Гораздо труднее отказаться от соблазнительного желания представить Соловьева советским Идрисом Шахом, популяризатором суфизма на Западе, а теперь и у нас, грешных. Насколько верна эта гипотеза – кто знает. Восток вообще «дело тонкое». Вот все говорят «Хайям». В переводах это длинные строчки унылой риторики. А когда читаешь транскрипцию оригинала – во рту каша от игры созвучий, звучит плотно и туго, как иврит. Вроде «во дворе трава, на траве дрова».


Меланхолия восточного стиля


Стилистика второго романа о Ходже резко отличается от первого тома

Стилистика второго романа о Ходже резко отличается от первого тома. Каждой части предпосланы медитативные абзацы, да и персонажи явно изменились. Ходжа, обретший свою любовь в заключительных главах «Возмутителя спокойствия», научился мудрости и в обхождении с супругой. Персонажи уже не монохромны, Ходжа делает добро осторожно, зная, что людям нельзя доверять всецело, любить – да, но полагаться – увы.


Сюжет также более искусен, не столь линеен, как в первом томе. Помимо привычного, хотя и уже несколько меланхолического «восточного стиля» («Базар затихнет – пестрый кипучий базар нашей жизни. Одна за другой закрываются лавки суетных мелких желаний, пустеют ряды страстей, площади надежд и ярмарки устремлений») встречаются и такие метафоры: «Удержать воспоминания – слабые оттиски, запечатленные как бы на тающем льду», или описание знакомого мне физиологического эффекта, которое я встречал только у Набокова в «Подвиге» – о «как бы плавающих перед глазами в воздухе стеклянных червячках, особенно когда приходилось ему нагибаться и снова выпрямлять спину». Особо умиляет невозможный для времени, в которое была создана книга, смысл эпизода, когда писца ругают за ошибку: вместо «факел» написал «факал».


Но самое главное – в этой книге появляются мотивы, которые с трудом можно отыскать в подцензурной советской литературе 50-х.


Ходжа беседует с нищим из братства Молчащих и Постигающих о человеческих воплощениях и их смысле, оказывается вне тела в бесплотном мире, откуда выносит правильное решение трудной задачи, рассуждает о внутренней свободе и неизбежном одиночестве в ее обретении.


В описании детства Ходжи, который был найден чудесным образом и, подобно сказочным полубогам, общался с птицами и животными на равных, встречаем такой пассаж: «Он жил в родстве со всем огромным миром вокруг, всегда чувствуя свою с ним нераздельность, как будто бы сознавая, что эфир, из которого состоит все в мире, – един и беспрерывно переливается, и никакая частица его не принадлежит никому постоянно: от солнца переходит она ко шмелю, от шмеля – к облаку, от облака – к ветру или воде, от воды – к птице, от птицы – к человеку, с тем чтобы от человека устремиться дальше, в своевечное круговращение».




«Очарованный принц» был написан в лагере, на бумаге, которую Соловьеву присылали в письмах. Отголоски заключения время от времени встречаются в повествовании. Так, вельможа, арестовав человека, думает, виноват ли он, и решает, что хоть в чем-то да виноват. Испугавшись собственных мыслей, один из героев в испуге озирается – не приметили ли по глазам, что он подумал что-то не то. «У тебя на допросах все показывают одними и теми же словами», – ворчит шах, обращаясь к подчиненному.

«Я дервиш», – говорил о себе Соловьев, отмечает его биограф Евгений Калмановский. Хотя это высказывание относится к отказу от роскоши, его вполне можно трактовать и в расширительном смысле. А та самая первая заметка в газету была подписана вполне суфийским псевдонимом – Бодрствующий.