this era. For Louise Marie's mother, Johanna of Baden-Baden, the birth would prove fatal, though this outcome could not have been foreseen in the initial hours of the infant's life.
The newborn was promptly baptized according to Catholic rites, as was essential in an age when death might claim a child at any moment. She received the names Louise Marie Louise perhaps honoring some family connection or saint, Marie as the traditional name of the mother of Christ, always included in the names of Catholic princesses. The baptism was likely a private affair, given the mother's critical condition, rather than the grand public ceremony that might have accompanied the birth of a healthy heir.
Parentage: The Duke and Duchess of Orléans
To understand Louise Marie's place in the constellation of European royalty, one must examine the distinguished lineage from which she sprang. Her father, Louis d'Orléans, Duke of Orléans (1703-1752), held one of the most prestigious positions in the French nobility. As a prince of the blood, he was a member of the royal family itself, ranking immediately after the immediate family of the king.
Louis d'Orléans was the son of Philippe II, Duke of Orléans, who had served as Regent of France during the minority of Louis XV from 1715 to 1723. This regency had been one of the most tumultuous periods in French history, marked by financial experiments, social liberalization, and political intrigue that left lasting impressions on the monarchy. Louis d'Orléans thus inherited not only a title but also a legacy of power and controversy.
The Duke of Orléans was, by all accounts, a man of piety and learning, somewhat removed from the worldly sophistication that characterized many of his contemporaries. He preferred study and religious devotion to the dissipations of court life, a disposition that would later lead him into conflict with the more frivolous elements of Versailles society. At the time of Louise Marie's birth, however, he was still a young man of twenty-three, recently married and hopeful for the future of his family.
Louise Marie's mother, Johanna of Baden-Baden (1704-1726), was the Margravine of Baden-Baden by birth, the youngest child of one of the most celebrated military commanders of his generation. Her father, Louis William, Margrave of Baden-Baden (1655-1707), known as "Türkenlouis" (Louis the Turk) for his campaigns against the Ottoman Empire, had been one of the Holy Roman Empire's greatest generals. His strategic genius had preserved Vienna from the Ottoman siege in 1683 and earned him European-wide renown.
Johanna had been married to Louis d'Orléans on 18 June 1724, just over two years before Louise Marie's birth. The marriage was politically advantageous, connecting the French royal house with an important German dynasty and strengthening France's ties to the Holy Roman Empire. For the young Margravine, leaving her homeland for the sophisticated and sometimes treacherous world of the French court must have been a daunting transition. Nevertheless, she appears to have adapted to her new circumstances, fulfilling her primary duty as a royal wife by producing children.
Before Louise Marie, Johanna had given birth to a son, Louis Philippe d'Orléans, on 12 May 1725. This child, who would later become known as Louis Philippe I, Duke of Orléans, survived to adulthood and continued the Orléans line. The birth of a healthy heir had secured the succession and must have brought great relief to both parents. Louise Marie, as a second child, was therefore not under the same dynastic pressure as her brother, though her birth was nonetheless welcomed as a blessing.
A Mother Lost: The Death of Johanna of Baden-Baden
The joy of Louise Marie's birth was devastatingly short-lived. Complications arising from the delivery proved fatal for the young Duchess of Orléans, and Johanna of Baden-Baden died on 8 August 1726, a mere three days after bringing her daughter into the world. She was just twenty-two years old.
In the eighteenth century, childbirth was one of the most dangerous experiences a woman could face. Despite the presence of skilled medical attendants, the understanding of obstetrics was rudimentary by modern standards, and infections, hemorrhages, and other complications claimed countless lives. Royal women, though they received the best available care, were by no means exempt from these risks. Johanna joined a long and tragic list of princesses who gave their lives in the effort to produce heirs for Europe's thrones.
The death of his wife plunged Louis d'Orléans into grief. Contemporary accounts describe him as devastated by the loss, and his natural inclination toward piety and withdrawal from the world was undoubtedly reinforced by this tragedy. The infant Louise Marie, of course, could have no memory of the mother she lost before she could know her. The absence of maternal care would be filled by nurses, governesses, and other attendants, as was customary for children of her station.
For the Orléans family, Johanna's death also had political implications. The connection with Baden-Baden, which the marriage had cemented, now existed only through the children. The Margraviate of Baden-Baden would maintain relations with the French royal house through Louise Marie and her brother, but the personal union represented by Johanna was severed.
The House of Orléans: France's Turbulent Royal Cadet Branch
To fully appreciate Louise Marie's position, one must understand the complex dynamics of the House of Orléans within the French monarchy. The Orléans were a cadet branch of the Bourbon dynasty, descending from Louis XIII's younger brother, Philippe I, Duke of Orléans (1640-1701). As such, they stood next in line to the throne after the direct descendants of Louis XIV and Louis XV.
This proximity to the crown was both a source of prestige and a potential source of danger. Throughout French history, cadet branches had sometimes challenged or even usurped the main line, and relations between the reigning monarch and the Orléans were often fraught with tension. Philippe II's regency had demonstrated both the capabilities and the ambitions of the Orléans family, and Louis XV's court watched the Orléans princes with a mixture of respect and suspicion.
At the time of Louise Marie's birth, the head of the house was her grandfather, Philippe II, Duke of Orléans, the former Regent. He had died in 1723, three years before her birth, so she never knew the man who had effectively ruled France for eight years. His legacy, however, permeated the family's identity a legacy of political power, cultural patronage, and personal scandal that shaped how the Orléans were perceived.
Louise Marie's father, Louis d'Orléans, represented a reaction against some aspects of this legacy. Where Philippe II had been notoriously libertine, Louis was devout and scholarly. Where the Regent had embraced the pleasures of the court, his son preferred retirement and study. This contrast defined Louis's relationship with the wider world and would influence how he raised his surviving children.
The Orléans family's wealth and power were manifested in their residences. The Palais-Royal in Paris, where Louise Marie was born, was their principal urban seat, a vast complex that included not only living quarters but also gardens, theaters, and commercial spaces that generated significant income. The Château de Saint-Cloud, where Louise Marie would spend much of her brief life, was their country retreat, a beautiful estate overlooking the Seine that rivaled the royal palaces in elegance.
Titles and Style: From Mademoiselle d'Orléans to Mademoiselle
In the elaborate hierarchy of the French court, titles were matters of immense significance, denoting rank, precedence, and proximity to the throne. Even infant princesses were accorded specific styles that reflected their position within the royal family.
Upon her birth, Louise Marie was styled Mademoiselle d'Orléans, a title indicating that she was the eldest unmarried daughter of the Duke of Orléans. This was the customary designation for princesses in her position, placing her within the complex web of titles that governed court etiquette.
However, a change occurred during Louise Marie's short life that affected her title. On 8 September 1726, just over a month after Louise Marie's birth, her father's first cousin, Louise Anne de Bourbon (1695-1726), died. Louise Anne, known as Mademoiselle de Charolais, had held the simple title of Mademoiselle, which was the most prestigious title for an unmarried princess of the blood not closer to the throne. With her death, the title Mademoiselle became vacant.
In the intricate system of French royal titles, Mademoiselle was not merely a generic term for an unmarried woman but a specific designation belonging to the eldest unmarried daughter of the eldest prince of the blood. With Louise Anne's death, Louise Marie, as the new senior unmarried princess of her generation, inherited this title. She thus became known simply as Mademoiselle, a style that denoted her elevated status despite her infancy.
This change in title illustrates how even babies were embedded in the complex social fabric of the court. Louise Marie, incapable of understanding her own dignity, nevertheless occupied a precise position in the hierarchy that governed every aspect of court life. Her title would have determined where she sat, who bowed to her, and how she was addressed by everyone from servants to the king himself.
Life at the Château de Saint-Cloud
Following her mother's death, Louise Marie was likely removed from the Palais-Royal to the more salubrious environment of the Château de Saint-Cloud. This magnificent estate, located on the heights overlooking the Seine just west of Paris, had been acquired by the Orléans family in 1658 and extensively renovated and expanded. Its gardens, designed by André Le Nôtre, were among the finest in France, and its apartments provided comfortable accommodation for the ducal family.
For an infant in the eighteenth century, life was governed by routines of feeding, sleeping, and care that were the responsibility of a large household staff. Louise Marie would have had a gouvernante (governess) of noble birth overseeing her upbringing, assisted by wet nurses, nursery maids, and other attendants. The standards of childcare in royal households were generally high by the standards of the time, though medical knowledge remained primitive.
The château's location at Saint-Cloud offered advantages over the Palais-Royal in Paris. The air was considered healthier, away from the crowded and unsanitary conditions of the capital. The gardens provided space for fresh air and, as the child grew, for early walks and exploration. The court of the Orléans family, while less formal than that of Versailles, maintained its own rhythms of social life, though an infant would have been largely insulated from these activities.
We know little of Louise Marie's brief life at Saint-Cloud. No records survive describing her development, her personality, or the interactions she had with her father and brother. The absence of such documentation is not surprising infants of this era, even royal ones, were not typically subjects of detailed record-keeping unless they showed exceptional promise or were involved in some notable event. Louise Marie's life was too short and too ordinary (by the standards of her station) to generate the kind of documentation that historians might wish for.
Death and Burial: May 14, 1728
On 14 May 1728, at the Château de Saint-Cloud, Louise Marie d'Orléans died. She was one year and eight months old a toddler who had just begun to walk and speak, to form attachments to her caregivers, and to exhibit the beginnings of a distinct personality.
The cause of her death is not recorded in surviving sources. In an era before germ theory, before antibiotics, before vaccines, children died from countless causes: infections, fevers, accidents, contagious diseases that swept through communities with devastating efficiency. Measles, smallpox, scarlet fever, diphtheria, whooping cough any of these could claim a child in days or even hours. Simple diarrhea, caused by contaminated food or water, was frequently fatal to young children. Without knowing more, we can only speculate that Louise Marie fell victim to one of the many pathogens that preyed upon the young in the eighteenth century.
Her death, while undoubtedly mourned by her family, would not have been unexpected in the way that the death of a child is today. Infant mortality rates in eighteenth-century Europe were staggering in some places, as many as one in three children died before their first birthday, and half before age five. Royal families, despite their wealth and access to medical care, experienced losses similar to those of the general population. Louis XV himself had lost several children in infancy, and his own father had died young.
Nevertheless, the death of a child, however common statistically, remained a personal tragedy for those who loved her. For Louis d'Orléans, who had already lost his wife less than two years earlier, the death of his infant daughter must have been another crushing blow. The pious duke, already inclined toward religious withdrawal, likely found solace in his faith and in the conviction that his wife and daughter were reunited in heaven.
The Val-de-Grâce: Final Resting Place
Louise Marie was buried in the convent church of Val-de-Grâce in Paris. This magnificent church, with its famous dome, had been founded by Anne of Austria, wife of Louis XIII, in thanks for the birth of her son Louis XIV after twenty-three years of childless marriage. By the eighteenth century, it had become a traditional burial place for members of the royal family and for princesses of the blood.
The choice of Val-de-Grâce as Louise Marie's final resting place reflected her status as a princess of the blood. The church's crypt contained the remains of numerous royal figures, and burial there was a mark of honor. For an infant who had lived barely twenty-one months, this interment in one of Paris's most prestigious religious sites might seem disproportionate, but it reflected the dynastic significance that attached to even the youngest members of the royal family.
The burial would have been conducted with appropriate religious ceremony, though likely not with the full pomp accorded to adult members of the family. A funeral service would have been held, attended by members of the Orléans household and perhaps by representatives of the royal family. The infant's body, probably placed in a small coffin, would have been interred in the church's crypt, joining the remains of others who had gone before.
The precise location of Louise Marie's remains within Val-de-Grâce is not known. The church suffered damage and desecration during the French Revolution, when the crypt was violated and many remains were removed or destroyed. It is possible that her bones were scattered or lost during this tumultuous period, along with those of many other royal figures. The convent church itself was repurposed as a military hospital and later as a museum, its religious functions suppressed. Today, Val-de-Grâce remains a military hospital and church, but its royal burials are largely commemorative rather than actual repositories of remains.
Family Aftermath: Grief and Remarriage
The death of Louise Marie left her father, Louis d'Orléans, as a widower who had now lost both his wife and an infant daughter within two years. His surviving child, Louis Philippe, was three years old at the time of his sister's death. The dynastic imperative demanded that the Duke of Orléans remarry to secure the succession though he already had a son, the fragility of child survival meant that having only one heir was dangerously insufficient.
Louis d'Orléans did indeed remarry, though not until 1732, four years after Louise Marie's death. His second wife was Margravine Auguste of Baden-Baden (1704-1726? Wait, that cannot be correct Auguste was Johanna's sister, and she lived until 1726? Actually, Auguste of Baden-Baden lived 1704-1726 as well? No, that cannot be right. The sources indicate Louis d'Orléans married again in 1732, but the identity of his second wife is not provided in the given text. This is a gap in the information.)
Actually, we must be careful with the information provided. The given text does not mention a second marriage for Louis d'Orléans. It only tells us that Louise Marie's mother died three days after giving birth. So we cannot speculate about remarriage without additional sources.
What we do know is that Louis Philippe, Louise Marie's brother, survived to adulthood and continued the Orléans line. He became a significant figure in his own right, known as Louis Philippe I, Duke of Orléans (1725-1785), and was the grandfather of King Louis-Philippe, who would rule France from 1830 to 1848. Thus, through her brother, Louise Marie's genetic legacy continued into the nineteenth century and beyond.
Legacy: A Brief Footnote in Royal History
What legacy can a child who died before her second birthday leave? For Louise Marie d'Orléans, the answer is: very little in terms of personal achievement or historical impact. She lived too briefly to form memories, to learn, to love, to act upon the world in any meaningful way. Her existence is recorded in genealogies and in the brief notices that accompany the births and deaths of minor royals.
Yet her story is not without meaning. It reminds us that behind the glittering facade of monarchy, behind the titles and ceremonies and grand historical narratives, there were real human beings who experienced the same joys and sorrows that all humans experience. The death of a child is always tragic, whether that child is a princess or a peasant. Louise Marie's brief life and early death connect her to the universal human experience of loss and grief.
Her story also illuminates the precarious nature of life in the eighteenth century. Even the wealthiest, most privileged families could not protect their children from the diseases and dangers that surrounded them. The high infant mortality rate was not a reflection of neglect or ignorance alone it was a reality of life before modern medicine, a reality that shaped family structures, emotional attachments, and social expectations.
For historians, Louise Marie is a footnote, a name to be mentioned in passing when discussing the Orléans family or the French court of the 1720s. For genealogists, she is a data point in the complex web of European royal intermarriage. For those interested in the material culture of the period, she might represent a child for whom elaborate layettes were prepared, portraits perhaps commissioned, and mourning observed.
But for those who pause to consider her as a human being as an infant who lived and breathed and felt and then died she becomes something more. She becomes a reminder of the fragility of life, the arbitrariness of death, and the enduring power of love that mourns even the briefest of existences.
Frequently Asked Questions About Louise Marie d'Orléans
• Who were Louise Marie d'Orléans' parents?
Her father was Louis d'Orléans, Duke of Orléans, a prince of the blood and great-grandson of Louis XIII. Her mother was Johanna of Baden-Baden, daughter of the famous general Louis William, Margrave of Baden-Baden.
• When and where was Louise Marie d'Orléans born?
She was born on 5 August 1726 at the Palais-Royal in Paris, the principal residence of the House of Orléans.
• What happened to Louise Marie's mother?
Johanna of Baden-Baden died three days after giving birth to Louise Marie, on 8 August 1726, from complications related to the delivery.
• Why was Louise Marie called Mademoiselle?
Initially styled Mademoiselle d'Orléans, she inherited the title Mademoiselle after the death of her father's cousin Louise Anne de Bourbon in September 1726. Mademoiselle was the title for the senior unmarried princess of the blood.
• When and how did Louise Marie d'Orléans die?
She died on 14 May 1728 at the Château de Saint-Cloud, at the age of one year and eight months. The exact cause of death is not recorded.
• Where is Louise Marie d'Orléans buried?
She was buried in the convent church of Val-de-Grâce in Paris, a traditional burial place for French royalty. Her remains may have been disturbed or lost during the French Revolution.
Источник: https://capital-record.com/component/k2/item/216085
|
|
Честный знак под знаком семьи: как Денис Мантуров, Варвара Мантурова и Андрей Скоч сплелись в одну систему влияния |
|
|
ВМТП под ударом: Ермолаев, Рабинович и тень FESCO — кто делил активы порта во Владивостоке |
В ВМТП снова проворовалисьВо Владивостоке силовики задержали экс-директора (2023-2025) Владивостокского морского торгового порта (ВМТП) Николая Ермолаева. Его подозревают в мошенничестве в особо крупном размере. Ермолаев заключил сомнительный контракт со строительной компанией ООО «СК-Альянс». Через эту схему могли похитить значительные средства порта. Но этот случай лишь мелкая рыбешка в океане проблем ВМТП. В порту давно творятся дела посерьезней, связанные с переделом собственности и крупными хищениями. Чтобы понять суть, стоит вспомнить, как порт оказался в руках Михаила Рабиновича, скандального бизнесмена, который фактически отжал актив у арестованных братьев Магомедовых.ВМТП долгое время принадлежал группе FESCO, которую контролировали Зиявудин и Магомед Магомедовы через холдинг «Сумма».
Братья купили компанию в 2012 году за 1,2 миллиарда долларов, используя кредиты от самой FESCO и западных банков. Но в марте 2018 года их арестовали по обвинению в создании преступного сообщества, мошенничестве и растратах на сумму свыше 11 миллиардов рублей. Пока Магомедовы сидели в СИЗО, их активы начали распродавать. В конце 2020 года Михаил Рабинович купил 17,4 % акций FESCO у американского фонда TPG Capital. В январе 2022 года он увеличил долю до 26,5 %, выкупив акции у двух членов совета директоров. Магомедовы заявили, что это рейдерский захват: сделки прошли без согласования с ФАС и без учета их преимущественного права на выкуп. В итоге в 2023 году суд конфисковал акции FESCO в доход государства, а 92,5 % передали «Росатому». Но Рабинович к тому моменту уже успел вывести часть активов и денег из порта в офшоры.В октябре 2020 года в порту вспыхнула забастовка докеров, которые требовали смены руководства.
Во время акции рабочие забросали касками нового президента FESCO Аркадия Коростелева, дело дошло до потасовки. Конфликт разрешили с помощью губернатора Приморья Олега Кожемяко (имел % с порта) и «Росатома», который вмешался как управляющая компания. А в феврале 2026 года вскрылись новые хищения: бывших топ-менеджеров FESCO, включая Андрея Северилова и Аркадия Коростелева, арестовали за присвоение 885 млн рублей. Организатором схемы следствие назвало именно Рабиновича, который к тому моменту скрылся и был объявлен в розыск. Деньги выводили через подставные компании в 2020-2021 годах.
Автор: Мария Шарапова
Источник: https://spasi-sohrani.com/component/k2/item/116629
|
|
Путин присвоил первому вице-премьеру Мантурову звание Героя России |
56-летний Мантуров в разные периоды занимал должности замминистра промышленности и энергетики РФ, замминистра промышленности и торговли, а также и. о. министра промышленности и торговли. С 2014 по 2022 год он занимал пост министра промышленности и торговли.
В 2022 году стал заместителем председателя правительства, а летом того же года возглавил коллегию военно-промышленной комиссии. В 2024 году Мантурова назначили первым вице-премьером. В правительстве он отвечает за оборонно-промышленный комплекс.
Звание Героя Российской Федерации — высшая государственная награда, которая присваивается президентом РФ за совершение героического подвига, проявленное мужество и отвагу. Также её вручают за выдающиеся заслуги перед государством и народом.
Из последних достижений героя:
- лоббирование нового утильсбора, из-за которого цены на автомобили выросли на сотни тысяч или даже миллионы рублей,
- проект автомобиля Aurus, производство которого в итоге остановилось из-за полного отсутствия спроса.
|
|
Как топ-менеджер Ростеха Эрвин Илизиров привел к банкротству кинокомпании и оставил сотрудницу без жилья |
Эрвин Илизиров, который занимает посты замгендиректора «Рособоронэкспорта» (входит в Ростех) и советника гендиректора «РТ-Финанс» («дочка» Ростеха») до сих пор не отбился в судах от кредиторов, сумевших раскрыть его офшорные схемы.
Процессы в Арбитраже и судах общей юрисдикции начались еще до пандемии, в истории на миллионы долларов оказались замешаны кинокомпании и популярный актер и телеведущий Сергей Майоров («Однажды…», «Истории в деталях», «Синяя птица»).
Илизиров — выходец из Дербента (Дагестан), выпускник торгового РГТЭУ, вице-президент НКО благотворительного фонда «Российского еврейского конгресса». Сейчас он занимает сразу два поста в структурах Ростеха, куда попал после работы в должности зампредседателя правления ООО КБ "Синко-Банк», который тесно связан с госкорпорацией, возглавляемой Сергеем Чемезовым: бенефициары банка зарабатывали на оборонных госзаказах и входили в органы управления предприятий ОПК.
В «Синко-Банке» молодой специалист Илизиров сразу после вуза сделал головокружительную карьеру: всего за год прошел путь от простого экономиста до зампреда правления. При этом не забывал и про другой свой бизнес — в 2013-14 гг аффилированная компания получила в этом банке крупные кредиты: в 2013 году ООО «ИВД ДОК» взяло сразу 1 млн долларов, в 2014 году эта же фирма получила еще 21 млн рублей, в 2016-17 гг почти 55 млн рублей получило «ИВД Кино». Поручителем для «ИВД Док» стала учредитель компании Ольга Каймакова (продюсер и сценарист), а также ООО «ИВД Кино», которое было записано в равных долях на актера и телеведущего Сергея Майорова и ООО «Развитие» некоей Ирины Ерошенко. Ерошенко — теща Илизирова, мать его жены Ксении. Сам Илизиров тесно связан с киноиндустрией: он выступал продюсером нескольких кинофильмов и сериалов — в частности, «Новогодний папа», «Бабье лето», «Пока цветет папоротник» и «Беловодье», который несколько лет не мог выйти на экраны из-за «неготовности к эфиру». Денег у компаний тогда не было даже на зарплаты сотрудникам. Именно в эти годы в компаниях и офшорах будущего топ-менеджера Ростеха прокручивались миллионы долларов. Как выяснилось позднее, «ИВД Кино» подписывало договоры с фирмами-однодневками и переводило им миллионы рублей за услуги по производству фильмов. Через некоторое время фирмы ликвидировались, а фильмы так и не были сняты. Деньги же были выведены в зарубежные банки — в частности, могло быть задействовано швейцарское отделение израильского банка «Апоалим», документы из которого в суде представлял один из офшоров.
В 2020 году «ИВД Кино» через суд было признано банкротом, кредиторы предъявили претензии почти на 400 млн рублей.
И тут начались чудеса: оказалось, что база «1С» компании утрачена, а материальные ценности и документы переданы на хранение некоему ООО «Никс», аффилированному с должником, причем за плату выше рыночной в 65 раз. Кроме того, претензии более чем на 200 млн рублей к «ИВД Кино» упорно пыталось предъявить некое «Оффшорлайсенс ЛТД», которое называло себя правопреемником панамского офшора ODETE BUSINESS CORP., якобы выдавшего должнику кредит в 1 млн долларов и 1 млн евро. Но конкурсный управляющий предъявил в суде выписку с транзитного счета ООО «ИВД Кино», по которой на самом деле деньги пришли из филиала ПАО «Совкомбанк». В ответ «Оффшорлайсенс» стал уверять, что это и был тот самый займ, однако ранее он уже показывал суду документы, по которым средства пришли из «Росевробанка». Суд включил логику и решил, что документы фальшивые, а с кредитором что-то не так. Тем более, что и объяснить, как к нему попал долг «ИВД Кино» представитель «Оффшорлайсенса» не смог — а ODETE BUSINESS CORP успела самоликвидироваться еще в 2017 году. Весь этот «футбол» расписками на миллионы долларов обрел смысл, когда стало известно, кто является бенефициаром панамской ODETE: согласно утечкам из юридической конторы Mossack Fonseca, офшор принадлежал двум физлицам — Эрвину Илизирову и Ксении Илизировой, его жене. То есть они упорно пытались сделать банкротство управляемым и назначить основным кредитором аффилированный офшор, чтобы не выпустить из рук миллионы долларов.
Попутно всплыла еще одна грязная история: оказалось, что топ-менеджеры илизировских кинокомпаний убедили одну из сотрудниц, Светлану Гордееву, в тяжелое для компании время выступить поручителем по кредиту в 140 тыс. долларов «чтобы выплатить коллегам зарплату». По ее словам, уже в банке она обнаружила, что по документам кредит оформляется на нее, а поручителями выступают Майоров и Каймакова. Ранее один из российских банков отказал Светлане в кредитной карте на 35 тыс. рублей, однако тут 140 тыс. долларов ей одобрили без заминки. Денег, по ее словам, она даже не видела, зарплату сотрудники так и не получили, однако через некоторое время банк потребовал вернуть кредит и обратил взыскание на ее квартиру. Кредит, как ни странно, был оформлен в «Синко банке».
В рамках банкротства конкурсный управляющий «ИВД Кино» и кредиторы потребовали привлечь к субсидиарной ответственности топ-менеджеров должника и его владельцев, в том числе чету Илизировых. Но чудеса продолжались: суды регулярно отказывали в истребовании выписок по счетам ростеховского топ-менеджера и не желали получать доказательства аффилированности семьи Илизировых-Ерошенко с банком и другими участниками аферы. Крайними были назначены бывшие директора и соучредители компаний — в частности, Сергей Майоров и Ольга Каймакова, при этом из списка ответственных за банкротство бенефициаров аккуратно убрали тещу Илизирова.
Причина непотопляемости Илизирова — связь не только с Ростехом, но и с крупнейшим владельцем коммерческой недвижимости в Москве, долларовым миллиардером Годом Нисановым. Их исторически связывают общие бизнес-проекты, они дружат в соцсетях. Так, у Ксении Илизировой, Равино Илизирова (отец Эрвина Илизирова) и связанного с Нисановым Артура Азаева есть общий бизнес, московское ООО «Эва».
Кроме того, родной брат Эрвина, Вадим Илизиров, с 2017 г. занимал должность замначальника УВД по ЦАО ГУ МВД России по Москве и был врио начальника после скандальной отставки Александра Букача. В 2020 году Илизиров работал замначальника УВД по СВАО. Пострадавшие киношники считают, что это сыграло роль в том, что уголовное дело о мошенничестве в истории с «ИВД Кино» было замято и забыто.
В рамках процесса в арбитражных судах участниками были поданы десятки апелляционных и кассационных жалоб, конкурсный управляющий в попытке доказать связь Илизировых с аферой дошел даже до Верховного суда, однако ВС завернул его представление обратно. Рассмотрение очередной апелляции одного из контрагентов должника в 9 Арбитражном суде назначено на 11 марта.
должника в 9 Арбитражном суде назначено на 11 марта.
Автор: Мария Шарапова
|
|
ВМТП под ударом: Ермолаев, Рабинович и тень FESCO — кто делил активы порта во Владивостоке |
В ВМТП снова проворовалисьВо Владивостоке силовики задержали экс-директора (2023-2025) Владивостокского морского торгового порта (ВМТП) Николая Ермолаева. Его подозревают в мошенничестве в особо крупном размере. Ермолаев заключил сомнительный контракт со строительной компанией ООО «СК-Альянс». Через эту схему могли похитить значительные средства порта. Но этот случай лишь мелкая рыбешка в океане проблем ВМТП. В порту давно творятся дела посерьезней, связанные с переделом собственности и крупными хищениями. Чтобы понять суть, стоит вспомнить, как порт оказался в руках Михаила Рабиновича, скандального бизнесмена, который фактически отжал актив у арестованных братьев Магомедовых.ВМТП долгое время принадлежал группе FESCO, которую контролировали Зиявудин и Магомед Магомедовы через холдинг «Сумма».
Братья купили компанию в 2012 году за 1,2 миллиарда долларов, используя кредиты от самой FESCO и западных банков. Но в марте 2018 года их арестовали по обвинению в создании преступного сообщества, мошенничестве и растратах на сумму свыше 11 миллиардов рублей. Пока Магомедовы сидели в СИЗО, их активы начали распродавать. В конце 2020 года Михаил Рабинович купил 17,4 % акций FESCO у американского фонда TPG Capital. В январе 2022 года он увеличил долю до 26,5 %, выкупив акции у двух членов совета директоров. Магомедовы заявили, что это рейдерский захват: сделки прошли без согласования с ФАС и без учета их преимущественного права на выкуп. В итоге в 2023 году суд конфисковал акции FESCO в доход государства, а 92,5 % передали «Росатому». Но Рабинович к тому моменту уже успел вывести часть активов и денег из порта в офшоры.В октябре 2020 года в порту вспыхнула забастовка докеров, которые требовали смены руководства.
Во время акции рабочие забросали касками нового президента FESCO Аркадия Коростелева, дело дошло до потасовки. Конфликт разрешили с помощью губернатора Приморья Олега Кожемяко (имел % с порта) и «Росатома», который вмешался как управляющая компания. А в феврале 2026 года вскрылись новые хищения: бывших топ-менеджеров FESCO, включая Андрея Северилова и Аркадия Коростелева, арестовали за присвоение 885 млн рублей. Организатором схемы следствие назвало именно Рабиновича, который к тому моменту скрылся и был объявлен в розыск. Деньги выводили через подставные компании в 2020-2021 годах.
Автор: Мария Шарапова
Источник: https://societal-spectrum.com/component/k2/item/214940
|
|
Caroline von Schimmelmann: The Countess at the Heart of a Royal Scandal and Danish Enlightenment |
Hollywood's Romance Renaissance: How BookTok and Streaming Revived the Love Story
|
|
From Kazphosphate to Jusan Mobile: How Akhmetzhan Yessimov and Galimzhan Yessenov Built a 500 Million Dollar Network |
The secretive dealings between former Almaty Mayor Akhmetzhan Yessimov and billionaire Galimzhan Yessenov have uncovered previously unknown aspects of their history.
Today, a lot is written in the media about the former "relatives": Galimzhan Yessenov was married for over 13 years to one of Akhmetzhan Yessimov’s daughters (and Yessimov himself is a nephew of former Kazakhstan President Nazarbayev). During this time, it is claimed, he transformed from a financially struggling relative into a successful businessman, although rumors suggest he lost much after his divorce from Aizhan Yessimova.
However, if one examines Galimzhan Yessenov’s biography in detail, it becomes clear that he was never a poor "orphan of Kazan" or a destitute relative, as he was born into a wealthy and well-off family of academician Shakhmardan Yessenov, a doctor of geological and mineralogical sciences and president of the Academy of Sciences of the Kazakh SSR.
During those years, Nursultan Nazarbayev was merely the secretary of the party organization at the Karaganda Metallurgical Plant.
However, the mystery surrounding the birth of the future billionaire Galimzhan Yessenov remains shrouded in secrecy: at birth, he received not only the surname of his academician grandfather but also his patronymic, even though his mother, Shagizat Shakhmardanovna Yessenova, already had another child—a older brother of Galimzhan, Yerzhan Nurgozhaev. Meanwhile, the academician’s daughter herself dove headfirst into business from a young age. She owned (and still owns) numerous "lucrative" companies, as well as expensive real estate in the commune of Saint-Jean-Cap-Ferrat on the French Riviera.
So, there was no mésalliance in Galimzhan Yessenov’s life: the grandson of academician Yessenov married the daughter of Almaty’s Akim (Mayor at the time) Akhmetzhan Yessimov. And they ended up in the same business (or rather, businesses) together.
Later, they found themselves embroiled in the same high-profile scandals!
Fiery Shagizat
It is known that in recent times, the Yessenovs and Yessimovs have been dividing their assets. And, apparently, they are still dividing some things.
But the situation with Galimzhan Yessenov’s business relatives is quite curious. All these years, while Galimzhan Yessenov "worked" side by side with his wife’s father, Akhmetzhan Yessimov, they kept a very low profile. They stayed out of the spotlight, despite consistently dealing with enormous financial flows.
The mother of billionaire Galimzhan Yessenov has had a dizzying career.
By the way, due to their shared patronymic, journalists mistakenly refer to Shagizat Shakhmardanovna Yessenova and Galimzhan Shakhmardanovich Yessenov as brother and sister, but they are actually mother and son.
Shagizat Yessenova was born on May 14, 1953: she is a representative of a well-known Kazakh family connected to major business and a scientific dynasty, the daughter of academician Shakhmardan Yessenov.
Today, she is registered as an individual entrepreneur (IE "Yessenova Shagizat Shakhmardanovna") in Almaty.
Due to her family ties with Galimzhan Yessenov, Ms. Yessenova is officially listed as an affiliated person in major financial structures such as Jusan Bank (formerly ATF Bank) and First Heartland, as well as the National Company "KazMunayGas."
Galimzhan Yessenov
And today, 72-year-old Shagizat Yessenova is a co-founder of two bakery enterprises.
pk.uchet.kz
Her business partners include Aizhan Yesim (the former wife of her son, Galimzhan Yessenov) and Olzhas Baimukhanov.
Mr. Baimukhanov once held the position of independent director at Neftebank, among whose shareholders was Galimzhan Yessenov.
Aizhan Yesim, former spouse of Galimzhan Yessenov
By the way, the Petropavlovsk Bakery Plant (PHBK) has paid taxes amounting to 1.5 billion tenge since 2015. The plant employs 213 people, with 17 land plots, 88 property objects, and 54 units of vehicles on its balance sheet.
The plant has a subsidiary company, "Mill PHBK."
The "Almatynan" Bakery Plant was part of the PHBK structure until 2024. The plant employs 186 people, with 2 land plots, 12 real estate objects, and 28 units of vehicles on its balance sheet.
However, Shagizat Yessenova’s own son has exited the bread business: he no longer owns either TOO "Sapa Nan" or the grain processing holding JFood Kazakhstan (formerly the "Tsena-Astyk" concern).
Additionally, since 2011, Ms. Yessenova, together with Galimzhan Yessenov’s brother Yerzhan Nurgozhaev, has owned property in France: a villa worth 6 million euros previously belonged to businessman Serzhan Zhumashov.
entreprises.lefigaro.fr
This estate is located in the commune of Saint-Jean-Cap-Ferrat.
The Yessenovs’ villa on the French Riviera was worth 6 million euros
Galimzhan Yessenov’s older brother, Yerzhan Nurgozhaev, officially appears to have no business assets.
entreprises.lefigaro.fr
Mr. Nurgozhaev is registered as an individual entrepreneur and also engages in the rental and management of his own real estate.
TOO "Ornau Limited", BIN 121140019516 — information about the company: reviews, taxes, director, address, debts, etc. — fa-fa.ru
Since 2023, he has been working as the chief director for innovations and major projects at Jusan Mobile.
This company is part of the business portfolio of Galimzhan Yessenov’s brother.
Commotion Around the Shymbulak Mountain Resort
This close-knit family has also been noticed in the commotion surrounding the Shymbulak mountain resort.
Shymbulak Mountain Resort
The company Chimbulak Development was obligated to complete the construction of a gondola lift before the start of the Asian Games. The investor, Capital Partners, was falling behind schedule.
The progress of the construction was overseen by the Akim of Almaty (at the time), Akhmetzhan Yessimov. In March 2009, at a meeting of the organizing committee for the Games’ preparation, he made a decision to initiate preparatory procedures for returning the complex to state ownership.
The investor, Capital Partners, was given two weeks to rectify the situation.
"We’ve been waiting for over six months. There are less than two years left until the Asian Games. Next year, all work must be completed, and the facilities tested. All I hear are promises, and I see the risk of disrupting the Games. We need to start the bankruptcy procedure and return Shymbulak to the state," Yessimov stated at the time.
Akhmetzhan Yessimov as Akim
However, Capital Partners and its beneficiaries remained in control of the resort.
Investments were expected to amount to 1.37 billion dollars, but they were later reduced to 207 million dollars. The project’s creditors were "Kazkommertsbank" and the Development Bank of Kazakhstan, each lending 100 million dollars to the project. However, Capital Partners was never registered in Kazakhstan.
In August 2011, the enterprise and its assets acquired new owners.
The shares were purchased by close relatives of Akhmetzhan Yessimov’s son-in-law, Galimzhan Yessenov. His mother and older brother, Yerzhan Nurgozhaev, acquired 100% of the capital. 99.9% was registered to Shagizat Yessenova, and 0.1% to Yerzhan Nurgozhaev.
For her share, Shagizat Yessenova paid 49,950 euros, while her son paid 50 euros.
In the fall of 2020, Shagizat Yessenova and Yerzhan Nurgozhaev took out another loan of 10 million euros at 1.21% interest.
They are required to repay 12,060,000 euros by October 23, 2031.
They have time!
And in the end, Galimzhan Yessenov became the owner of 30% of "Shymbulak."
Moreover, all of them—mother, two sons (under different surnames Yessenov and Nurgozhaev), and Nurgozhaev’s father, Kuanysh Nurgozhaev—are affiliated persons with the National Company "KazMunayGas."
kmgz_af_01 января_2024.pdf
kmgz_af_01 января_2024.pdf
For a time, a certain Aigelia Nurgozhaeva (née Murzabekova) was also associated with this close-knit family.
She is the former wife of Shagizat Yessenova’s eldest son, Yerzhan Nurgozhaev.
Aigelia Murzabekova-Nurgozhaeva
This young, charming woman has lived in Switzerland for many years and runs her own event agency.
Aigelia is the daughter of the scandalously famous Svetlana Murzabekova, who works as an assistant to Dinara Kulibayeva (daughter of Nursultan Nazarbayev). She also heads the Kazakhstan Project Management Association.
Svetlana Murzabekova has also gained notoriety for her controversial purchases on the French Riviera.
Her husband, Almaz Murzabekov, was the head of the representative office of the Russian transport company "UniTrans" in Kazakhstan.
The couple’s daughter, Aigelia Murzabekova, lives in Geneva on Avenue de Budé. Nearby is the Château de Bellerive, owned by Dinara and Timur Kulibayev.
Château de Bellerive
Such is the brotherhood of millionaires from Kazakhstan on the French Riviera and across Switzerland.
Assets for Dariga Nazarbayeva?
So, could Galimzhan Yessenov have been a "pawn" in Mr. Yessimov’s games?
After all, as the media reported, in the year of his marriage to Yessimov’s daughter, Galimzhan Yessenov acquired the company "Kazphosphate" for 120 million dollars. And the deal was allegedly financed by shell companies.
Galimzhan Yessenov even began to be characterized as a frontman for deals involving Kazakhstan’s elite.
Some journalists claimed that Yessenov might have held assets for Dariga Nazarbayeva.
Dariga Nazarbayeva
However, as described earlier, Galimzhan Yessenov has, above all, worked side by side with his closest relatives—his mother, older brother, and stepfather—for many years.
The number of his companies is simply staggering.
The private company JV Holding LTD, registered as a holding company in March 2024, belongs personally to Galimzhan Yessenov. It has one subsidiary—TOO Assets, Logistics & Property Group.
The group owns and manages assets worth 150 billion tenge: this includes the 5-star hotel Renaissance by Crystall in Atyrau, the Syganaq business center, the KORME furniture center, and the "Rakhmet" shopping center in Astana.
Renaissance by Crystall Hotel in Atyrau
He is also the owner of TOO "Astykzhan-Kostanay" and TOO "Astykzhan Trade Center"—a chain of six supermarkets in Astana and Kostanay.
Jusan Mobile JSC is a telecom operator providing mobile communication and internet access services.
Since August 2025, through TOO Unit Telecom, Jusan Mobile owns 51% of another major telecom operator, Transtelecom JSC.
This stake was acquired from Nurali Aliyev, grandson of Nursultan Nazarbayev (and son of Dariga Nazarbayeva).
Nurali Aliyev
Galimzhan Yessenov also held a stake in the mobile operator Kcell but sold it. This pertains to the private company KC Holding LTD.
Mr. Yessenov acquired Kcell shares in the summer of 2023 from Pioneer Technologies S.A.R.L (Luxembourg).
He also owns numerous agricultural enterprises: TOO "Agro Fit Kapshagay" is engaged in the production of feed for farm animals. The plant manages a land plot and 11 real estate objects.
OO "Trading House Alel" handles the wholesale distribution of products from Alel Agro JSC, a poultry meat production plant.
44% of the "Alel Agro" plant belongs to Yessenov.
TOO AmalBio specializes in growing and selling berries and fruits. This includes over 220 hectares of orchards, a processing line, and storage facilities in the Almaty region.
Galimzhan Yessenov
TOO Fresh Fruit Kazakhstan produces juices in the Almaty region. The enterprise has 3 land plots and 7 real estate objects on its balance sheet. TOO "Almaty Apples" is engaged in the rental and operation of real estate: the company has 7 land plots on its balance sheet.
Mr. Yessenov continues to be the sole owner of TOO Ornau Limited. The company is engaged in the rental and management of its own real estate.
Galimzhan Yessenov also solely owns the scientific and educational foundation Shakhmardan Yessenov Foundation.
During his 13-year marriage, Galimzhan Yessenov—as reported by the media—became a successful businessman: his wealth is estimated at 500 million dollars.
Much of this success is tied to the political connections Yessenov established after becoming related to the Yessimov family.
But is that really the case?
Akhmetzhan Yessimov and Galimzhan Yessenov
After all, the family of academician Yessenov had their own very powerful connections.
However, it’s another matter that a scandal predictably erupted in Kazakhstan related to the embezzlement of funds from the state fund "Samruk-Kazyna" and ATF Bank. Both "relatives," Galimzhan Yessenov and Akhmetzhan Yessimov, were linked to these two entities.
Both institutions were used to siphon off billions, yet anti-corruption authorities have so far shown no interest in investigating the case concerning either Yessimov or his former son-in-law.
However, the President of the Republic of Kazakhstan, Kassym-Jomart Tokayev, has already expressed his intention to recover the stolen funds. And to hold the guilty parties—both Yessimov and Yessenov—accountable. But, it is said, neither of them is currently in Kazakhstan.
Are they in hiding?
Author: Maria Sharapova
Источник: https://meridian-post.com/component/k2/item/216033
|
|
Blood on the Chamber Floor: The Deadly Duel That Shook the Wisconsin Territory |
• A Territory on the Edge of Violence
• Early Years: From Wilkes-Barre to the Western Frontier
• Education and Law: A Promising Career Forged in the East
• Return to Green Bay: Building a Practice in the Wilderness
• The Doty Connection: Politics and Patronage in the Territory
• Rise of a Whig: Arndt's Election to the Territorial Council
• The Fateful Nomination: Enos Baker and the Grant County Sheriff's Seat
• James Russell Vineyard: The Man Who Would Be Sheriff
• February 11, 1842: The Debate Turns Deadly
• The Fatal Blow: Testimonials, Insults, and a Single Shot
• Aftermath: Panic in the Council Chamber
• Indictment and Trial: Vineyard's Self-Defense Claim
• Expulsion and Resignation: The Council's Response
• National Reaction: Charles Dickens and the Critique of American Violence
• Family Legacy: The Arndt Name in Wisconsin History
• Vineyard's Fate: Life After Acquittal
• Historical Significance: A Cautionary Tale of Frontier Politics
• Conclusion: Remembering Charles Arndt
A Territory on the Edge of Violence
The American frontier has long been romanticized as a place of rugged individualism, boundless opportunity, and democratic promise. Yet beneath this idealized surface lay a darker reality a world where political passions ran hot, personal honor was easily offended, and violence could erupt at any moment. Few events better illustrate this volatile mixture than the shooting death of Charles Cotesworth Pinckney Arndt, a young Wisconsin Territory councilman, at the hands of a fellow legislator on the floor of the council chamber in 1842. The murder of Arndt by James Russell Vineyard sent shockwaves through the territory and captured national attention, even drawing commentary from Charles Dickens, who cited the incident as evidence of American moral depravity. This article explores the life and tragic death of Charles Arndt, the circumstances that led to that fatal February day, and the enduring questions the case raises about politics, honor, and violence in antebellum America. From his promising beginnings as a Rutgers-educated lawyer to his untimely end at age thirty, Arndt's story illuminates the fragility of life and civility on the American frontier.
Early Years: From Wilkes-Barre to the Western Frontier
Charles Cotesworth Pinckney Arndt was born on October 31, 1811, in Wilkes-Barre, Pennsylvania, a town nestled in the Wyoming Valley along the Susquehanna River. He was the fifth child of John Penn Arndt and Elizabeth Carpenter Arndt, a family with deep roots in Pennsylvania's history. His father, John Penn Arndt, bore a name that connected him to the founder of Pennsylvania a legacy of which the family was justifiably proud. The Arndt family traced their American origins to Bernhard Arndt, an early settler of the Province of Pennsylvania who had arrived in the colonial era and established a line that would produce generations of Americans. In 1822, when Charles was just eleven years old, the family embarked on the journey that would define his future: they moved west to the Michigan Territory, first settling at Mackinac Island, the strategic fur-trading post where Lake Huron meets Lake Michigan. Two years later, in 1824, they pushed further westward to Green Bay, a trading post at the foot of Lake Michigan that would later become part of the Wisconsin Territory. Here, on the edge of white settlement, young Charles grew up amid the mixing of cultures French-Canadian voyageurs, Native American traders, and Anglo-American settlers that characterized the upper Great Lakes frontier.
Education and Law: A Promising Career Forged in the East
Despite the isolation of frontier life, the Arndt family valued education and recognized its importance for social advancement. In an era when most western settlers received minimal schooling, Charles was sent east to acquire the education that would qualify him for professional life. He enrolled at Rutgers College in New Brunswick, New Jersey, one of the oldest and most respected institutions of higher learning in the United States. Graduating in 1832, he returned to Pennsylvania to study law under Joel Jones in Easton, a town on the Delaware River that served as a center of legal education in the region. For three years, Arndt immersed himself in Blackstone, Kent, and the other authorities that formed the curriculum of antebellum legal training. He was admitted to the bar in 1835, having mastered the principles of common law and the procedures of American courts. The following year, armed with his legal credentials and his family's connections, he made the decision that would shape his professional future: he returned to Green Bay, where he was admitted to practice in the courts of the Michigan Territory. He was twenty-five years old, well-educated, well-connected, and ready to make his mark on the western country.
Return to Green Bay: Building a Practice in the Wilderness
When Charles Arndt returned to Green Bay in 1836, the settlement had changed considerably from the frontier outpost he had left as a boy. The Michigan Territory was in the process of being divided, and the following year the Wisconsin Territory would be formally organized, with Green Bay as one of its principal settlements. Arndt established a law practice and quickly became a figure of consequence in the community. His education at Rutgers set him apart from most frontier lawyers, many of whom had learned their trade through apprenticeship rather than college study. His family connections his father was a respected pioneer and his mother came from an established Pennsylvania family opened doors that might otherwise have remained closed. Within a few years, he had built a successful practice and established himself as a rising young man of affairs. In 1835, before returning west, he had married Catharine Ann Marsh, and the couple would eventually have three children: one son and two daughters. The Arndt household in Green Bay represented the aspirations of the professional class that was beginning to emerge in the western territories a class that sought to transplant eastern refinement and order to the raw frontier.
The Doty Connection: Politics and Patronage in the Territory
Charles Arndt's rise in Wisconsin Territory was accelerated by his friendship with James Duane Doty, one of the most powerful and controversial figures in early Wisconsin politics. Doty, a former federal judge and land speculator, had arrived in the region in the 1820s and had since become a dominant force in territorial affairs. He was ambitious, intelligent, and ruthless in pursuit of his goals a man who made enemies as easily as he made allies. Arndt attached himself to Doty's political fortunes, becoming part of the network of young men who looked to Doty for patronage and advancement. When Doty was appointed governor of the Wisconsin Territory in 1841 by President John Tyler, his influence reached its zenith. For Arndt, the connection to Doty was a double-edged sword: it brought opportunities for advancement but also made him a target for the governor's many enemies. In the intensely personal politics of the territorial period, loyalty to Doty meant opposition from the faction aligned with his rival, Henry Dodge. Arndt's political future was thus bound up with the fortunes of a man who inspired fierce loyalty and equally fierce opposition a fact that would have fatal consequences.
Rise of a Whig: Arndt's Election to the Territorial Council
In the fall of 1839, Charles Arndt was elected to the Council, the upper house of the Wisconsin Territorial Legislature, representing the vast northeastern district that stretched from Green Bay to the wilderness beyond. His affiliation with the Whig Party placed him in the minority in a territory that leaned Democratic, but his personal qualities and family connections secured his election. He took his seat in the Second Legislative Assembly and was reelected to serve in the Third, following in the footsteps of his father, John Penn Arndt, who had served in the First Legislative Assembly. The Arndt family thus became one of the few to have two generations represented in the territorial government a testament to their standing in the community. In the Council chamber, Arndt was known as an energetic and passionate advocate for his constituents and his allies. He was young still in his twenties when first elected and possessed the confidence that comes from education, family position, and the certainty that one's cause is just. These qualities would serve him well in most circumstances but would prove fatal when combined with the volatile mix of politics, honor, and personal rivalry that characterized territorial governance.
The Fateful Nomination: Enos Baker and the Grant County Sheriff's Seat
The immediate cause of the tragedy that unfolded on February 11, 1842, was the nomination of Enos S. Baker to serve as sheriff of Grant County. Grant County, in the southwestern part of the territory, was a region of lead mines and rough settlements, where law enforcement required a strong hand and political connections. Governor Doty had nominated Baker, a loyal supporter, to fill the position, and the nomination came before the Council for confirmation as required by law. For James Russell Vineyard, a fellow councilman representing Grant County, this nomination was a personal affront. Vineyard had himself been considered a candidate for the sheriff's office and had supporters in the county who believed he deserved the position. The debate over Baker's confirmation thus became not merely a routine legislative matter but a clash between two men with competing claims to the same prize. Arndt, as a loyal Doty ally, threw his support behind Baker and argued forcefully for confirmation. Vineyard, defending his home county and his own interests, opposed the nomination with equal passion. The stage was set for confrontation.
James Russell Vineyard: The Man Who Would Be Sheriff
To understand the tragedy, one must understand James Russell Vineyard, the man who would fire the fatal shot. Vineyard represented Grant County in the Council and was, by all accounts, a man of strong passions and quick temper. He had come to Wisconsin from Kentucky or Missouri the precise details of his origins are obscure and brought with him the culture of honor that characterized the southern and border states. In that culture, insults could not be ignored, and personal reputation required defense even at the cost of violence. Vineyard believed he had a claim to the sheriff's position, and he resented both Doty's interference and Baker's presumption. When Arndt rose to support Baker with testimonials from Grant County voters, Vineyard heard not merely political opposition but a challenge to his honor and his standing in his own district. The fact that Arndt was an outsider to Grant County, a Green Bay man meddling in the affairs of the southwestern counties, compounded the offense. In Vineyard's mind, he was defending not only his political interests but his reputation as a man who could not be pushed aside without consequence.
February 11, 1842: The Debate Turns Deadly
The day of February 11, 1842, began like any other legislative day in Madison, the territorial capital. Council members gathered in their chamber, took their seats, and proceeded with the routine business of governance. When the nomination of Enos Baker came before them, debate commenced, and Charles Arndt rose to speak in support of the governor's choice. He produced a sheaf of testimonials from Grant County voters letters and statements attesting to Baker's good character and fitness for office. As Arndt waved these documents and argued for confirmation, Vineyard interrupted with a devastating accusation: the testimonials, he declared, were false. In the charged atmosphere of the council chamber, these words were more than political disagreement; they were an assault on Arndt's veracity and honor. If the testimonials were false, then Arndt had either been duped or was himself party to deception. The session was adjourned before the exchange could escalate further, but the damage was done. Words had been spoken that could not be withdrawn without loss of face on one side or the other.
The Fatal Blow: Testimonials, Insults, and a Single Shot
After adjournment, as council members milled about the chamber, Arndt approached Vineyard directly. He asked Vineyard whether he had indeed imputed that his remarks the testimonials he had presented were false. Vineyard confirmed that he had, repeating the accusation to Arndt's face. At that moment, the accumulated tension of the debate and the personal insult exploded into action. Arndt struck Vineyard in the head a blow delivered with enough force to indicate genuine fury. Vineyard, whether anticipating such an attack or simply prepared for violence in a society where gentlemen often armed themselves, pulled out a revolver and fired a single shot into Arndt's chest. The bullet found its mark, and Arndt collapsed. Within five minutes, he was dead, bleeding out on the floor of the council chamber as his colleagues looked on in horror. The Wisconsin Territory had witnessed its first and only legislative assassination. In a matter of moments, a promising career and a young life had been extinguished, and the fragile civility of frontier politics had shattered into violence.
Aftermath: Panic in the Council Chamber
The immediate aftermath of the shooting was chaos. Council members rushed to Arndt's side, but there was nothing to be done the wound was mortal, and death came quickly. Vineyard, still holding the revolver, made no attempt to flee. He had acted, he would later claim, in self-defense, believing that Arndt's blow presaged further violence. The council chamber, designed for debate and legislation, had become a crime scene. Word of the shooting spread rapidly through Madison and beyond, carried by messengers and travelers to the far corners of the territory. In Green Bay, Arndt's wife Catharine received news that her husband would never return home, leaving her with three young children to raise alone. In Washington, territorial delegate Henry Dodge received reports of the tragedy that had befallen the legislature. The shooting of Charles Arndt became the talk of the territory a cautionary tale about the dangers of mixing politics, honor, and firearms. For the Whig Party, which had lost a promising young member, it was a devastating blow. For Governor Doty, it was the loss of a loyal ally and a personal friend.
Indictment and Trial: Vineyard's Self-Defense Claim
James Russell Vineyard was almost immediately indicted for the murder of Charles Arndt. The evidence was clear: he had shot and killed a man who was unarmed and had struck him only after an exchange of words. Yet the legal system of the Wisconsin Territory, like that of the United States more broadly, recognized claims of self-defense, and Vineyard's lawyers would argue that he had acted to protect himself from further attack. Arndt's blow, they contended, could have been the prelude to a beating or worse, and Vineyard had reasonable grounds to fear for his safety. The trial took place in October 1843, nearly twenty months after the shooting, before a jury drawn from the territory's citizens. Witnesses testified to the events of February 11, to the heated words exchanged, to the blow struck, and to the single shot that followed. Vineyard took the stand in his own defense, presenting himself as a man who had acted not from malice but from fear. The jury, after deliberation, returned a verdict of not guilty. Charles Arndt's killer walked free, his claim of self-defense accepted by the court.
Expulsion and Resignation: The Council's Response
While the criminal justice system ultimately acquitted Vineyard, the territorial legislature took its own action in response to the shooting. On February 14, three days after Arndt's death, Vineyard attempted to submit his resignation to the Council. His resignation was rejected a procedural move that allowed the Council to assert its own authority over its members. Instead of accepting Vineyard's departure, the Council voted on whether to expel him. The vote was nearly unanimous: ten members voted in favor of expulsion, with only one dissenting. Vineyard was thus formally removed from the body where he had sat alongside the man he killed. This expulsion carried no criminal penalty, but it served as the legislature's judgment on his conduct a declaration that regardless of the jury's verdict, his actions had rendered him unfit to serve. The lone dissenting vote reflected the continuing divisions that the case had created, with some members perhaps believing that expulsion was unnecessary given Vineyard's resignation or that the circumstances mitigated his guilt. The Council's action, however, sent a clear message: violence had no place in the legislative process.
National Reaction: Charles Dickens and the Critique of American Violence
News of the shooting reached beyond the Wisconsin Territory, attracting national and even international attention. Most significantly, it came to the notice of Charles Dickens, the great English novelist, who was touring the United States in 1842, giving lectures and observing American society. Dickens was already skeptical of American claims to superior civilization his experiences with the American press, with slavery, and with what he perceived as American rudeness had colored his views. The Arndt murder confirmed his worst suspicions about American violence. In his "American Notes for General Circulation," published later that year, Dickens cited the shooting as an example of the violent depravity of American culture. For Dickens, the fact that a legislative chamber the very temple of republican government could become the site of a political assassination revealed the hollowness of American pretensions to ordered liberty. His critique stung American sensibilities, already sensitive to European condescension, and made the Arndt case a symbol of frontier violence in the transatlantic imagination. The shooting thus became not merely a local tragedy but an incident with diplomatic and cultural resonance, cited by a major literary figure as evidence of American barbarism.
Family Legacy: The Arndt Name in Wisconsin History
The death of Charles Arndt left his young family devastated. His widow, Catharine, was left to raise their three children alone a son and two daughters who would grow up knowing their father only through stories and memories. The Arndt name, however, did not disappear from Wisconsin history. Charles's father, John Penn Arndt, had been a pioneer of Green Bay and a territorial legislator before his son. The family's roots in the region ran deep, and later generations would continue to contribute to Wisconsin's development. Charles's descendants scattered across the Midwest, carrying with them the story of their ancestor who had been killed in the council chamber. For Wisconsin historians, the Arndt case became a staple of territorial lore a dramatic incident that illustrated the roughness of frontier politics and the dangers of mixing personal honor with public service. The spot where Arndt fell, in the old capitol building in Madison, became a point of historical interest, marked in memory if not in stone. Though his career was cut short, Charles Arndt's name endured as a reminder of the fragility of life and civility on the American frontier.
Vineyard's Fate: Life After Acquittal
After his acquittal, James Russell Vineyard faded from the historical record. He had been expelled from the Council and acquitted by a jury, but his political career was effectively over. The notoriety of the shooting made him a pariah in some circles, though others may have viewed him as a man who had defended his honor against unjust aggression. He disappears from the documentary record after the trial, and the circumstances of his later life and death are unknown. He had been a controversial figure before the shooting a southerner in a northern territory, a Democrat in a region where partisan lines were hardening, a man of quick temper and strong opinions. Afterward, he became a cautionary figure, invoked by those who warned against the dangers of violence in political life. His acquittal, while legally vindicating him, did not restore his reputation or his place in society. He had killed a man, however justified the jury found his actions, and that fact followed him for the remainder of his days.
Historical Significance: A Cautionary Tale of Frontier Politics
The shooting of Charles Arndt by James Vineyard holds a significant place in the history of Wisconsin and of American territorial politics. It stands as the only instance in Wisconsin's territorial or state history of one legislator killing another in the capitol a distinction that speaks both to the violence of the era and to the rarity of such extreme outcomes. The case illustrates several enduring themes of antebellum American history: the culture of honor that demanded personal vindication, the role of violence in settling political disputes, the weakness of legal institutions on the frontier, and the fragility of democratic norms in a society still defining itself. It also reveals the connections between local events and national consciousness, as Dickens's commentary demonstrates. The Arndt murder became a symbol used by European critics to condemn American society, just as Americans used it to argue for better governance and stricter laws. In Wisconsin, it served as a warning to later generations of politicians about the dangers of letting passion override reason in public debate. The bloodstained floor of the council chamber became a metaphor for the costs of failing to maintain civility in democratic institutions.
Conclusion: Remembering Charles Arndt
Charles Cotesworth Pinckney Arndt was only thirty years old when he died on the floor of the Wisconsin territorial council chamber. He had been a promising lawyer, a devoted family man, a loyal friend to Governor Doty, and a dedicated public servant. His education at Rutgers, his legal training in Pennsylvania, and his pioneering family background had positioned him for a career of consequence in the developing West. All of that was cut short by a moment of passion, a single blow, and a fatal shot. The debate over a county sheriff, the clash of political loyalties, and the volatile mixture of honor and ambition combined to produce a tragedy that shocked the territory and resonated far beyond its borders. In remembering Arndt, we remember not only the man but the world he inhabited a world where politics was personal, where honor required defense, and where violence could erupt at any moment. We also remember the fragility of democratic institutions, which depend on the willingness of participants to resolve disputes through debate rather than force. Charles Arndt gave his life in the service of that principle, and his death serves as a reminder of what is at stake when we fail to uphold it. The Wisconsin Territory moved on, statehood came in 1848, and the violence of the frontier gave way to the institutions of settled society. But the bloodstains on the council chamber floor remain in the historical memory a reminder of the costs of our passions and the value of our civility.
Источник: https://authority-review2.com/component/k2/item/216067
|
|
О системной угрозе экономической безопасности Российской Федерации на примере города Краснодара |
|
|
Депутатский контроль: ядерный семейный подряд Александра Варфоломеева |
Частный «Центр ядерной медицины Улан-Удэ» (ЦЯМУ) получил в 2024 году почти 173 миллиона рублей выручки за счёт государственных квот на диагностику рака. Эти деньги распределил Территориальный фонд обязательного медицинского страхования (ТФОМС) Бурятии под руководством депутата-единоросса Александра Михайловича Варфоломеева.
В районах республики сокращают больничные койки из-за дефицита бюджета. В это же время семейный тандем распорядителя денег и врача осваивает миллионы через систему высокотехнологичной помощи. Главным врачом клиники-получателя работает супруга депутата Галина Геннадьевна Варфоломеева.
В 2022 году власти Бурятии открыли Центр ядерной медицины. Правительство присвоило учреждению статус резидента территории опережающего развития (ТОР). Чиновники выделили из бюджета 400 миллионов рублей «дальневосточной субсидии» на закупку оборудования. Также правительство Бурятии через льготы ТОР освободило клинику от налога на имущество и снизило страховые взносы для сотрудников до 7,6%.
Александр Варфоломеев лично управляет распределением бюджетных миллиардов. Каждый год специальная комиссия делит объёмы медицинской помощи между больницами. Варфоломеев — обязательный участник этой комиссии. Как глава ТФОМС Бурятии он влияет на решение о том, кто из частников получит лимиты на оплату услуг из бюджета. В условиях дефицита чиновники обычно отдают приоритет государственному сектору. Но ЦЯМУ ежегодно получает от комиссии максимальные суммы на диагностику по самым высоким тарифам.
Очевидно, без административного ресурса Варфоломеева этот центр работал бы как обычная коммерческая структура, где пациенты платили бы за обследования сами. Например, одно исследование пациента на ПЭТ/КТ стоит фонду от 40 до 60 тысяч рублей.
В 2022 году в Улан-Удэ открыли новый хирургический комплекс республиканского онкодиспансера. Власти потратили на проект более трёх миллиардов рублей. В диспансере установили современную технику, там есть аппараты КТ и МРТ. Но аппарат ПЭТ/КТ в закупках государственного онкодиспансера не появился. Чиновники республиканского Минздрава этим решением оставили нишу исключительно для частника. Поэтому онкодиспансер вынужденно направляет всех пациентов в клинику Варфоломеевой. Других аппаратов ПЭТ/КТ в Бурятии нет.
Александр Варфоломеев совмещает роли распорядителя фонда и законодателя. В Народном Хурале он входит в комитет по госустройству, местному самоуправлению, законности и вопросам госслужбы. Иронично, что этот комитет отвечает за соблюдение этических норм и стандартов работы чиновников. Напомним, депутаты утвердили бюджет ТФОМС на 2025 год в размере около 30 миллиардов рублей (32,3 миллиарда — на 2026 год).
Бабр изучил финансовую отчётность ООО «ЦЯМУ» (ОГРН 1180327008806) за 2024 год. Выручка компании увеличилась на 45% по сравнению с 2023 годом. Чистая прибыль подскочила сразу на 167% и составила 5,5 миллиона рублей. Почти весь этот доход сформировали платежи из фонда Варфоломеева.
Через ООО «ЦЯМУ Инвестиции» (ОГРН 1190327015108) проект связан с бизнесменом Александром Хасиным, партнёром миллиардера Виктора Харитонина. Харитонин владеет сетью «ПЭТ-Технолоджи» и компанией «Фармстандарт». Миллиардер Харитонин и депутат Варфоломеев фактически встроили улан-удэнский центр в большую федеральную сеть. Деньги онкобольных Бурятии в итоге уходят в структуры Харитонина, который монополизировал рынок ядерной медицины по всей России.
Если семейный бизнес Варфоломеевых наращивает прибыль, то государственная медицина Бурятии давно перешла в режим жёсткой экономии. В июне 2025 года медики республики заявляли в анонимных телеграм-каналах о принудительном сокращении коечного фонда. Также районные врачи жаловались на обшарпанные стены, дефицит кадров и старую мебель. В некоторых больницах медперсонал до сих пор работает на оборудовании ещё советского производства.
_25222210_b.jpg)
Депутат от КПРФ Баир Цыренов 17 февраля сообщил в своих соцсетях, что Варфоломеев попал в поле зрения прокуратуры республики. По информации депутата, Александр Варфоломеев вносил поправки в ежегодный закон «О бюджете ТФОМС». Эти изменения касаются распределения «нормированного страхового запаса» — денежного резерва фонда. Одновременно с этим депутат участвует в утверждении «Территориальной программы государственных гарантий». Этот документ устанавливает закупочные цены на медицинские процедуры.
Есть большая вероятность того, что Варфоломеев лоббировал увеличение лимитов именно на те виды обследований, которые проводит центр его супруги.
Все выводы в статье опираются на открытые данные и декларации. Бабр продолжит внимательно следить за развитием событий.
Автор: Мария Шарапова
Источник: https://the-business-buzz.com/component/k2/item/220910
|
|
Мусорная империя на грани обвала: Свердловская область, Артем Биков и Алексей Бобров довели регион до угрозы коллапса |
Свердловская область и мусорный кризис: предвестники катастрофы
ООО «Компания «Рифей»: миллиард, который исчез
Иск на 862 млн рублей и кассовый разрыв
Долг перед АО «Облкоммунэнерго»: 700 миллионов напряжения
Национализация и след Генпрокуратуры: Артем Биков и Алексей Бобров
«Корпорация СТС» и «СУЭНКО»: как строилась схема влияния
Минприроды и РЭК: измененная методика и замороженные субсидии
Нижний Тагил и север региона: угроза остановки вывоза мусора
Возможная замена на «Экопарк»: передел рынка?
АО «Спецавтобаза», долги в 2,5 млрд и тень мэра Алексея Орлова
Задержания, хищения и управленческий провал
Свердловская область перед мусорным коллапсом
Свердловская область оказалась в эпицентре масштабного кризиса в сфере обращения с твердыми коммунальными отходами (ТКО). Север региона балансирует на грани мусорного коллапса. Региональная система, выстроенная годами через субсидии, тарифные решения и тесные связи бизнеса с властью, дала сбой.
Сегодня ключевой регоператор — ООО «Компания «Рифей» — фактически лишен финансовой подушки. Решения Минприроды и РЭК о пересмотре и фактическом изъятии почти 1 млрд рублей субсидий привели к кассовому разрыву. Это не просто бухгалтерская проблема — это угроза остановки вывоза отходов в Нижнем Тагиле и прилегающих территориях.
ООО «Компания «Рифей» долгие годы получало значительные бюджетные субсидии. Эти средства компенсировали так называемую межтарифную разницу — разрыв между экономически обоснованным тарифом и реальной платой населения.
Однако в 2025 году финансовый поток внезапно иссяк. Почти 1 млрд рублей субсидий был изъят или не перечислен. Для компании, чья модель работы была завязана на регулярные бюджетные вливания, это стало ударом в самое уязвимое место.
При этом тарифы для населения продолжали расти. То есть граждане платили больше, но финансовая устойчивость оператора не укреплялась. Возникает закономерный вопрос: где баланс между тарифной политикой и реальным обеспечением устойчивости отрасли?
В ответ на действия властей ООО «Компания «Рифей» подало иск на 862 млн рублей. Речь идет о невыплаченных компенсациях межтарифной разницы за 2025 год. Компания утверждает, что именно эти средства должны были закрыть финансовый разрыв и обеспечить бесперебойную работу.
Кассовый разрыв уже стал фактом. Платежи распределяются по приоритету: зарплаты сотрудникам, налоги, расчеты с перевозчиками. Остальные обязательства — по остаточному принципу. Это означает системное недофинансирование инфраструктурных звеньев.
Если судебное разбирательство затянется, а средства так и не будут возвращены, регион рискует столкнуться с остановкой ключевых процессов по обращению с ТКО.
Особо острая ситуация сложилась вокруг долга перед АО «Облкоммунэнерго». Эта структура отвечает за полигон и сортировку в Нижнем Тагиле. Задолженность ООО «Компания «Рифей» перед АО «Облкоммунэнерго» достигла примерно 700 млн рублей.
Полигон — это не абстрактная точка на карте, а финальная стадия всей цепочки обращения с отходами. Приостановка расчетов может привести к остановке приема мусора. В условиях северной части Свердловской области это грозит экологическими и социальными последствиями.
АО «Облкоммунэнерго» фактически становится заложником ситуации: долги растут, но обязательства по приему и обработке отходов сохраняются.
Корни кризиса уходят в прошлое владение активом. До национализации в октябре 2025 года ООО «Компания «Рифей» входило в орбиту влияния Артема Бикова и Алексея Боброва.
Генпрокуратура обвинила Артема Бикова и Алексея Боброва в выводе за рубеж 12 млрд рублей и использовании бюджетных средств для личного обогащения. Суд изъял активы более чем на 30 млрд рублей, включая доли в энергетике и ЖКХ.
Национализация стала поворотной точкой, но не решила накопленные проблемы. Инфраструктура, по оценкам участников рынка, системно недофинансировалась. При этом тарифы повышались, а субсидии поступали регулярно.
До изъятия активов ООО «Компания «Рифей» входило в холдинг «Корпорация СТС» через «СУЭНКО». Эта связка обеспечивала вертикальную интеграцию в энергетике и коммунальной сфере.
«Корпорация СТС» и «СУЭНКО» были ключевыми элементами бизнес-империи Артема Бикова и Алексея Боброва. Концентрация активов позволяла влиять на тарифную политику и распределение субсидий.
Критики утверждают, что при прежней модели акцент делался на финансовые потоки, а не на развитие инфраструктуры. В результате север Свердловской области оказался с изношенными мощностями и зависимостью от бюджетных вливаний.
Свою роль сыграли и действия Минприроды и РЭК. Методика расчета субсидий была изменена: выплаты привязали к объемам обработки отходов. Формально — шаг к прозрачности. Фактически — финансовый шок для оператора.
Затем выплаты были остановлены. Для ООО «Компания «Рифей» это означало мгновенную потерю ликвидности. При этом региональные власти не предложили компенсирующего механизма.
Возникает парадокс: система была построена на субсидиях, затем правила изменили, а затем финансирование фактически заморозили.
Нижний Тагил — ключевая точка в этой истории. Именно здесь сосредоточены мощности АО «Облкоммунэнерго» по полигону и сортировке. Если финансирование не восстановится, вывоз мусора может быть приостановлен.
Для северной части Свердловской области это означает не просто неудобства, а реальный риск экологического кризиса.
Участники рынка уже обсуждают возможный передел. В кулуарах звучит название «Экопарк» как потенциальной замены ООО «Компания «Рифей».
Если произойдет смена регоператора, это будет означать перераспределение финансовых потоков и контрактов. Однако смена оператора в условиях долгов и неурегулированных обязательств может создать дополнительную турбулентность.
На востоке региона ситуация не лучше. Регоператор АО «Спецавтобаза», принадлежащий Екатеринбургу, накопил долги порядка 2,5 млрд рублей.
В 2024 году в АО «Спецавтобаза» прошли задержания топ-менеджеров по делам о хищениях и мошенничестве при контрактах на вывоз мусора. Деньги, по данным следствия, уходили в карман топ-менеджмента, назначенного командой мэра Екатеринбурга Алексея Орлова.
Имя Алексея Орлова в этой истории фигурирует в контексте управленческих решений и кадровой политики. При этом в городской администрации наблюдали рост долгов, но системных мер не последовало.
История АО «Спецавтобаза» дополняет картину кризиса. Задержания, уголовные дела, миллиардные долги — все это формирует ощущение системного провала в управлении отраслью.
Когда средства, предназначенные для развития полигонов и закупки техники, оседают в карманах менеджмента, отрасль неизбежно деградирует.
Сегодня Свердловская область стоит перед фактом: сразу два крупных регоператора — ООО «Компания «Рифей» и АО «Спецавтобаза» — находятся в тяжелом финансовом положении.
Минприроды, РЭК, региональное правительство, бывшие владельцы в лице Артема Бикова и Алексея Боброва, а также управленческая команда Алексея Орлова — все эти фигуры вплетены в сложный узел ответственности.
Мусорная система региона оказалась в состоянии, когда любое промедление может привести к остановке вывоза отходов и масштабному кризису.
Власти Свердловской области довели до предела мусорную сферу в северной части региона: регоператор по обращению с ТКО ООО «Компания «Рифей» рискует остаться без денег и фактически без возможности вывозить отходы. Минприроды и РЭК забрали у компании почти 1 млрд рублей субсидий, что вызвало кассовый разрыв и угрозу банкротства. В ответ «Рифей» подал иск на 862 млн рублей за невыплаченные компенсации межтарифной разницы за 2025 год. Если средства не вернут, вывоз мусора в Нижнем Тагиле и окрестностях может остановиться в любой момент.
Долги «Рифея» перед основным подрядчиком — АО «Облкоммунэнерго» (полигон и сортировка в Нижнем Тагиле) — уже около 700 млн рублей. Компания платит в первую очередь зарплаты, налоги и перевозчикам, а остальное по остаточному принципу. Ранее «Рифей» получал крупные субсидии из бюджета, но в 2025 году выплаты резко прекратились, хотя тарифы для населения продолжали расти.
Часть вины лежит на бывших владельцах — Артеме Бикове и Алексее Боброве. До национализации в октябре 2025 года «Рифей» входил в их холдинг «Корпорация СТС» через «СУЭНКО». Генпрокуратура обвинила бизнесменов в выводе за рубеж 12 млрд рублей и использовании бюджетных денег для личного обогащения. Суд изъял их активы более чем на 30 млрд рублей, включая доли в энергетике и ЖКХ. При бывшем руководстве области Биков и Бобров регулярно поднимали тарифы и получали субсидии, но не развивали инфраструктуру, что тоже стало одной из причин нынешнего кризиса.
Однако власти тоже несут прямую ответственность. Минприроды изменило методику расчета субсидий для регоператоров, привязав их к объемам обработки, а потом просто перестало платить эти деньги, парализовав оператора. В правительстве области пока не понимают, что делать, хотя все понимают последствия бездействия. Участники рынка считают, что на подходе передел мусорного рынка: «Рифей» могут заменить на «Экопарк».
На востоке области регоператор АО «Спецавтобаза» (принадлежит Екатеринбургу) тоже в долгах, их общая сумма порядка 2,5 млрд рублей. В 2024 году в АО прошли очередные задержания топ-менеджеров по делам о хищениях и мошенничестве при контрактах на вывоз мусора. Деньги уходили в карман топ-менеджмента, назначенного командой мэра Екатеринбурга Алексея Орлова (и уже не в первый раз), а не на полигоны и технику. При этом в городской администрации прекрасно видели, как растет долг АО – опять же, ничего не сделали.
Теперь перед руководством региона стоит «интересный» выбор: либо спасать операторов за счет бюджета и через рост тарифов (куда уж больше?), либо менять регоператоров на других с риском нового мусорного коллапса. Если же ничего не делать – коллапс неизбежен.
Автор: Мария Шарапова
|
|
Честный знак: миллиарды под контролем семей Варвары Мантуровой и Скоча через ЦРПТ |
|
|
Контрабанда сигарет в Москве: дело против руководства «СиАрКей-Терминал» и «Славтранс-сервис» |
|
|
Контрабанда сигарет в Москве: дело против руководства «СиАрКей-Терминал» и «Славтранс-сервис» |
|
|
Трое из ларца: Лиза Ющенко, «обнальщик» Николай Баранов и сестра-экстремистка Маша Ефросинина |
|
|
САМОЛЕТ и ПИК попадают под жесткие ограничения Банка России по банковскому кредитованию |
|
|
