London Suburbs



В небе над Англией


Old Street


Paul Street, RMJM


Место встречи (изменить нельзя)


Ланч...


Лариса и Настя на стриту


Small Talk


Джеймс и Лара в глубинах бара


Еще одна пара в глубине бара


Джеймс и Лара после бара


Ночные грезы на грани реальности


Shopping Mood


Shopping is Good


Oxford Street


Прикинь прикид!


Medina Court


Victoria Station


Ночной полет

Каким мир будет через 20 лет? Есть ли возможность предсказать вероятные направления развития современной цивилизации, обретающей все более глобальный характер? Или же эта глобальность будет нарушена, или даже разрушена центробежными силами человеческого сообщества?

Ответить точно на эти вопросы, разумеется, не смог бы даже сам Нострадамус, но поразмышлять "по поводу" — дело вполне возможное и даже полезное: как-никак, всякий бюджет закладывается заранее, тем более — в условиях существенных структурных сдвигов все более глобализирующейся экономики.

Общим местом стало утверждение, что индустриальная эпоха заканчивается, уступая место постиндустриальному, информационному типу производства. Соответствующим образом меняется классовая структура социума, психология потребления, способы воспроизводства общественных отношений в целом. Современная информационная экономика является своеобразной системой воспроизводства знаний как некоего "человеческого капитала" или нового, "четвертого фактора" производства (в противоположность трем факторам производства индустриальной эпохи — земле, труду и капиталу).

Становление постиндустриальных отношений, связанных с развитием информационно-коммуникационных технологий, ведет к необратимой трансформации психологии субъекта этих отношений, способствуя росту индивидуалистических навыков и прогрессирующей утере инстинкта архаичной коллективистской солидарности. Вместе с языком общественных отношений меняется экзистенциальная мотивация его носителей. В некотором смысле, здесь можно говорить о процессе приватизации общественной политики, экономические спонсоры которой составляют де-факто космополитический клуб сильных и богатых и ведут игру за пределами узконациональных интересов, способствуя тем самым институциональной интеграции глобальной бизнес-сферы.

Новый доминирующий тип экономики получил определение институционального, что является, в сущности, парафразом "корпоративного", но уже на новом витке спирали исторического развития. Главная антропогенная проблема институциональной экономики, по мысли ряда аналитиков, состоит в растущем эгоизме отдельных участников рынка, при одновременном ужесточении корпоративных задач. Т. е. мы тут опять сталкиваемся с "вечной" дилеммой личного и общественного, но уже в новом научно-технического контексте.

Сегодня главе государства модно и престижно уходить со своего поста не на пенсию, а в управленцы какой-нибудь крупной корпорации, куда даже из британских лордов стоит очередь. Однако, тот же самый процесс происходит в среде самого что ни на есть базисного среднего класса глобального капитализма: образованная элита практически всех стран мира, в подавляющем большинстве случаев, предпочтет корпоративную лояльность политической. Отсюда — рост мобильности рынка труда и усиление миграционных процессов, размывание традиционной культурной идентичности в поле новых вызовов истории.

Одним из этих вызовов, значение которого растет, является инструментальное приближение человека к программным шифрам второй сигнальной системы, а значит — к началам оперативного программирования психики. По-другому это называют "развитием технологий воспроизводства общественного сознания", или просто "хай-хьюмом" (high-hume).

В чисто техническом смысле "хай-хьюм" — это корпус новых технологий опережающего воздействия на рынок, адекватных реалиям развивающегося информационного общества. Другое название хай-хьюма — "гуманитарные технологии", целью которых является повышение скорости прогресса на единицу вложенного ресурса.

Пожалуй, главная техническая проблема современной аналитики, тем более — футурологии, обусловлена наметившимся в последние годы фундаментальным сдвигом общей парадигмы научного мышления, мутирующей от классической, через неклассическую, к постнеклассической, что предполагает, в свою очередь, повоторот от академической однозначности к междисциплинарной поливариантности. В целом, эта тема достаточно отрефлексирована в культурологическом дискурсе перехода от коллективистских паттернов модернизма к индивидуалистическим — скажем так — шизоблокам (1) постмодерна, ориентирующихся не столько на якобы общепризнанную научную истину, сколько на персоналистический инсайт.

Такое положение вещей наглядно характеризует ситуация на бирже, где, при всей исключительной математичности выдаваемых на дисплеях данных об индексах торгуемых продуктов, невозможно заранее просчитать на базе только этой, сугубо технической информации оптимальную схему успешной рыночной стратегии. Почему? Потому что за кадром системы остается по сути внесистемная мотивация участников игры.

Вопрос мотивации — это ахиллесова пята всякой смыслообразующей конструкции как манипуляции инфобитами.

Как показывают малоизвестные открытия русской физиологической школы Бехтерева-Павлова, речевое общение (т. е. воспроизводство общественного сознания) — это не только кодирование и декодирование конкретной информации. К механизмам этого общения также относятся и те психофизиологические структуры, которые, преобразуя речь, превращют ее в задачи и дирижируют всем поведением, в том числе — и прежде всего — оттормаживая все не отвечающие задаче импульсы и мотивы.

Открытая И. Павловым вторая сигнальная система (ВСС) тесно связана с механизмами первосигнальных реакций. Природное предназначение ВСС состоит в стимулировании таких действий индивида, которые не диктуются его собственной сенсорной сферой. Ее задача — торможение непосредственных первосигнальных побуждений и поступков в целях замены их действиями, не требуемых прямыми потребностями индивидуального организма. Т. е. здесь, фактически, речь идет о феномене суггестии — управлением чужим поведением на расстоянии.

В своей фундаментальной работе "О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии)" ("Мысль, М 1974) профессов Б. Ф. Поршнев, в частности, пишет:

"Незачем внушать человеку то действие или представление, которое порождают его собственные ощущения и импульсы, но, мало того, чтобы временно парализовать последние, внушающий фактор должен лежать вне норм и механизмов первой сигнальной системы. Этот фактор в лице дипластии (2) биологически "бессмыслен", "невозможен" и вызывает реакцию на таком же самом уровне - как бы невротическом, но не мимолетном, а постоянном для сферы общения. То, что у животных - катастрофа, здесь, в антропогенезе, используется как фундамент новой системы. Следовательно, то, что у животных физиологи традиционно, хотя и навряд ли верно, рассматривают как патологию высшей нервной деятельности, в генезисе второй сигнальной системы преобразуется в устойчивую норму. " (Б.Поршнев. "О начале человеческой истории", М 1974)

Позже этот парадокс феномена речи был замечен западными постструктуралистами, в частности, Жаком Дерридой:

"Все эти нарушения структурности и системности [...] наводят на мысль, что структура либо не существует вовсе, либо она существует, но не действует, либо, наконец, действует, но в столь измененном виде, что именно «поломка», а не «правильное» ее функционирование становится «нормой»".

Тами образом, русская физиологическая школа закладывает концептуальный фундамент гуманитарных технологий совершенно нового порядка, — подобно тому, как некогда русский авангард стал эстетической основой современного западного искусства, преодолевающего системную иллюстративность "внесистемной" (с точки зрения академического искусствоведения) беспредметностью. Не случайно постмодернистский "четвертый фактор" производства отождесталяется некоторыми исследователями с "предпринимательской способностью" как разновидностью "внесистемной" игровой интуиции. При этом не снимается задача овладения специализированными, высокотехнологичными знаниями, без которых голая интуиция (параноидальный (3) невроз) тоже ничего не даст.

К сожалению, фундаментальные открытия русской физиологии практически неизвестны не только на Западе, где до сих пор еще не разобрались окончательно с креационизмом, но и в самой России, долгое время исповедовавшей официальный дарвинизм и происходящий из него тезис о труде как главном антропогенном факторе. Между тем, таким фактором — как показал Б. Поршнев — является не бог и даже не труд, а суггестия как особое свойство внутривидовой коммуникации.

Современные гуманитарные технологии вплотную приблизились к оперативному овладению тайнами суггестии как средства управления мотивациями и смыслообразованием в чужом мозгу. При этом, составляющей частью генезиса обусловленной суггестией второй сигнальной системы является выработка в недрах последней защитного "вируса" контр-суггестии. Развитие человеческой речи как способности к высокоточному дифференцированию смыслов связано, на уровне физиологии мозга, с развитием высших форм нервного торможения как контр-суггестивной реакции на суггестивные раздражители среды.

Вместе с тем, не следует себе представлять, что окончательной целью ВСС является достижение человеком некоего состояния абсолютной несуггестируемости. Как раз наоборот, способность поддаваться суггестии является основой всякой социальной практики, и каждое общество имеет свои инструменты выбраковывания "неподдающихся", основной контингент которых составляют тяжелые невротики-асоциалы и патологические маньяки. "Норма" социальной адекватности исторически меняется, по мере изменений в социуме и человеке. То, что сейчас считается патологией, некогда было нормой, и наоборот.

"Любая социальная установка (положительная или отрицательная) по существу является психопатологическим комплексом (синдромом), обладающим характерной доминантой. Таким образом, любая форма социально-адекватного поведения принимает один определенный психопатологический комплекс (совокупность навязчивых идей) в качестве нормы, и рассматривает все другие возможные комплексы как ненормальные. Острота регламентации данной нормы определяется тем же психопатологическим комплексом. Не вызывает сомнения, что увлечение однобокой убежденностью или сознательностью приводит к крайнему увеличению степени мысленной сконцентрированности и вообще не оставляет места для нейтрализации психических напряжений. Не имея правильного представления о структуре психики, современная психиатрия пользуется мнимыми методами лечения,которые, в конечном итоге, сводятся к замене одних болезненных состояний другими, а отнюдь не к снятию крайних установок на фоне пустого (0) импульса-излучения." (Михаил Тамм. "Нуль-Гипотеза-Теория")

Новые гуманитарные технологии подходят к человеческому материалу жестко и прагматично, главное — чтобы работало. В этом контексте тема "идеальной нормы" сама по себе снимается, вместе с проблемой "универсального гуманизма" эпохи модерна. Опасность хай-хьюмовских технологий состоит в том, что они способны "обесчеловечить" человека, превратить его в зомби — запрограммированного потребителя условных ценностей. С другой стороны, естественно ожидать обратной, контр-суггестивной реакции общества в защиту естественного человека.

"Мы считаем, что высокие гуманитарные технологии должны создавать новый тип человека, который сможет использовать все сто процентов клеток своего головного мозга, а не четыре процента, как сейчас. Пожалуй, такой человек будет обладать такими способностями, которые нынче называют колдовскими или экстрасенсорными, и отличаться такой человек от нас, ныне живущих, должен так же резко, как мы в свое время отличались от тупых неандертальцев." (Максим Калашников. "Третий проект")

Сравнение с неандертальцами, на самом деле, не такое уж и натянутое. Ряд ученых считает, что кроманьонец, исторически сосуществовавший некоторое время с неандертальцем, истребил последнего за счет технологического преимущества, а именно, кроманьонец не только мог изготавливать орудия труда и охоты, но и совершенствовать их, тогда как неандерталец умел лишь пользоваться ими, возможно — делать грубые копии, но был не приспособен к техническому творчеству. Эта ситуация чем-то напоминает сегодняшнюю, на новом витке научно-технического развития, разумеется. Мы видим, что глобальное сообщество все больше распадается на новые касты в соответствии с образовательно-профессиональным цензом. Неандертальцы, в данном случае, это те, кто не вписывается в современное хайтековское, превращающееся в хай-хьюмовское общество. Неандерталец, образно говоря, не знает, как функционирует кредитное учреждение, но деньгами пользоваться умеет.

Этот экзистенциальный конфликт высокотехнологичного человека и варвара обретает в последние годы все более зримое выражение. Если варваров не удалось перевоспитать с помощью гуманизма, возможно, их удастся переделать с помощью гуманитарных технологий?

Примечания:

(1) Шизоблок: "шизофренический блок" изолирует опыт бодрствования от опыта сна, подваляет образное мышление логическими операциями.

(2) Дипластия: форма суггестивного раздражитеся ЦНС. Представляет собой состояние психического ступора в результате необходимости одновременного выполнения двух противоположных команд.

"Вспомним еще раз, что ультрапарадоксальное состояние в высшей нервной деятельности животных порождается столкновением, т.е. одновременным наличием двух раздражений, противоположных друг другу по своему знаку, -возбуждающего какую-то деятельность и тормозящего ее, следовательно, дифференцируемых. В этом "трудном состоянии" нервная система животного дает неадекватную или "срывную" реакцию, а именно реагирует не данной деятельностью, а той, которая являлась ее скрытой тормозной доминантой - ее подавленной "антидеятельностью". У животных это растормаживание последней ("неадекватный", "смещенный" рефлекс) не может стать стабильным, у человека оно фиксируется благодаря имитатогенности выражения эмоций в мимике и жесте (эхопраксия) и особенно благодаря имитатогенности речи (явная или скрытая эхолалия).

Тем самым происходит инверсия: у человека тормозная доминанта не находится, как правило, в подавленном состоянии, а общением людей вызывается наружу, т.е. удерживается в мире действий. Следовательно, адекватные первосигнальные рефлексы подавляются. Последние лишь в ходе всей человеческой истории - посредством трансформации общения (преодоление суггестии контрсуггестией) и тем самым деятельности - пробиваются в известной мере к примирению со второй сигнальной системой. Но в глубине истории царит операция образования дипластий, фундаментально несовместимая с нейрофизиологическими операциями в рамках первой сигнальной системы. Дипластия воспроизводит как раз то одновременное наличие двух противоположных друг другу раздражений, которое "срывает" нормальную высшую нервную деятельность у животных." (Б.Ф.Поршнев. Начала палеопсихологии)

(3) Параноидальный: связанный с "паранойей" как состоянием отсутствия ясной границы между опытом бодрствования и сна. Параноик "спит наяву", шизофреник "бодрствует во сне".

Доклад на конференции «Культурная автономия для национальных меньшинств: опыт и перспективы»
(Рига, 8-10 сентября 2006 г.)

Принцип самоопределения наций был выдвинут впервые в начале XX века, взамен "принципа национальности" ("право нации"), который толковался как догма о преимуществах при любых обстоятельствах создания однонациональных государств: "Одна нация — одно государство". Со временем принцип самоопределения превратился в международно-правовую норму, обязательную для всех государств.

В резолюции Генеральной Ассамблеи ООН 637 (VII) от 16 декабря 1952 года записано, что "право народов и наций на самоопределение является предпосылкой для пользования всеми основными правами человека". Международный пакт о гражданских и политических правах, принятый Генеральной Ассамблеей ООН 19 декабря 1966 г., гласит: "Все народы имеют право на самоопределение. В силу этого закона они свободно устанавливают свой политический статус и свободно обеспечивают свое экономическое, социальное и культурное развитие... Все участвующие в настоящем Пакте государства… должны в соответствии с положениями Устава ООН поощрять осуществление права на самоопределение и уважать это право».".

Считается, что этот принцип имеет два аспекта — юридический и политический. В юридическом плане право на самоопределение признается за всеми народами и нациями. Однако определение формы, в которой реализуется это право в каждом конкретном случае (отделение, автономия, федерация и др.), является политическим вопросом.

Одной из таких форм будет национально-культурная автономия. Впервые концепция национально-культурной автономии была разработана в конце XIX века австрийскими социал-демократами Карлом Реннером и Отто Бауэром. Она строились на идее национально-персональной, экстерриториальной автономии, где источником и носителем национальных прав являются не территории, а сами нации. Не удивительно, что эта концепция появилась именно в Австрии — в то время одном из самых многонациональных государств Европы. После Февральской революции, на территории другого многонационального государства, бывшей Российской империи, было предпринято несколько попыток осуществления национально-культурных автономий: для мусульман России и Сибири, автохтонных народов Дальнего Востока, русского, еврейского и польского меньшинства на Украине, немецкого и шведского меньшинства в Прибалтике.

Очевидно, что принцип самоопределения вступает в противоречие с принципом территориальной целостности государства. В СССР идея экстерриториальной национально-культурной автономии не прижилась, большевики пошли путем строительства многонационального государства на основе неционально-территориальной автономии: автономные республики, автономные области, автономные округа и национальные районы-сельсоветы. Сегодня проект экстерриториального "права народов" пытаются продвигать отдельные идеологи-неоевразийцы, но в целом понятие национально-культурной автономии, как оно прописано в современном российском законодательстве и законодательстве других постсоветских государств, не имеет ничего общего с декларативным "правом народов" как ius gentius, а больше касается прав общественных организаций на культурно-просветительскую деятельность в том или ином формате.

Однако, это вовсе не значит, что тема национально-культурной автономии окончательно уходит с повестки дня в исторический архив. Благдатную почву для ее возрождения представляет Единая Европа как многонациональное, мультикультурное образование. Сам принцип "национального государства" подвергается в современной Европе радикальному пересмотру. Сегодня уже принято делать различие между "национальным" и "этническим" государством. "Национальное" — это такое, где законодательная деятельность осуществляется демократически избранным общенациональным (т.е. общегражданским) парламентом. С этой точки зрения, национальное государство может быть моно- или мультиэтничным, но не может быть недемократическим, ибо в этом случае законодательную власть осуществляет не "нация" как гражданское общество, а некая элита (опять же, моно или мультиэтническая).

В современной Европе мы видим государственные образования как моно-, так и мультиэтнические, причем с разными пропорциями автохтонных и пришлых меньшинств. Компактно проживающие местные меньшинства больше заинтересованы в реализации для себя "советской" модели территориальной автономии, тогда как пришлые диаспоры видят перспективу в модели экстерриториальной культурной автономии в общеевропейском формате. Это — совершенно новая тема, которая только начинает проявляться в общественном сознании неавтохтонных диаспор Евросоюза. Правда, в самое последнее время она сильно нагружает и самые что ни на есть титульные нации — и моно (как в Германии), и мультиэтнические (как в Швейцарии).

Сегодня уже можно ставить вопрос о национально-культурной автономии литовцев в Ирландии, поляков в Великобритании или русских в Германии. Это уже не говоря про вероятные евро-автономии арабов, турок, индийцев и китайцев. С другой стороны, можно поднять тему культурных автономий, к примеру, англоговорящих или франкофонных диаспор Евросоюза. Разумеется, все это, в сущности, пока что совершенно праздные вопросы, но дискурс проблемы уже задан — самой жизнью.

Каким образом сложится европейская практика т. н. национально-культурных автономий (и сложится ли она вообще) — пока что никому не ясно, поскольку сами государства ЕС переживают сегодня парадоксальный процесс экономической и правовой консолидации, при одновременном усилении регионалистских тенденций, стремлении местных авторитетов воспроизвести в общем хоре собственный фальцет. Иными словам, юридический формат Единой Европы пока что строится по хорошо известному в теологии принципу "нераздельности-неслиянности". Это — хорошая загадка для политологов, бьющихся над созданием европейского Универсала согласия.

High-tech buildings at historical centre of German capital:
Понастроили, понимаешь!..

Хотите верьте, хотите — нет...

Материал для футурологического сборника
"Мир через 20 лет"

Каким мир будет через 20 лет? Ответить точно на этот вопрос, разумеется, не смог бы даже сам Нострадамус, но поразмышлять "по поводу" — дело вполне возможное и даже полезное: как-никак, всякий бюджет закладывается заранее, тем более — в условиях существенных структурных сдвигов все более глобализирующейся экономики.

Общим местом стало утверждение, что индустриальная эпоха заканчивается, уступая место постиндустриальному, информационному типу производства. Соответствующим образом меняется классовая структура социума, психология потребления, способы воспроизводства общественных отношений в целом. Новый доминирующий тип экономики получил определение институционального, что является, в сущности, парафразом "корпоративного", но уже на новом витке спирали исторического развития.

Главная антропогенная проблема институциональной экономики, по мысли ряда аналитиков, состоит в растущем эгоизме отдельных участников рынка, при одновременном ужесточении корпоративных задач. Т. е. мы тут опять сталкиваемся с "вечной" дилеммой личного и общественного, но уже в новом научно-технического контексте.

Принято считать, что информационная экономика является своеобразной системой воспроизводства знаний как некоего "человеческого капитала" или нового, "четвертого фактора" производства (в противоположность трем факторам производства индустриальной эпохи — земле, труду и капиталу). По большому счету, здесь речь идет о воспроизводстве общественного сознания, целенаправленно адаптируемого к текущим (или прогнозируемым) рыночным ценностям — экзистенциально необходимым товарам и услугам, ради обретения которых потребитель готов вписаться в реально действующую систему глобального перераспределения благ.

Пожалуй, главная техническая проблема современной аналитики, тем более — футурологии, обусловлена наметившимся в последние годы фундаментальным сдвигом общей парадигмы научного мышления, мутирующей от классической, через неклассическую, к постнеклассической, что предполагает, в свою очередь, повоторот от академической однозначности к междисциплинарной поливариантности. В целом, эта тема достаточно отрефлексирована в культурологическом дискурсе перехода от коллективистских паттернов модернизма к индивидуалистическим — скажем так — шизоблокам постмодерна, ориентирующихся не столько на якобы общепризнанную научную истину, сколько на персоналистический инсайт.

Такое положение вещей вполне предметно характеризует ситуация на бирже: при всей исключительной математичности выдаваемой на дисплеях информации об индексах торгуемых продуктов, совершенно невозможно просчитать на базе этих данных оптимальную схему успешной рыночной стратегии. Почему? Потому что за кадром системы остается по сути внесистемная мотивация участников биржевой игры.

Вопрос мотивации — это ахиллесова пята всякой смыслообразующей конструкции как манипуляции инфобитами. Как показывают до сих пор малоизвестные открытия русской физиологической школы Бехтерева-Павлова, речевое общение (т. е. воспроизводство общественного сознания) — это не только кодирование и декодирование конкретной информации. К механизмам последнего также относятся и те психофизиологические структуры, которые, преобразуя речь, превращют ее в задачи и дирижируют всем поведением, в том числе — и прежде всего — оттормаживая все не отвечающие задаче импульсы и мотивы.

Открытая Павловым второсигнальная система тесно связана с первосигнальными мотивациями человека как сугубо биологического существа, скрытыми внешним флером интеллекта, но от этого не теряющими своей оперативности. В сущности, предназначение второй сигнальной системы состоит в том, чтобы стимулировать такие действия индивида, которые не диктуются его собственной сенсорной сферой. Ее задача — торможение непосредственных первосигнальных побуждений и поступков в целях замены их действиями, не требуемых прямыми потребностями индивидуального организма.

Тами образом, русская физиологическая школа закладывает концептуальный фундамент универсального хай-хьюма, — подобно тому, как русский авангард стал эстетической основой современного западного искусства, преодолевающего системную иллюстративность "внесистемной" (с точки зрения академического искусствоведения) беспредметностью. Заковырка состоит в том, что фундаментальные открытия русской физиологии практически неизвестны не только на Западе, где до сих пор еще не разобрались окончательно с креационизмом, но и в самой России, долгое время исповедовавшей официальный дарвинизм и происходящий из него тезис о труде как главном антропогенном факторе. Между тем, как блестяще показал в своей почти полуподпольной работе академик Б. Поршнев, таким фактором является не бог и даже не труд, а суггестия как особое свойство внутривидовой коммуникации.

Современные технологии хай-хьюма вплотную приблизились к этой проблематике, однако отсутствие единого научного языка затрудняет дальнейшие исследования данного предмета, в результате чего под вывеской "постнеклассиков" на сцену лезут разного рода шаманы и шарлатаны, манипулирующие сознанием на-авось, вне понимания законов исторического развития мозга и человека в целом. Все это создает почву для невероятных разводок и псевдостратегий развития, существующих лишь в человеческом воображении как "антибиологической" суггестии через каналы второй сигнальной системы.

Не случайно постмодернистский "четвертый фактор" производства отождесталяется некоторыми исследователями с "предпринимательской способностью" как разновидностью "внесистемной" игровой интуиции. При этом не снимается задача овладения специализированными, высокотехнологичными знаниями, без которых голая интуиция (параноидальный невроз) тоже ничего не даст.

В контексте такого рода рассуждеий можно сказать, что ближайшее будущее нашей цивилизации напрямую зависит от степени овладения хай-хьюмовскими технологиями, которые позволят более оперативно, в соответствии с духом времени, просчитывать риски человеческого фактора, и даже управлять судьбой, — но не в смысле метафизической фантазии, а как объективным процессом социализированного антропогенеза.

Слово — за спонсорами, которые были бы готовы поддержать венчурную инвестицию в русский хай-хьюм как внеидеологическую (поскольку всякая идеология есть, в сухом остатке, второсигнальная разводка) технологию становления глобального всечеловека. Но не "русского", как о том мечтал Федор Михайлович, а просто гомо сапиенса, совершающего революционный прорыв из второсигнального магического рабства к, условно говоря, третьесигнальной экзистенции эмансипированного от уз исторической закомплексованности гомо хай-хьюмикуса.

Основой нуль-искусства (или нулизма) является Нуль как философский термин Нуль-Гипотезы-Теории (НГТ) Рама М. Тамма. Поскольку основная пространственная модель НГТ представляется в виде правильного гексаэдра (куба), технически именуемого "нуль-кубом", мы можем формально соотнести понятие нуль-искусства (нулизма) с нуль-кубизмом.

Различие между нуль-кубизмом (нулизмом) и один-кубизмом (кубизмом как направлением в искусстве, возникшим в начале ХХ века) подобно различию между Нулем и Одним в модели нуль-куба НГТ. Это значит, что в основе эстетической концепции кубизма мы устраиваем попытку выражения единой идеи средствами формального художественного творчества. Для большей ясности поясним, что понятие единой идеи, восходящее к философии Платона, является абсолютной категорией западного идеализма, и как таковая в знаковой модели НГТ принимает значение Одного (универсальной души глубокого сна).

В своем толковании единой идеи кубизм исходил из представления последней в качестве квинтэссенции, получаемой посредством механического смешения изначальных форм четырех первоэлементов древней натурфилософии. Таким образом мы можем представить себе художника-кубиста в роли алхимика, занятого растиранием исходных компонентов своего творчества (впечатлений) в ступке до состояния первоэлементов в целях последующей реконструкции на их базе целостного продукта творческой инспирации. Процесс "растирания" мы можем соотнести с методами аналитического кубизма, тогда как "реконструкция" будет соответствовать методам кубизма синтетического.

В целом же центральным эстетическим эталоном кубизма, равно как и его подлинной квинтэссенцией, является именно куб, и процесс творческой реализации средствами кубизма сводится к воспроизведению всесторонних космических проекций изначальной кубоформы. В этом смысле идеальная кубоформа может быть рассмотрена как всеисчерпывающее уравнение, тождественное единой идее Платона или Одному НГТ.

С точки зрения эстетики нулизма куб является символическим репрезентантом внутренне пустой доктринальной истины НГТ (гексаэдрической знаковой моделью последней), и в этом смысле подлинной целью нуль-искусства является сведение всех гностических проекций нуль-куба к пустоте четвертого состояния (шуньята) нуля. Под "гностическими проекциями" мы понимаем ключевые термины НГТ, символически соотносимые с шестью сторонами, восемью углами и двенадцатью гранями нуль-куба. Выявление изначально пустотного содержания всех знаков НГТ соотносимо с произвольным вращением нуль-куба вокруг пустого центра вакуичного интеллекта.

В плане своего формального выражения нуль-искусство исходит не столько из воспроизведения внешнего объекта эстетического созерцания, сколько из придания специфического характера сопутствующему всякий художественный объект "заднему фону". Лаконично суть теории заднего фона может быть выражена в словах: "Внешнее наполняется — внутреннее опустошается". Это значит, что придавая содержательное значение объекту, мы лишаем содержания (или опустошаем) субъект. Позитивное значение лишь постольку является позитивным, поскольку воспринимается на фоне негативного не-значения.

Произведение искусства можно уподобить магическому кристаллу, который, будучи помещен в какое-либо пространство, меняет свойства этого пространства. Так, если в нашем сознании возникает некий созерцаемый нами объект, то мы обычно пытаемся осмыслить именно объект, совершенно игнорируя его задний фон, объектную периферию. Между тем, зачастую именно периферия определяет то бессознательное русло, в котором движется поток внутреннего осмысления созерцаемого объекта.

Большое суггестивное значение объектной периферии объясняется тем, что она непосредственно связана с периферией самого воспринимающего субъекта, защитные силы которого в основном сосредоточены в центре по линии непосредственного противостояния ему формального объекта. Снятие четкости границы в объектно-субъектных отношениях по мере сдвига последних к к взаимной периферии ведет, в конце концов, к достижению некоего единого крайнего горизонта, тождественного чистому бытию. Этот горизонт был символически описан Платоном в виде края неба с движущимися по нему божественными архетипами. Таким образом, чистое бытие являет себя лишь на крайних пределах личного экзистенциального опыта, и приближение к нему возможно через должное отношение к проблеме заднего фона.

Задний фон всякого объекта можно рассматривать в трех отношениях: как реальное физическое пространство; как психиченское пространство личности, рассматривающей данный объект в качестве своего внутреннего опыта; как мистическую ауру объекта, созданную творческой инициативой автора. Равным образом позитивное содержание объекта может также быть рассмотрено в трех отношениях: как реальная физическая форма; как субъективное впечатление наблюдателя; как творческая концепция, реализованная автором. Таким образом определяются все негативные и позитивные значения всякого объекта как произведения искусства.

Движение в целях выявления подлинного заднего фона творческой инспирации не исчерпывается достижением небесного горизонта. Утверждение в опыте души глубокого сна выявляет в качестве мистической субстанции последнего пустой меон, древний хаос или абсолютную пустоту Нуля. С этой точки зрения цели нуль-искусства состоят не столько в формальном воплощении творческих идей, сколько в глубинном исследовании темной стороны бытия как майи. В таком значении нуль-искусство имеет инициатический характер, неся в себе элементы посвятительных ритуалов древнейших мистерий.

Принципиальная ориентация нуль-искусства на задний фон приводит к необходимости введения особых магических ритуалов, непосредственно воздействующих на те или иные характеристики этого фона. Собственно говоря, главным предметом творчества является именно фон. Чем более фон пуст, тем больше возможностей он в себе несет.

Само произведение искусства является своеобразным ключом, открывающим двери психики, а последующее ее заполнение происходит более за счет соответствующего фона. Задний фон может играть роль особого магического зеркала, в той или иной степени отражающего различные внутренние аспекты психики созерцателя, или же нести в себе элементы ее принудительного изменения. В этом смысле искусство и магия едины. Специфическая особенность нуль-искусства состоит в его нулистической направленности, т. н. в ориентации на изначальную пустую природу самого созерцателя.

Фотооткрытка от супруги. Да, сказывается байдарочное детство!

Здравствуй, Олег!

Я только что вернулся из Лондона, поэтому сразу не ответил. Можешь рассматривать это мое письмо в качестве первого взноса в дискуссию, в которой я с удовольствием приму участие. Ты, конечно, устроил тут настоящий брейнсторминг, раз даже такой гиперкритичный психиатр как Толя Осмоловский рискнул пыхнуть опиумом для народа. Да, не хватает лишь сам знаешь кого, но там - шерше ля фам... Кстати, о женщинах: они будут как-то представлены среди участников, или это все сугубо мужские игры? Мне не принципиально, но просто интересно знать. А то у нас тут Юля Кисина скучает...

Well, теперь - к делу. Давай, прямо с Миши Гронаса как главного идеолога, тем более - мы с ним знакомы и я представляю себе примерную парадигму его разводки. Сам текст манифеста, как мне кажется, воспроизводит далеко не пощечину общественному вкусу (как это должно быть в случае с "нормальным" манифестом), но погружает читателя в странный галлюциноз какой-то ахматовщины как продукта метаний (по меткому определению Жданова) между молельней и будуаром. Между тем, именно Миша высказал в общей дискуссии ключевую, как мне кажется, мысль, отождествив творческую инспирацию с неврозом:

"Мне интересна эта выставка, как некий невротический симптом, то, о чем говорил Толя – о размышлениях радикального левого на эту тему и симптоматике времени, носящей болезненный невротический характер, когда закончилась традиционная для XX века прогессистская парадигма и все оказались в раздробленном пространстве, откуда начинают проступать отдельные голоса. [...] Выставка удастся, если эти одинокие голоса личных или коллективных неврозов будут слышны".

НЕВРОЗ - вот это настоящий информационный повод! "Тяга к трансцендентному как проявление патололгического невротизма, несовместимого с физиологическими задачами организма" - чем не тема? А ведь именно так - если смотреть на вещи глазами последователя павловской школы (не апостольской, а физиологической) - дела как раз и обстоят на самом деле. Актуальная задача современного художника - донести эту открытую истину до массовой аудитории (которая, по данным ВОЗа, на 80% состоит из невротиков в той или иной степени).

Причем самый кик должен состоять не в том, что мы якобы живем в нервную эпоху, после распада - как справедливо замечает Миша - прогрессистской парадигмы модерна, а в том, что вообще всякая социальная парадигма является, с точки зрения физиологии высшей нервной деятельности, психопатологическим комплексом, коренящимся в базисных структурах второй сигнальной системы, которая, в свою очередь, сама является эволюционным продуктом радикального срыва нормальной первосигнальной деятельности организма.

Можно сказать, что все т. н. духовные проблемы человека упираются в проблему второй сигнальной системы как действующего в нас, параллельно с первой сигнальной системой, экзистенциального навигатора. Во многих религиях Речь, Слово прямо отождествляется с Богом, происходит обожествление речи, богословских формул, символики религиозного культа. Всякое противопоставление небесного земному, в сущности, есть апелляция к функциональному противоречию первой (земное, телесное) и второй (небесное, знаковое) сигнальных систем. Вот, к примеру, как это системное противоречие образно выражает в своем пассаже Миша:

"Действительно, человек современный, чувствующий себя белковым телом с одной стороны осознает себя и социальным агентом. Но всегда есть какая-то неописываемая часть, и какие-то ценности нас держат."

Одним из порождений такого рода межсистемного антагонизма является феномен суггестии (внушаемости, способности к галлюцинированию), благодаря которому взаимодействие особей на второсигнальном коммуникативном уровне вообще становится возможным. Ценности, которые "нас держат", есть, в данном случае, основанный на второсигнальной суггестии социоз (ангажированность социальным активизмом).

"Любая социальная установка (положительная или отрицательная) по существу — психопатологический комплекс (синдром), обладающий характерной доминантой. Таким образом, любая форма социально-адекватного поведения принимает один определенный психопатологический комплекс (совокупность навязчивых идей) в качестве нормы, и рассматривает все другие возможные комплексы как ненормальные. Острота регламентации данной нормы также определяется тем же психопатологическим комплексом. Не вызывает сомнения, что подобное увлечение однобокой убежденностью или сознательностью приводит к крайнему увеличению степени мысленной сконцентрированности и вообще не оставляет места для нейтрализации психических напряжений. Не имея правильного представления о структуре психики, современная психиатрия пользуется мнимыми методами лечения,которые, в конечном итоге, сводятся к замене одних болезненных состояний другими, а отнюдь не к снятию крайних установок на фоне пустого (0) импульса-излучения.

Комплексы могут превращаться в психозы с различной внутренней структурой, ложная интерпретация и лечение которых не ставит своей целью оздоровление, а скорее служит орудием оправдания и усугубления социально требуемой зависимости "магического рабства". Поэтому для адекватной интерпретации определенного психоза и восстановления уравновешенного мышления необходима теоретическая модель, которая в достаточной мере обобщит представления о функциях психики. Однако, любая модель имеет значение лишь в пределах дискурсивного мышления. Догматическое же абсолютизирование теоретической модели служит препятствием для проникновения в более глубокие ярусы сознания (подсознание, недосознание) и в прослеживании их проявлений на уровне бодрствующего ума. Описание этих уровней сознания предполагает применение по-иному структурированных моделей (созерцательных, символических моделей). Напоминаем, что все религиозно-мистические символы (в частности мандалы) можно трактовать как определенные психо-лечебные приемы.

Терминологическая неразбериха в современной науке затрудняет правильное толкование данного опыта. Изложение любой терминологической системы, по существу, является трансформацией мысленной энергии (внушением). Теория не только объясняет, но и внушает в мере гипнотических способностей своего автора и психологической настроенности адептов. Доказательство теории является не столько логическим процессом (любое суждение заключает в себе интуитивный скачок), сколько гипнотическим слиянием мысленного внушения говорящего и аудитории." (Р.М.Тамм).

С точки зрения сугубо биологической целесообразности, так называемые "сознательные" действия человека — т. е. диктуемые второсигнальными мотивациями — являются бесполезными и даже контр-продуктивными, поскольку чисто физиологически функция второй сигнальной системы состоит как раз в том, чтобы блокировать, тормозить действие первой сигнальной системы как ключевого инструмента оперативной навигации особи в окружающей среде.

"Вторая сигнальная система — это стимулирование таких действий индивида, которые не диктуются его собственной сенсорной сферой — кинестетическим, слуховым, зрительным анализаторами его головного мозга. Потому вторая сигнальная система и берет свой исток в двигательной сфере (соответственно в лобных долях), что она прежде всего должна осуществить торможение этих прямых побуждений и поступков, чтобы возможно было заменять их поступками, которых не требовала чувствительная сфера индивидуального организма." (Б.Ф.Поршнев).

Иными словами, посредством механизмов второй сигнальной системы мы как бы блокируем на "психодисплее" другого человека его обратную связь с первой сигнальной системой, подменяя ее проекцией наших собственных первосигнальных параметров. На элементарном уровне это происходит как торможение желаний партнера и суггестивное навязывание собственных прихотей.

Технология подобного блокирования или отключения от оперативной реальности имеет сложную нейрофизиологическую природу, восходящую к зацикливанию имитационного рефлекса на неадекватную реакцию как особую форму проявления тормозной доминанты.

"Вспомним еще раз, что ультрапарадоксальное состояние в высшей нервной деятельности животных порождается столкновением, т.е. одновременным наличием двух раздражений, противоположных друг другу по своему знаку, -возбуждающего какую-то деятельность и тормозящего ее, следовательно, дифференцируемых. В этом "трудном состоянии" нервная система животного дает неадекватную или "срывную" реакцию, а именно реагирует не данной деятельностью, а той, которая являлась ее скрытой тормозной доминантой - ее подавленной "антидеятельностью". У животных это растормаживание последней ("неадекватный", "смещенный" рефлекс) не может стать стабильным, у человека оно фиксируется благодаря имитатогенности выражения эмоций в мимике и жесте (эхопраксия) и особенно благодаря имитатогенности речи (явная или скрытая эхолалия). Тем самым происходит инверсия: у человека тормозная доминанта не находится, как правило, в подавленном состоянии, а общением людей вызывается наружу, т.е. удерживается в мире действий. Следовательно, адекватные первосигнальные рефлексы подавляются. Последние лишь в ходе всей человеческой истории - посредством трансформации общения (преодоление суггестии контрсуггестией) и тем самым деятельности - пробиваются в известной мере к примирению со второй сигнальной системой. Но в глубине истории царит операция образования дипластий, фундаментально несовместимая с нейрофизиологическими операциями в рамках первой сигнальной системы. Дипластия воспроизводит как раз то одновременное наличие двух противоположных друг другу раздражений, которое "срывает" нормальную высшую нервную деятельность у животных.

Собственно, к физиологическому антагонизму возбуждения и торможения восходит всякое явление функциональной оппозиции в человеческой психике, включая речь (фонологическая и синтаксическая оппозиция). Но это не значит, как уже говорилось, что человек в дипластии может сливать возбуждение и торможение, - он может сливать в дипластии два раздражителя противоположного знака. Эта спайка - явление особого рода: в глубоком прошлом бессмыслица внушала священный трепет или экстаз, с развитием же самой речи, как и мышления, бессмысленное провоцирует усилия осмысления. По афоризму Н. И. Жинкина, "речь есть не что иное, как осмысление бессмысленного". Дипластия под углом зрения физиологических процессов - это эмоция, под углом зрения логики - это абсурд." (Б.Ф.Поршнев).

Таким образом, мы можем заявить, что истинной задачей всякого художника является фабрикация дипластий, точнее - генерируемых из этих дипластий неврозов, некоторым из которых (если тормозная доминанта не подведет) суждено стать нормой.

Этот основной закон психопатологии творчества, согласно которому всякая культура есть форма институционализированного невроза ты, Олег, совершенно гениально проговариваешь в "Скотомизации"

"Сейчас это воспринимается как начало целой линии в русском искусстве, а тогда это случилось как припадок или нервный срыв. "

Собственно говоря, сама вторая система в целом, в том числе в формате человеческой разумности, является в своем генезисе основанной на антибиологическом гипнозе патологии, превратившейся в пожизненную норму как совершенно новую, в эволюционном контексте, экзистенциальную стратегию. "Патологичное как нормативное" - это и крайняя догадка Дерриды о выходе из метафизического тупика постструктуралистской мысли за пределы второсигнальной проблематики в принципе:

"Все эти нарушения структурности и системности [...] наводят на мысль, что структура либо не существует вовсе, либо она существует, но не действует, либо, наконец, действует, но в столь измененном виде, что именно «поломка», а не «правильное» ее функционирование становится «нормой»".

"ПОЛОМКА КАК НОРМА" - вот такой мессаж я предлагаю замаскировать в художественных высказываниях новой русской арт-физиологии. Я тут, конечно, проскакал немного галопом по Европам, но думаю, ты понимашь, о чем речь, а за деталями дело не встанет. "Собака Павлова" - это такой же наш русский брэнд, как "Андрей Рублев" или "Юрий Гагарин". Продолжение следует.

Романская церковь в лондонском Темпле, где некогда располагался местный тамплиерский капитул. Это место, и прежде всего - церковь с лежащими на полу рыцарями, фигурируют в книге Дэна Брауна "Код да-Винчи". Колонну со всадниками поставили уже в наши дни, но абсолютно стилизовали под старину. Говорят, скоро уже будут раздавать орденские градусы...

Мы сюда пришли на католическую пасху вместе с Настей и Йокси. По пути потеряли мой микрофон, но йоксина камера, слава Богу, не выпала. Так что сняли в формате невооруженного глаза всю сакральную литургию. Правда, на Йокси, вспомнившего операторские примочки, сзади сильно шипели недоброжелатели, но верховное жречество не допустило срыва мероприятия из-за пары неадекватных профанов. Досняв кассету, Йокси спокойно запаковал камеру в чехол и мы вышли, переступив через лежавших на каменном полу железных рацарей, из тысячелетнего склепа на яркое весеннее солнце британской столицы...

Алтарь Неведомого Бога

Скарабей

Мрамор

Фостеровский потолок

Общий вид Британского музея

Похоже на Казань?

Новый постер к фильму

В греческом зале...

Watching BBC-news in Shoreditch


Modern sculpture


Iron girls


Iron people


Iron people-2


Two sexy east-european girls watching for sponsors in yuppy area


After-work party, dress down


Egyptian dreams in Central London


Urban Life: from Russia with love


Cucumber-high-lights


Yet another yuppie-hangout around Cucumber-tower


Only for insiders


Here for outsiders


Two british girls in rose crossing the street


Modern castle


Close to Piccadilly Circus


Остановись, мгновение!


Рэп-тусовка на Трафальгарке


Здесь начинается Сити


Красоты Барбикана


Тепло...


В лабиринтах урбанизации


Museum of London

На выставке берлинских художников.
Юля Кисина в оранжевой кофте.
Материал публикуется с запозданием.
В тот вечер Украина проиграла Бразилии.

На фото внизу:
Дима рассматривает
Юлину фото-композицию
в духе вагинарта >>>

В кинотеатре BABYLON прошла презентация моей книги "Тропой священного козерога", с участием Григория Кофмана, Алексея Нестерова и Александра Дельфинова, в присутствии Владимира Тибетского, Ирины Индийской и Юлика Душанбинского - реальных действующих лиц этого опуса.

После этого все отправились в СССР, на fashion-show Анны Павловой "Пути русской моды".

Аукцион современного искусства прошел в масонском замке Лихтенау под Берлином. Мероприятие устроил т. н. Круг любителей искусства, состоящий из членов лож и членов (два раза получается членов) их семей - меценатов средней руки, готовых выложить спонтанно, на вскидку, пару тыщ евриков.

На мероприятии присутствовали вечные Эва и Аделе - лысая парочка, он и она, тусующиеся буквально на всех мало-мальски знаковых богемных тусовках. Живут они со мной по соседству, их микроавтобус, весь расписанный сердцами, стоит на приколе на Рихард-Вагнер-штрассе.

Всего на торги было выставлено 25 лотов, от 50 до 1500 евро, в основном - изобразительное искусство местных и европейских авторов. Самое интересное, что всю эту, по сути, хрень народ бросился скупать как на универмажных распродажах: торговались отчаянно, то, что выставлялось за 50, уходило за 500, что за 1000 - за 5000 и более.


Вот такая вот хрень, к примеру, ушла за две с половиной тысячи евриков. За час были проданы все 25 лотов, общей стоимостью 50 тысяч euro.


Были там и разные приколы, типа этой мигающей надписи. Мне удалось поймать нужный момент включения:


В последний момент обнаружил в лабиринтах замка вот эту инсталляцию, которую уже прежде видел на берлинском Арт-Форуме. Странно было видеть знаки революционного антиглобализма в самом, что называется, логове неолиберального капитализма...

Выбрались попить на родной улице пива в "Кибаре", посмотреть футбол.

Вылетел из Берлина в час ночи по местному времени. Поспать в самолете совершенно не удалось - несмотря на виски, которое начал пить еще в Шенефельде, а потом продолжил на борту.

На снимке справа:
"Наблюдая восход солнца над Россией с высоты 10 тысяч метров" >>>

На снимке внизу:
"Подлетая к Москве. Под крылом самолета о чем-то поет русская деревня..."



В Шереметьево-2 поменял денег и купил телефонную карту. За 30 рублей и 20 минут доехал на маршрутке до Речного вокзала, оттуда - на метро до Киевского, чтобы добраться до родственников на Кутузовском.
Когда вышел из подземки на Киевской, то чуть не упал в обморок: передо мной, словно сюрреальный каменный мега-гриб, вздымал в кислотно-синие небеса вот такой вот продукт модернизации Белокаменной >>>

Однако, знакомая с детства "Украина", где некогда жил брат Боря, таки появилась на горизонте белой грезой имперского соцреализма.



На следующий день, так толком и не поспав (максимум часа четыре - и всего-то!), отправился в московский ЗАГС за справкой. Оказалось выходной. Пришел на следующий день, минут за 15 до открытия. Обнаружил очередь человек в пятьсот. Все строго по записи. Вспомнил Пушкина (очередь на подписку, тоже по записи, в седых семидесятых...)

Короче, справку я получил, а потом поехал в ИНИОН - Институт научных исследований общественных наук (что-то типа того). Там проходила русско-французская конференция по русскому национализму, где я прочитал доклад об эзотерических корнях московского антитгуманизма и производных от него идейных брэндов (см. ниже предыдущий пост).


Это Соки (Саша Соколов) едет на своей тачке по Третьему кольцу. Непыльная жизнь дизайнера и куратора: с ветерком по Москве - ежедневная норма.



На снимке справа:
Хайдар-хаджи подписывает авторский экземпляр некоему филистеру, затусовавшемуся в Музей искусства Востока на выставку прибывшего из Индии художника - старого друга семьи Джемалей >>>

Посетил Олега Кулика в его мастерской на Кузнецком. Секретарша у него, конечно, хороша. Но они почему-то на "вы" разговаривают. Олег разворачивает бунт против кураторов, выдвигает безумные проекты типа "Верю!" Мы тут посевещались и решили прищучить всю эту беспредметную постструктуралку. Осталось только Барова зарядить.

На фото снизу:
"Братья по разуму"


Еще ниже: обжираловка в узбекском ресторане с французскими галерейщицами (выпали из кадра). Это заведение находится прямо в Парке Горького (Горки-Паак). Заказали со Львом из АЕС ягнячьи ребрышки. Это после водочки. А до этого - традиционные шишки. После ужина - шиша, но уже без шишек.

К проблеме интеллектуальной апологии насилия

Содержание настоящего доклада можно рассматривать как, в некотором смысле, расширение тематического горизонта, заданного в выступлении уважаемой Марлен Ларюэль о евразийстве. Но в данном случае мы будем говорить не столько о евразийстве, и даже не о национализме как таковом, но о гораздо более фундаментальном явлении, которое мы обозначим как антигуманизм, еще точнее — московский антигуманизм, из которого "растут ноги" многих раскрученных ныне в России идейных брендов радикального характера.

О московском антигуманизме как (анти)общественном движении до сих пор мало что известно, и настоящее выступление является практически первой попыткой публично озвучить основные, так сказать, диезы этого явления, зародившегося в конце 60-х годов прошлого века в так называемом "Южинском шизоидном подполье" — как потом стал именоваться богемно-интеллектуальный салон писателя Юрия Мамлеева в Южинском переулке. Сам Юрий Витальевич, будучи сыном психиатра, с детства перечитал всю профессиональную библиотеку отца и с тех пор интересовался проблемой психических патологой, которые и стал описывать в художественной форме в своих произведениях. Человек в творчестве Мамлеева предстает не как независимая личность, но как парадоксальный набор невротических доминант. "Правильного человека нет и быть не может", — таково, в сущности, творческое послание писателя.

Заданный Мамлеевым, как говорят сегодня, нарратив нашел резонанс в определенных кругах московских интеллектуалов, скептически воспринимавших советскую действительность и увидевших в персонажах Юрия Витальевича как бы антигероев нового времени. Лично мне не приходилось посещать мамлеевскую квартиру, но довелось близко познакомиться со многими участниками шизоидного подполья еще в середине 70-х., в период активного становления того, что один из центральных персонажей южинской тусовки Игорь Дудинский, литератор и эстет, называет "московской идеей": радикального либертинажа, камня на камне не оставлявшего от всего человеческого как психопатологического:

"...салон в Южинском переулке стал местом главных сборищ шизоидов. Там все объединял бред, который сознательно культивировался. Бредовость постепенно стала формой отношения шизоидов к внешнему миру, нормой их повседневного общения, и постепенно из этого состязания в безумии сформировался конгломерат парадоксальных взглядов, который и вошел в московскую идею под термином "шизоидная культура". (И.Дудинский. Что такое "московская идея". Первое приближение)

В число отцов-основателей "шизоидной культуры" входил старый знакомый Мамлеева, некогда сотрудник Института философии, Владимир Степанов - пионер гурджиевского движения в СССР. Напомню, что Георгий Иванович Гурджиев - это русский мистик кавказского происхождения, эмигрировавший после революции в Париж. Широкой общественности, в том числе на Западе, Гурджиев известен, прежде всего, как основатель так называемого "четвертого пути", где человек представляется как вполне механическое сочетание химических элементов, и только якобы имеет шанс стать "по-настоящему" индивидуальностью — т. е. своеобразной "неделимостью", неразлагаемой цельностью натуры. В действительности Гурджиев был — и прямо говорил об этом — крайне наблюдательным гипнотизером и разработал весьма эффективную методику управления чужой психикой посредством перманентного генерирования в ней различных фобий и патологий. Не случайно в международных оккультных кругах до сих пор гуляют слухи о Гурджиеве как тайном учителе Сталина и Гитлера — можно сказать, двух главных черных магов 20 столетия.

Степанов взял от Гурджиева идею эзотерического круга посвященных как истинных индивидуумов, как бы "химически" противостоящих разлагающей кислотности механического человечества. Вместе с тем, всякая "индивидуальность", сколь бы элитарной она не представлялась, мыслилась в сухом "мамлеевском" остатке как все тот же "набор невротических доминант", уходящих в общую психопатологию рационального бытия. Поэтому рыцарское собрание очень быстро превращается в "Корабль дураков": именно так Степанов именовал круг московских шизоидов, весьма своеобразно описанный в книге "Эзотерическое подполье" Константина Серебряного — старого степановского оруженосца.

В этом опусе выводится, в частности, образ главного рулевого всего "Корабля" под кличкой Адмирал. Это Евгений Головин — литературовед, бард и переводчик, привнесший в московскую шизоидность элементы европейского "просвещения", — если под таковым можно понимать западную герметическую традицию в подаче французского философа-мистика Рене Генона, ученика популярного у оккультистов дореволюционной России доктора Папюса. Главный пафос генонизма состоит в его радикальном антимодернизме, восходящем еще к идеям противников Французской революции. По Генону получается, что человечество системно вырождается, и только возвращение к основам "примордиальной традиции" — а фактически, ультимативной диктатуре неких "посвященных" по типу римского жречества — спасет гомо сапиенса от обратной анимализации, носителем которой объявлен светский гуманизм.

В эпоху т. н. застоя для жителей СССР понятия "светский гуманизм" и "советский гуманизм" были практически синонимами, поэтому, парадоксальным образом, философский отказ генонизированных шизоидов от светского "профанического" гуманизма сопровождался активной практикой противостояния советскому гуманизму как образу жизни в целом.

"...южинцы сформировали глубоко законспирированный Черный гностический орден, стоявший на радикальных позициях валентинианства и даже более того. Все орденские таинства базировались на крайне антигуманной эстетике, близкой по духу прециозному французскому либертинажу десадовского типа: "Готовьте вселенский взрыв - вешайте гроздьями..."

- Все очень просто: человек - это монстр, в буквальном смысле слова, - любил говорить Хайдар. - Человек настолько монстроидален, настолько тотален в своей монстроидельности, что всякий намек на человеческую благость есть кричащее оскорбление духа!

При этом наиболее инфернальным регионом нашей планеты южинцы считали именно СССР, с Москвой как центром ада. Все самое отвратительное, что можно себе вообще было представить в человеческой природе и породе, собралось, по их абсолютному убеждению, именно здесь - в столице Империи Зла. Советский человек воспринимался членами ордена пренепременно как глубокий выродок, даун, просто биомусор, годящийся, разве что - по терминологии Гурджиева, - в пищу Луне. Единственный плюс пребывания в центре ада состоял в том, что именно в этой точке онтологии в наибольшей степени проявлял себя парадоксальный дух Иного, которое еще называлось Нордом.

Мировоззрение Черного ордена Хайдар представлял как мистику чистого космоса, безграничность которого обусловливает бесконечную удаленность постигающего субъекта от центра онтологии, или, выражаясь популярно, - души от бога. Этот космос, находящийся во власти демиурга, может быть преодолен усилием интеллектуальной воли к альтернативной власти. В конечном счете речь шла о "реализации" Иного, которое Хайдар рассматривал, в известном смысле, как "абсолютное отсутствие". (В.Видеман. "Школа магов").

Под именем Хайдара здесь выведен Гейдар Джемаль — известный сегодня теоретик политического ислама, написавший в начале 80-х годов, в сотрудничестве с Игорем Дудинским, фактический манифест московского антигуманизма: "Ориентация — Север". Почему север? "Потому что, — как сказано в завершающей строфе всего опуса, — в небе севера отсутствует свет". В определенном смысле, это произведение можно также считать манифестом шизоидного советского постмодернизма.

"Идея" 60-х творилась людьми подчас элементарно неграмотными, но вытянула она только благодаря тому, что была изначально ориентирована на иррациональное. Шизоиды удивительно точно почувствовали, что разум потерпел фиаско, и что для выживания в окружающем абсурде нужны совсем иные средства". (И.Дудинский. Что такое "московская идея". Первое приближение)

"Ориентация — Север" разбудила Александра Дугина — некогда близкого ученика Джемаля, который, сначала в сотрудничестве с Головиным и Дудинским, а затем самостоятельно начал разрабатывать тему "абсолютного субъекта" как посюсторонней персонализации Иного. Источник воли этого субъекта лежит за пределами человеческой экзистенции, но парадоксальным образом — как золото в экскрементах — может быть проявлен в точке максимального антропогенного кризиса, например — в Москве. Главное — найти того самого избранного, ведомого "абсолютным субъектом" (или, в терминологии Мамлеева, того, "кто на том свете главный").

Вместе с началом перестройки и распадом советской жизни на улицах страны стало появляться все больше и больше мамлеевских персонажей или приближенных к ним типажей: психов, невротиков, извращенцев, бомжей и бандитов. Крыша у всех поехала, начался долгожданный кризис Совка. Казалось, час для "абсолютного субъекта" пробил, оставалось найти, так сказать, носителя харизмы. Знакомые с мамлеевской антропологией, южинцы не стали прямо выдвигать на эту роль кого-либо из своих, но начали присматриваться к окружению: кто больше подойдет на роль общественного шамана, которым можно было бы управлять с помощью интеллектуальной воли?

Последовательно в этой ипостаси пытались видеть Васильева, Жириновского, Лимонова, Хачилаева, Лебедя, Селезнева, даже самого Путина, о провиденциальной роли которого слагает вирши французский друг Дугина, неоевразиец Жан Парвулеско. При этом Джемаль ищет сегодня партнеров в поле левого политического дискурса, объясняя им "метафизику ленинизма" в контексте велиичия ее антигуманистического пафоса: "А вы, батенька, как думали?"

Одним из побочных продуктов московского антигуманизма является дугинско-лимоновский национал-большевизм. Сущность конфликта между Дугиным и Лимоновым состоит в том, что Лимонов, как не-москвич и вообще серый совок, не может претендовать на элитарный эзотеризм круга аутентичных носителей "московской идеи", и поэтому не имеет права, так сказать, независимого экспертного суждения, его идейный авторитет всегда останется здесь ничтожным. Но что такое национал-большевизм без эзотерики "московской идеи", как не очередной филистерский банал? То ли дело — собранная вокруг Москвы Евразия! Или новый Интернационал!..