Второе письмо другу

Олег, привет!

Насколько я понимаю, в сухом остатке твоя идея сводится к тому, чтобы дебютировать в качестве независимого куратора, используя при этом конвертируемый на международных арт-биржах человеческий капитал. В условиях благоприятной конъюнктуры русской идеи (не только газовой, но и культурной) на крупнейших торговых площадках мира, такой жест представляется вполне оправданным. В последнее время мне неоднократно приходилось слышать от западных кураторов и галерейщиков о растущем интересе к культурным традициям евровостока, прежде всего — России. Главная причина — очередное осмысление русского авангарда как источника западной художественной эстетики. Причем суть явления, в данном случае, не ограничивается рамками собственно авангарда, но уходит вглубь веков — аналогично вечному интересу Европы (шире — христианского мира) к еврейскому вопросу.

В самом деле, еврейская проблематика, будучи изначально культурологически абсолютно чуждой Западу, составила в христианском формате основу фундаментальной западной постантичной идентичности. То же самое — с русским авангардом, который был порожден как бы экзистенциально чуждой Западу русской жизнью, но образовал тот самый цимес западного модернизма, без которого носителям последнего, в принципе, не о чем разговаривать. Поэтому нынче западники интересуются уже не просто русским авангардом, но его феноменологией в контексте более широкой онтологии, причем — не только культурной. Они хотят, буквально, чтобы им рассказывали забойные сказки про русский дискурс. В этом смысле мы должны опередить западных коллег по цеху, причем не обязательно технологически, но хотя бы концептуально. Как это сделали некогда русские авангардисты. Ведь от России ждут, прежде всего, именно новых концепций (нового мышления). Новым должен быть принципиальный подход к искусству, преодолевающий клише постмодернизма как художественной эстетики эпохи позднего модерна.

Если обратить внимание на парадигматику смены художественных стилей, то можно заметить периодическое чередование шизоидно-параноидальных доминант в общественно-культурном сознании: логичность романского стиля сменяет сюрреальная готика, ей еа смену приходит рационалистический ренессанс, за которым вновь следует иррационально-чувственное барокко, потом — вновь структурная строгость ампира и последующая галлюциногенная эклектика и арт-нуво, затем — конструктивизм модерна и псевдоэклектика постмодернизма, на смену которым идет холодная расчетливость хайтека. То есть мы видим, как рациональные фазы в человеческой истории сменяются иррациональными: античное здравомыслие превращается в средневековое мракобесие, затем снова возрождается гуманистическая просвещенность, а ей на смену уже спешит новый трансцентентальный обскурантизм, постмодернистскую иронию преодолевает озабоченная ее опытом новая серьезность постпостмодернизма. Я думаю, что сейчас социальный заказ как раз требует этой новой серьезности. Означает ли это конец критического дискурса и всякого стеба? Это уже личная проблема художника. Но ведь название проекта "Верю" предполагает абсолютную серьезность, или как?

В общем, здесь без собаки Павлова не обойтись. Ты только представь себе: как только люди поймут, что мыслительный процесс является всего лишь невротическим галлюцинозом, не имеющим ничего общего с первосигнальными задачами организма, серьезность всех авторитарных догм будет абсолютно вывернута наизнанку и представлена как частная форма общей патологии второсигнальной рефлексии (см. предыдущее письмо).