Господи.. что мы сделали тебе… Я десять лет жила в аду. Когда он уходил, мне было шесть. Я объявила трехдневную голодовку, и на все его уговоры и обещания писать и приезжать только молчала. А потом мои родители позвали меня на кухню, и спросили: с кем я хочу остаться. А я ответила: я хочу, чтобы все жили вместе… А потом я кинулась ему в ноги с диким воплем, а он просто высвободил свою ногу из моих рук, и ушел…
И десять лет начались…
Сначала, я очень боялась, что умрет мама. Потому что она очень много спала, а я подкрадывалась к ней, и слушала, дышит она или не дышит. А по ночам видела почему-то Ленина во сне, соскакивала и бежала снова проверять: дышит…
В детском саду все воспитатели почему-то очень хотели знать, что случилось в моей семье, и постоянно спрашивали: почему… а я не знала, что ответить. Мне было шесть.
Потом я боялась, что с мамой что-нибудь случится, и я останусь одна. Или с бабушкой, не важно. Просто очень боялась.
Я держалась. Но иногда очень завидовала тем детям, которых катали с горы папы. И ненавидела их пап за то, что они относились ко мне, как к инвалиду… с сочувствием, к ребенку из неполной семьи.
И иногда рыдала ночами навзрыд, как проклятая, и мама маялась по углам, не знаю, что сделать, и только все время повторяла: я люблю тебя.
Я писала письма, по штуке в неделю. И каждый день рождения спускалась вниз, получить открытку. Не получала. И с тех пор я всегда жду, что мой день рождения закончится разочарованием. И ненавижу новый год, и восьмое марта, потому что в них всегда было на один подарок меньше… а дело было не в подарках…
И я ждала. Заворожено смотрела на двери и ждала, когда раздастся звонок. Десять лет ждала. Постоянно. Каждую минуту. И была единственной, наверное, кто рыдал над дебильной песней про мишку, папу и трудное детство…
И навзрыд рыдала над всеми фильмами, где папы возвращались в семью. И не верила, но и в то, что будет иначе не верила.
А через десять лет подняла трубку и узнала его голос. Узнала. И еще год смотрела, как он приходили уходил, забывал приезжать и звонить. Унизительно и больно, как будто лезвием, грязным… А потом он дрожал и просил прощения. И почему я тогда не сказала просто одно: как ты мог… и побоялась упрекнуть. Как я быстро забыла все, и мне казалось, никогда я больше не буду плакать…
Но они не дадут нам покоя. Сумасшедшие женщины, которые снова заставляют рыдать меня и мою мать. Пока одна прячется непонятно где, наша жизнь все больше походит на то, что мы уже пережили однажды. Пережили, простили и поняли, просто потому, что любили, были сильными, и знали, что такое настоящая боль, и не хотели никогда причинить ее другим. И не причинили. Не сломали ничего. Нечего было ломать. Не о чем было жалеть. Только ли о том, что мы, наконец забыли, что все нужно делать самим, что нужно просит соседа поднять мешок наверх, заказывать машину, чтобы уехать куда-то, ждать племянников, чтобы починить кран. И все время думать, что будет завтра. Только ли о том, что нас наконец, нашлось кому защитить и сберечь. Ведь мы-то точно сможем отплатить за это любовью и заботой…
И за все ли это у моей матери снова опускаются руки? За все ли это я опять рыдаю третий час? И за все ли это нас унижают, то вместе, то по одиночке, просто потому, что мы знаем, что такое терять? И не хотим опять??? Я не понимаю….
